Этот Мир обладал редкой особенностью: из него в Ортай вели два портала. Второй находился недалеко от речки и выводил за околицу Лирмы как раз напротив конюшни. А от конюшни до дома эльфов рукой подать.
Алера, не открывая глаз, помотала головой:
– Я ничего не знаю, я никуда не пойду. Мне удобно и хорошо, есть я не хочу, а хочу я спать. А давайте Рань сходит в Лирму и принесет нам от тетки мяса? И фруктов. И пирогов. И вина.
– Да, ты совсем не хочешь есть, – согласился Тахар.
– Вставай-вставай. – Элай ткнул Алеру. – У тебя вообще самая важная задача, Аль, ты деда на обед приводи. Тетка очень на нем настаивала, так мило отводя глаза и жутко краснея.
– Хобур говорит, в последнюю ярмарку в Киларе теленка видел белого.
– Да ну? Что ж не купил-то?
– На корм для птицы потратиться успел. К вечеру дело было.
– Да что ты, Анаэн, Хобур сроду до вечера в городах не задерживался! Сочиняет, небось, про теленка!
– Да зачем бы?
– А кто его поймет. – Орим пожал плечами и с удовольствием вгрызся в цыплячью ножку.
Мясо Анаэн приготовила нанизанным на палочки над очагом, где прогорали вишневые веточки. Получилось мягко и душисто, прямо само снималось с костей и запрыгивало в рот.
Весь дом сегодня пропах острыми и пряными томскими приправами, а еще – эльфийскими травками: не иначе с обедом тетка затеялась с самого утра. Дом у эльфов был светлый, очень чистый, повсюду стояли вазочки, фигурные камешки и коренья на деревянных подставках, сухие цветы в глиняных вазах, лежали вязаные салфетки и коврики.
Точнее, везде, кроме комнат Элая и Раня: те скорее походили на тролльи пещеры, чем на эльфийское жилье. Соваться к ним с метлой тетка перестала лет семь назад, решив, что если дети твердо решили вырасти свиньями – так это их Божиней данное право.
А еще была большая пристройка, которую эльфы делили как мастерскую: Элай там делал свои луки, а Рань, отгородившись занавесками и полками, мудрил с Кристаллами. Каморка Ал еры в сравнении с эльфийской мастерской выглядела образцом чистоты и упорядоченности.
Орим нагреб себе еще соленых огурчиков, блаженно вздохнул и заработал челюстями. Редко когда ему удавалось поесть сытно и вкусно: сам он, хотя и давно вдовствовал, так толком и не выучился стряпать. Алере же было интересней носиться с друзьями по округе и по Мирам, чем у печки плясать, и Орим на это слова дурного не говорил, потому как напляшется еще – женская доля известно какая. А Шисенна, эльфийка-помощница, готовила вкусно, но просто: супу сварит и каши, но пирожки вертеть не затеется и полдня держать мясо в травках не станет. Понятное дело, ее своя семья дома ждет, да и не было такого уговора, чтоб разносолы наводить в чужом дому.
Как же тут отказаться от приглашения на обед к Ана-эн? Чем порадовать пожившего человека, если не доброй едой и эльфