«Ты хочешь мёду, сын? —
Так жала не страшись…»
Константин БАТЮШКОВ
Что же случилось пятнадцать лет назад, когда крепостной десятилетний мальчик, «помещичий крестьянин», чья жизнь и судьба принадлежала своему хозяину, сумел вырваться на волю? Кто помог ему в этом? Кто дал отчаянный совет? Отец давно в могиле, матушка тяжело болеет, да и не отпустила бы его от себя. И старшая сестра бежать не позволила бы. Соседи такие же бесправные крестьяне, однако, никто из них не стал пытать Судьбу на прочность, ибо каждый знал, что жизнь крепостных соткана из гнилой пеньки, едва прикоснись – разлетится над полем одуванчиком. Но Афоня Барабанов – то ли по незнанию своему, то ли по малолетству – всё же решил Судьбу испытать. А может быть, это она его так испытала…
…Спустя три дня после празднования Дня ангела Осипова-Синклитикийского случилось событие, которого никто никак не ожидал.
«Сад садов», как мы уже знаем, охранялся круглые сутки, с весны до поздней осени, грозными сторожами с собаками – не только от диких кабанов и зайцев, но и от кротов, крыс и мышей-полёвок. Ещё от злодеев из крепостных.
А охранять в Саду было что. Кроме плодовых кустов и деревьев, в нём стояли оранжереи, полные заморских овощей и фруктов, а на Медовой поляне находился большой пчельник, с сотней ульев.
Сергей Кириллович не только вкушал мёд сам, не только угощал своих гостей или дарил друзьям-приятелям, но и продавал густой и ароматный «напиток богов» на ярмарках и рынках. Продавал, конечно, не сам, зато деньги подсчитывал самолично. Каждая тяжёлая капля драгоценного нектара превращалась для него в «медоносный медяк», и много лет подряд он знал, сколько таких звонких монет, следует выручить от проданного мёда. И если их оказывалось меньше – всех, кто работал на пчельнике, ожидала порка, да такая крепкая, что несчастные молили Бога лучше быть ужаленными всеми пчёлами со всех ульев, чем вытерпеть пытку «кошками» о трёх концах, из смолёной пеньки, или сыромятными ремнями. Причины недостачи денег барин не выяснял. Ему было всё равно – стало ли пчелиных семей меньше, мёд ли на рынке подешевел или от летней засухи пчёлы не доедали, и уж, конечно, случилось ли что-нибудь из ряда вон выходящее на самом пчельнике.
Каково же было изумление сторожей, когда утром 30 июля они застали разорённый улей. Верхняя крышка была разломана, рамка с воском и мёдом исчезли. А над садом, с гневным жужжаньем и гудом, носились возмущённые пчёлы.
Обнаружив разбитый улей, сторожа, первым делом, собрались доложить барину о столь дерзком нападении, но вовремя опомнились. Осипов-Синклитикийский выпорол бы первыми их за упущение неизвестных злодеев, и лишь только потом приказал найти злоумышленников. Поэтому, договорившись с пасечниками, сторожа решили молчать. Тем более, что лето выдалось сытое, и цены на мёд поднялись, как на дрожжах. Только вышло по-худому.
Разозлённые пчёлы молчать не вознамерились и подняли такой шум и гуд, носясь взад-вперёд над всей усадьбой, что не давали никому покоя весь день и с превеликим жужжаньем жалили всех подряд, кто попадался им на пути.
Осипов-Синклитикийский лично присутствовал на порке сторожей. А собак приказал кормить лишь раз в день, чтобы злее были. Кинут утром по косточке – и будет. Зато всю ночь бегают голодные псы по Саду, зубами щёлкают да всё наверх поглядывают – эх, умели бы летать, всех птиц сожрали бы!
Что же касается злодеев, тут Сергей Кириллович подошёл к делу посерьёзней – велел битым сторожам пройтись по всем деревенским избам и разыскать преступников.
Нашли их быстро, по указке самих бездомных насекомых, что облепили со всех сторон три деревенские избы. И оказалось, что своровали мёд трое мальчишек, во главе с Афоней Барабановым. Был он среди них самый старший по возрасту. Остальным его товарищам – Мишке и Гришке – и восьми не было.
Признались те быстро, с рёвом и соплями. Сказали, что это Афонька уговорил их украсть мёд, что сами они идти не хотели, но так как барского мёду ещё не пробовали, да к тому ж были сластёнами, оттого и пошли на преступление. Афоня же признался в том, что пошёл на кражу из-за болезни Дуняши – простыла сестра, напившись ледяного квасу, которым угощали хористов на Дне ангела.
Связали малолетних разбойников, кинули в телегу, как связку карасей, и привезли в усадьбу.
Допрашивал их сам Осипов-Синклитикийский – с пощёчинами да зуботычинами, да с выдёргиванием волос, словно не голова у них, а репа. И всё с той же неизменной улыбочкой на лице.
Один вопрос интересовал барина – как это они сторожевых собак обмануть сумели.
– Сунули куриные кости, – сказал за всех Афоня.
Не поверил барин, что продались его сторожевые псы ради куриных костей. Да быть того не могло!
– А мы давно их подкармливаем, – простодушно заверил его малец-Барабанов.
Приказал тогда Осипов-Синклитикийский высечь, как следует малолетних злодеев, чтобы запомнили сей день до самой старости.
Мишка и Гришка ужами на сковородке извивались, ревели и орали, что никогда больше в жизни не будут – ни красть, ни воровать, ни умыкать, ни грабить. Но кричи не кричи, извивайся не извивайся – свои двадцать пять плетей каждый из них всё ж получил. А после, избитых и окровавленных, прогнали обоих домой из усадьбы.
Афоня же молчал, когда его пороли, только крепче сжимал от боли зубы. За то, что не плакал и не каялся, оставили мальчишку в сарае до утра. Лишь ноги связали да прикрутили конец верёвки к кольцу в стене. Думали, до конца проучить. А вышло иначе.
Тут же в сарае, где пороли малолетних преступников, сидел сын кузнеца и сам кузнец Степан Соломин – тоже из крепостных. Голубоглазый, златоглавый.
Защищал он свою невесту, которую проиграл барин в карты своему гостю – зуевскому помещику. Продулся Сергей Кириллович крепко, и вместо денег предложил «сенную девку» Полину, что была невестой Степана.
Узнал об этом парень в последний миг, когда коляска с его невестой выезжала уже из усадьбы. Попытался её отбить, но был доставлен в сарай для дальнейших наказаний.
В этом сарае без окон, прозванном «деревенской бастилией», не только пороли, а ещё истязали изуверски. Кого к кольцам, вбитым в дубовые стены, на целый месяц привязывали, кого на дыбу поднимали, кого без одежды на раскалённую печь сажали, пальцы кузнечным молотом расплющивали. А ещё ноздри клещами рвали, так же, как любил когда-то делать «любезный Император» Пётр Алексеевич. А уж морить голодом или мучить жаждой – никто это за наказанием и не признавал, как и обливание водой зимой, в лютые морозы, до окоченения.
Велел Осипов-Синклитикийский за нападение на гостевую карету подвесить Степана «рыбиной» – то есть, связать за спиной руки и ноги, а затем, перевязав их одной верёвкой, поднять преступника над полом. И в таком положении продержать до самого утра.
Там они и повстречались – сын кузнеца и сын сельской певуньи.
Когда сторожевой слуга, что стоял от дверей снаружи, отошёл справить нужду, Степан зашептал в темноте Афоне:
– Слышь, малый, ты кто?…
– Афанасий.
– А сын чей?
– Барабановых.
– А-а-а, мамки-хористки!.. А я Степан, сын кузнеца Соломина. Развяжешь?
– Как развязать? Сам связанный.
– Главное, нож найди.
– Где искать?
– Пошарь под собой, в соломе.
Стал шарить Афоня.
– А нож откуда?
– Сидел я в прошлый раз на том самом месте, где ты сейчас. Вот и припрятал его там.
– А не отобрали?
– В сапог положил, за подкладку…
– Нашёл!..
– Цыть, малый! Сторожевой услышит… Себя освободить можешь?
– Попробую…
– Только режь осторожно! Нож вострый, как акулий зуб!
Афоня нащупал в темноте лезвие ножа и стал перерезать грубую толстую верёвку, которой были связаны ноги. Думал, что долго провозится, а вышло в одно мгновенье…
– Готов! – жарко прошептал он. Только сердце колотилось от радости.
– А теперь меня…
Пополз Афоня на Степанов голос.
– Ты наперво ту самую срежь, что надо мной…
Поднялся Афоня на ноги, нащупал натянутую верёвку, что держала Степана над полом, взялся за рукоять ножа двумя руками и стал резать. Не успел три раза пройтись туда и обратно, как упал Степан на пол и глухо вскрикнул – оказалось, что положили под ним, на всякий случай, деревянную борону, острыми сучками вверх, чтобы сено под ним периной не показалось. Когда падал – щёку сучком поранил, хорошо ещё, что в глаз не попал.
– Больно?
– Давай, малый, режь дальше…
Но Афоню уж просить не надо было. Освободил он поначалу степановы руки за спиной, потом разрезал узлы под коленями и последний узел чирканул, на щиколотке. Всё, свободен!
Только успел верёвку со Степана сбросить, ключами снаружи зазвенели, да свет сторожевого фонаря по дверным щелям гулять пошёл.
– Нож давай! – выхватил его Степан у Афони, а сам с ним в угол сарая схоронился.
Тут дверь открылась, и в «деревенскую бастилию» вошёл сторожевой слуга, посмотреть, не померли преступники раньше времени. Не успел шагу ступить, как выскочит Степан из-за двери и сильной рукой, хвать его за глотку! – тот и выронил фонарь, и глаза стал закатывать.
– Фонарь держи! – крикнул Степан Афоне. – Нам пожар ни к чему.
Подхватил Афоня фонарь, поставил к стене. А Степан лезвие ножа сторожевому под горло поднёс.
– Не убивай его… – дрожащим голосом попросил Афоня. – Детёв его знаю. Малышня на малышне.
– Не убью, не бойсь…Только ноги держи.
Навалился Афоня на размягшее тело, а Степан крепко связал сторожевого кусками верёвки.
– Ну, всё, малый, – вскочил на ноги Степан. – Бежим!..
– Куда? – испугался Афоня.
– А куда глаза глядят. Свет большой.
Заплакал Барабанов, как вспомнил, что матушка искать его будет, и сёстры будут по нему скучать. Как ни крути – один он у них помощник.
– Не реви, Афоня. Когда ещё мир увидишь? Вырастешь, женят насильно, и останешься рабом при нашем барине на всю жизнь. Не боись. Со мной не пропадёшь. Я много книг прочёл. Много чего знаю о чужих странах. И о Венеции, и об Англии, о Франции, Германии. Не одна Россия на свете! Свет поглядишь, чему-то научишься.
– А как же мамка?…
– Когда-нибудь вернёшься к ней барином. Да ещё при деньгах! Выкупишь её с сёстрами на волюшку. Пока жив человек, завсегда есть надежда. А какая наша жизнь в крепостных? Ни жизни, ни надежды… Захотел Осипов-Синклитикийский – проиграл мою невесту… И меня со свету изжить хотел. Накоси, выкуси!.. Не прощу я ему этого никогда!.. А тебе, малый, спасибо за помощь, век не забуду! Только бежал бы ты, дело говорю. Ведь забьют. А тебе жить да жить…
Последний аргумент стал для Афони решающим. Вытер ладонью слёзы и уже ровным голосом сказал Степану:
– Бежим!
Сунули в рот сторожевому кляп, погасили фонарь, сбросили с себя плащи-хламиды, дверь снаружи на замок заперли и – бежать из усадьбы. Погнались было за ними собаки, да успели беглецы через высокий забор перепрыгнуть. Лишь штанину порвал Афоня, только штанина не живое тело.
Оглянулись окрест – ночь вокруг тёмная да несколько окошек на втором этаже усадьбы светятся.
– Подожди меня на распутье, – сказал вдруг Степан. – Одно дело выправлю и за тобой следом. На дороге не стой, в кустах схоронись…
И – пропал в темноте.
Кто-нибудь из вас пробовал искать ночью дорогу, рядом с сельским кладбищем, да ещё в десять лет? Кто пробовал – знает, что такое страх. Лист с ветки упадёт, ветер зашуршит в ветках, старое дерево во сне заскрипит – а в голове уже, чёрт-те что творится, а пред глазами, Бог знает что, привидится!..
Дошёл Афоня до дороги, присел под старой липой и стал Степана дожидаться. Прилёг на траву, поднял голову к небу, а там – луна висит, словно улей Небесный, а вокруг неё звёздные пчёлы летают. Загляденье!
– Эх, Афоня-Афонюшка! Что ж ты нашу избу-то разорил? – корят его с неба. – Где жить нам теперь прикажешь да деток растить?… Ни на земле, ни в небе нет для нас места. Назвали когда-то одно созвездие Пчелой, да после в Муху переиначили! И что за польза от сего названия?… А мёд-то все любят… Чего молчишь, Афоня? Слышишь, малый, вставай!
Открыл Афоня глаза, над ним Степан стоит.
– Вставай, малый, спешить надо! Рассвет уже. Коли кинутся за нами в погоню – враз найдут.
– А ты где был? – спросил его Афоня, поднимаясь.
– Дело одно решил… – хмуро ответил Степан и суёт Афоне пироги с мясом да печенье медовое. Вкусно, сил нет! Никогда такое не пробовал.
– Где взял?
– В усадьбе. На кухне у поварихи… – ответил Степан. – Ты ешь-ешь, не подавись. Когда ещё поесть удастся.
«И, правду, – подумал Афоня, – идти долго, денег ни копейки. Как жить будем?…»
– Давай на Москву двинем, – сказал Степан, уплетая пирог.
– А может в Зуев?
– В большом городе легко затеряться. А там силёнок подкопим и – куда Бог пошлёт!..
Поспешили они вдоль дороги. Поглядел Афоня в небо – ни пчёл, ни улья. Тишина предрассветная. Край солнца привстал над горизонтом.
И вдруг позади них копыта зацокали, да колёса повозки заскрипели.
– Погоня! – сказал Степан. – Айда, в лесок.
Бросились они от дороги в гущу леса и затаились. А погоня всё ближе и ближе.
Выглянули осторожно из-за кустов, видят – цыганские кибитки это.
Перевёл дыхание Степан и говорит:
– А давай, малый, счастья попытаем. Вдруг среди цыган искать не станут.
– Боюсь я их, – признался Афоня. – Цыганы детей крадут.
– После барина нашего теперь сам чёрт не страшен. А цыганы люди весёлые! Давай руку! А то мимо проскочат…
И понеслись напрямик через лес к дороге.
«Перекрестися, ангел мой!
Тебе ли видеть домового?»
Дмитрий ВЕНЕВИТИНОВ
На следующий день проснулся Штернер поздно. Бронзовые часы в номере, в виде павлина, похожего на индюка, мелодично отбили одиннадцать часов утра. Позднему пробуждению был виной вчерашний день, полный забот и санных путешествий. В своей Германии Штернер вставал рано утром, ровно в шесть, а к семи уже приезжал в издательство. Нужно было просмотреть материалы, отпечатанные ночью – оттиски газет и книг, прочесть новые письма, ответить на них и, наконец, позавтракать двумя жареными свиными сосисками с зелёным горошком, которые превосходно готовил его секретарь Зайтц, запив чашкой горячего кофе с молоком. Это была давняя привычка, со студенческих лет.
Фридрих Зайтц считался опытным секретарём. Отцу Атаназиуса Карлу Штернеру пришлось затратить немало сил и дипломатических усилий, чтобы пригласить его в своё издательство. «Старый Фридрих» (так звали Зайтца в профессиональных кругах), кроме своей основной работы – подготовки нужных документов и переписки с авторами – знал три языка, умел править и редактировать рукописи, а иногда, когда работы было много, помогал набирать шрифт. Кроме того, убирал в кабинете директора и готовил ему завтрак.
«Старый Фридрих» никогда не обижался на шутки и дюже ловко шутил сам. Когда однажды в разговоре с отцом Атанизиус позволил себе сказать при Зайтце, что было бы неплохо завести ещё одного секретаря для скорости дел, «старый Фридрих» ему ответил: «За двумя Зайтцами погонитесь – ни одного не поймаете».
Штернер улыбнулся, вспомнив это.
Немного полежав на большой пуховой подушке с закрытыми глазами, («интересно, сколько петухов и кур нужно для того, чтобы набить её пухом?…»), затем с глазами открытыми, уставившись в лепной потолок («для гостиницы с таким названием – пятна на потолке совершенно лишнее украшение…»), Атаназиус, наконец, потянулся и тут же вскочил, как ошпаренный, босиком на холодный паркетный пол – от сильной судороги в икре левой ноги.
Вилли Вайль, их семейный врач, научил его этому приёму. Острая боль, что сжимала икру своими цепкими клешнями, мгновенно отступала.
«Наверное, от усталости…», – подумал Штернер.
Хотя судорога раз от разу появлялась сама собой, найти верную причину не составляло для Атаназиуса никакого труда. Сегодня наверняка скрутило ногу от вчерашних треволнений. Особенно в деревне.
Осторожно присев на край роскошной кровати с шёлковым бельём, которое здесь стелили, в основном, иностранцам – «давнее низкопоклонство России перед Западом» – Штернер осторожно растёр и размял икру и уже не стал ложиться, опасаясь повторения приступа. Он принялся медленно одеваться, припоминая весь вчерашний день (встречу с Татьяной, дом на Арбате, приезд в деревню) и, конечно же, в первую очередь, вспомнил избу Мелании и сказал себе в который раз:
«Нужно как можно быстрее решить все дела, ради которых я здесь…»
Одевшись в зимнее бельё, костюм и пальто, сунув ноги в шерстяных носках в тёплую обувь (Атаназиус знал, что такое «русская зима»), надел рукавицы и нахлобучил шапку.
Повесив дорожную сумку через плечо, он спустился на первый этаж гостиницы и поинтересовался, где можно позавтракать.
Столовая зала «Европейской» располагалась прямо в гостинице. Пришлось вновь снять верхнюю одежду и повесить её на вешалку.
В меню он так и не нашёл привычный завтрак который готовил «старый Фридрих», поэтому пришлось вместо двух жареных сосисок с зелёным горошком ограничиться остывшим свиным жарким с картофелем и солёными огурцами, попахивающими бочкой, запивая весь этот «изыск» холодным чаем без лимона.
После завтрака заплатив за еду в несколько раз больше, чем за две сосиски (наверное, сказывалось название гостиницы), Атаназиус вышел из «Европейской».
Погода была по-пушкински – морозной и солнечной.
У гостиницы в ожидании щедрого клиента дремали извозчики.
Заслышав скрип отворяемой парадной двери, три экипажа помчались прямиком на Штернера, чуть не задавив его троекратно.
– Куда прикажете, барин?! – прокричало извозчичье трио.
Атаназиус ошарашенно отскочил к парадному подъезду, столкнувшись с мальчишкой, стоящим неподалёку со свежими газетами в руках. Окинув намётанным редакторским взглядом их названия, он перескочил через «Зуевские ведомости», «Голос зуевской старины» и «Зуевский инвалидный листок» и остановился на «Деловом Зуеве».
«То, что нужно», – подумал Штернер и купил газету.
Вернувшись, к разочарованию извозчиков, в гостиницу, он уселся в вестибюле, в кресло у окна, и стал просматривать газету. Пропустив колонки с городскими событиями и новостями, нашёл страницу объявлений и уткнулся в неё.
«Пропала старая жилистая корова. Отзывается на клички – Милка, Машка, Верка и Катька. Редко на Стерву».
«Куплю новую аглицкую коляску, с верхом. Немецкие и французские не предлагать».
«Угнали телегу без двух колёс».
«Модная одежда для дам из Парижа: платья, кофты, юбки, туфли на каблуках».
«Продаём! Цилиндры для господ – любой высоты и всех цветов, обтянутые шёлковым плюшем, а также войлоком и клеёнкой».
«Нашли охотничью собаку – серую, в чёрных пятнах. После купания – оказалась белого окрасу».
…«Всё не то», – с досадой подумал Штернер. Он перевернул ещё страницу, затем другую:
«Зуевское посредническое агентство по продаже, покупке и аренды недвижимости Н. Н. и В. М. Самойловых».
«Сдаётся помещение под банкирскую контору, с отоплением и оборудованными кладовыми для ценностей и безопасными ящиками…»
«На Городском рынке продаются лавки каменные 2-этажные, с подвалом и мансардою. Доход – до 1.800 руб в год».
«За 130 тыс. руб. продаётся ценный участок земли в 293 кв. сажени. Часть земли занимает одноэтажный дом с мезонином и флигелем…»
«Желающие купить через контору Самойловых дом-дачу в Лесном посёлке, в получасе от Зуева…»
«В центре Зуева, на бойком месте, продаются 24 меблированные комнаты, роскошно обставленные, вместе с девицами. Всего за 12 тыс. руб…»
«На Городском кладбище продаётся место, обнесённое железною решёткою на цоколе…»
…«И здесь не то!..» – огорчился Штернер, и уже хотел сложить газету, как вдруг увидел два завораживающих слова:
«Редкий случай! За отъездом очень дешево, всего за 70 тыс. руб. продаётся дом в Карамельном переулке, 2-этажный, на каменном фундаменте, крытый железом, имеющий 10 комнат, с полной барской обстановкой. А так же с помещениями для домашней птицы и три сарая. Дом ремонта никакого не требует. Долгу нет. Более подробно узнать в конторе Самойловых».
– То, что нужно! – сказал вслух Штернер.
– Что прикажете? – вырос, как из-под земли молодой лакей.
– Это я себе… – смутился Атаназиус, но тут же спросил: – А скажи-ка, любезный, как проехать к «Агентству Самойловых», знаешь?
– Как не знать! Контора Николая Николаевича находится на улице Вишнёвой, дом нумер десять!..
– Адрес я знаю. Далёко ли ехать?
– Это за углом, – улыбнулся лакей. – Пешком пройти можно-с…
Штернер выглянул в окно. Извозчики всё ещё стояли у парадного подъезда, словно караулили иностранца.
– Где тут у вас чёрный ход? – спросил он лакея.
– Прошу за мной, – заговорщицки хмыкнул улыбчивый малый и повёл гостя за собой.
…Николай Николаевич Самойлов никогда не думал, что станет совладельцем «Зуевского посреднического агентства по продаже, покупке и аренды недвижимости». Скажи ему об этом лет десять тому назад, плюнул бы вослед и усы не отёр бы. Ни его отец – Николай Степанович, ни тем более дед – Степан Игнатьевич, не занимались ни покупкой домов, ни их продажей, ни сдачей в аренду. Дед продавал лес, отец продукты, но чтобы торговать домами-дачами, каменными лавками, участками земли, просто домами, меблированными комнатами или даже местом на кладбище – это, извините!
А началось всё с того, что женился Николай Николаевич вопреки воле отца и за это навсегда был отлучён от лона всего богатства семьи Самойловых. Бывшие друзья прозвали его за это «Николя-ни двора», а новых друзей Бог не дал. Ибо друзья познаются в беде: чем больше беда – тем меньше друзей. Но это так, наблюдение из жизни. Остался у Николая Николаевича всего один друг, и то женского пола – в прекрасном качестве молодой его жены Варвары Михайловны, которая и надоумила разнесчастного супруга заняться новым делом знаменитой в Зуеве семьи Самойловых. После того, как все драгоценности Варвары Михайловны были заложены в ломбард, а кое-какие даже и проданы, дабы не помереть с голоду, молодая супруга обратилась за помощью к своему отцу. Ибо жить с мужем, оказалось, ей не на что, а главное – негде… Однако когда Михаил Платонович узнал, что по воле своего отца его зять остался ни с чем, решил и своей дочери ничего не оставлять, кроме постельного белья, которого и стелить-то было не на что. Пришлось молодожёнам на последние гроши срочно искать крышу над головой. Тут-то и пришла к Варваре Михайловне спасительная идея, которая положила начало нового купеческого бизнеса в России, под названием недвижимость. Сняли они на последние деньги двухкомнатную квартирку в полуподвале и принялись обдумывать план будущей жизни.
Первым делом, разослали объявления по всем газетам, и вскоре новую контору стали осаждать не только молодые семейные пары, но и люди повзрослей, посолидней, с деньгами в кармане, желающие жить не как попало, а сообразно своему вкусу и на широкую ногу. Так супруги Самойловы стали посредниками между покупателями и продавцами, между арендаторами и арендуемыми.
Не прошло и года, как новая зуевская контора стала самой популярной среди населения, а спустя ещё год открыли Николай Николаевич с Варварой Михайловной сразу два филиала – один в губернском городе, другой в Москве.
Многие потом пошли по их следам, но «Агентство по недвижимости Самойловых», как было первым, так первым и осталось.
Именно сюда, в дом номер десять по улице Вишнёвой, и пришёл Штернер. И надо ж такому случиться! – прямо к Николаю Николаевичу, который именно в этот день принимал новых клиентов в своём кабинете.
…Тот, кто здесь уже бывал, согласятся со мной, что второго такого кабинета не найти – ни в Зуеве, ни в губернском городе, ни у генерал-губернатора, ни у городского головы, ни у прокурора, и уж тем более, у начальника какой-нибудь деловой конторы.
Кабинет смотрелся большим, просторным, с двумя высокими окнами – от потолка до пола. На стенах, выкрашенных в оливковый цвет, висели копии известных картин с городскими пейзажами – от знаменитых «итальянцев» до не менее именитых «голландцев».
Между окнами стоял массивный письменный стол г-на Самойлова, с крышкой, обтянутой тёмно-зелёным сукном, с двумя бронзовыми подсвечниками, пресс-папье и чернильницами, между которыми, на изящных перекладинах лежали ручки с металлическими перьями, всё активней входящие в моду. Окружали стол несколько резных высоких кресел для посетителей, с расписными спинками, на которых были изображены городские пейзажи Москвы и Петербурга. В углах кабинета высились застеклённые шкафы с дорогими книгами, в корешках с золотым тиснением, и объёмный шкаф с картотекой.
Но самое главное находилось в центре кабинета, на втором столе, который был в несколько раз больше письменного. На нём раскинулся макет города Зуева – с улицами, площадями и переулками, со всеми стоящими в городе домами и, соответственно, дворами. Все здания были искусно выточены из дерева и являли собой крошечную копию любого дома в городе, с точным количеством окон, дверей и балконов, а также печных труб на крыше.
Это было удобно для каждого клиента конторы Самойловых, кто пожелал бы купить или снять понравившийся ему дом. Благодаря сему макету, даже самый разборчивый из них сразу же понимал – в каком месте города он собирается жить и что находится рядом: храм ли, продуктовая лавка или полицейский участок.
Было это полезно и с другой стороны. Когда много лет живёшь в своём районе, даже не подозреваешь, насколько в нём красиво и уютно, ибо не окинешь единым взором расположение всех домов, повороты улиц, холмистость переулков. Благодаря же макету Самойловых, любовь к будущему дому начиналась именно здесь, в этом кабинете, да ещё с первого взгляда.
Но что мы всё о кабинете! Пора представить и самого хозяина.
Итак, был Николай Николаевич роста невысокого, телосложения крепкого, чуть лысоват, с небольшой бородкой и усами. Встретишь такого на бульваре, отведёшь глаз в сторону и сразу забудешь. А ведь сколько этаких «невзрачных» и «невыразительных» лиц встречаем мы в течении дня, даже не подозревая, что скрывается за ними, в глубинах ума! Как говорится, «не по виду суди, а по делам гляди».
Каждого клиента Николай Николаевич встречал, выходя из-за стола и раскидывая руки в стороны, обозначая этим своё беспредельное уважение к пришедшему.
Как только Штернер переступил порог его кабинета, Самойлов с радушным видом вышел ему навстречу.
– Рад! Несказанно рад вас видеть!.. – И, протягивая руку, представился: – Самойлов. Совладелец посреднического агентства.
– Атаназиус Штернер, издатель из Германии… – ответил гость, немного смущённый таким напором радушия, пожимая руку в ответ.
– Очень приятно-с!.. Прошу садиться, герр Атаназиус! – пригласил его к письменному столу Самойлов и, дождавшись, когда иностранец удобно усядется в одно из кресел, прошёл на своё место и опустился в кресло сам. – Где вы так хорошо научились говорить по-русски?
– Когда-то жил в России… – туманно ответил Штернер.
– В таком случае, внимательно вас слушаю!.. Что желаете-с? Хотите приобрести дом? Или, наоборот, продать? А может быть, снять в аренду? Есть прекрасные дома на любой вкус.
– Хочу купить большой дом, – кивнул клиент-иностранец. – И как можно быстрее, с вашей и Божьей помощью.
– Прекрасное желание! – кивнул Николай Николаевич. – Надеюсь, наше Агентство вас не разочарует. Каким домом интересуетесь? С одним этажом? Или с двумя этажами? Есть даже с тремя. С флигелем, мезонином… А может быть, у вас уже что-то есть на примете?
– Что-то есть. Только сам дом я ещё не видел.
– Где же это? – живо поинтересовался Самойлов, непроизвольно кинув взгляд в сторону макета.
– В Карамельном переулке, за 70 тысяч рублей. О нём я узнал давеча, из объявления в «Деловом Зуеве».
– Как же, помню-помню! – прищурил взгляд Николай Николаевич. – Дом замечательный! Конец восемнадцатого века. Бывший особняк директора гимназии. Иван Никодимович недавно переехал в Москву. Так сказать, «пошёл на повышение». Шутил, что не может забрать его с собой. Хотя, думаю, что и не шутил. Впрочем, сами можете взглянуть!
И, подведя Штернера к уникальному макету, взяв со стола длинную указку.
– Вот он, ваш переулок! – учительским тоном произнёс Самойлов и концом указки показал, где тот находится. – А вот и сам дом, под нумером два! – И ткнул указкой в макет двухэтажного дома, стоящего на углу Карамельного переулка.
Дом оказался, и вправду, великолепным. Двухэтажным, с хозяйственными постройками. Недалеко от центра и, в то же время, вдалеке от шума улиц, рядом с Рождественским храмом и городским парком.
– Покупаю! – тут же, не раздумывая, принял решение Штернер.
– У вас хороший вкус, господин Атаназиус! – одобрил его выбор Самойлов.
И, описав особняк в мельчайших подробностях и деталях, предложил самолично проехаться с выгодным клиентом в Карамельный переулок и показать уже на месте расположение комнат, вкупе с «барской обстановкой».
Тут дверь неслышно отворилась, и в кабинете появилась изящная молодая дама, лет тридцати, с тонкими чертами лица, без румян и белил, с выразительными карими глазами и порывистыми движениями. На ней было длинное тёмно-вишнёвое платье с узким лифом и широкими юбками; плотно обтянутые рукава носили причудливое название «бараний окорок». Чёрные вьющиеся волосы были стянуты на затылке в большой узел и увенчаны бархатным фиолетовым бантом.
Самойлов и Штернер, как по команде, поднялись со своих кресел. Лицо Николая Николаевича тут же осветилось детской улыбкой.
– Прости, Николя, – сказала дама мелодичным голосом (словно пронёсся по комнате лёгкий ветерок от бубенцов-колокольчиков), не обращая внимания на Штернера, а, скорей всего, делая вид, что его не замечает. – Я только забежала предупредить, что еду смотреть новый дом на продажу. Чтобы ты не волновался, милый…
– Познакомься, Варенька… Наш новый клиент и гость из «Германии туманной» – господин Атаназиус Штернер. – И тут же представил даму. – Моя жена, компаньон и главный советчик Варвара Михайловна Самойлова.
– Очень приятно! – галантно поклонился ей Штернер.
– Мне тоже, – улыбнулась она ему, отчего на щеках появились две симпатичные ямочки. – Вот так совпадение! Только вчера листала редкий альбом офортов Дюрера и, представьте себе, среди них нашла портрет средневекового рыцаря Атаназиуса. Уж не думала, что сегодня встречу его доподлинную копию в кабинете своего мужа. Как будто рисовали именно с вас! Вы, случаем, не из его потомков?…
– Нет… – покраснел Штернер. – Я сам по себе…
Варвара Михайловна непринуждённо рассмеялась.
– Ну, не буду вам мешать! – И направилась к двери.
– Возьми карету, – сказал ей вслед Самойлов.
– Не волнуйся, Николя, – обернулась она. – Поеду в возке. На то и зима. Верно, господин Атаназиус? – и смешливо-пристально на него так посмотрела.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.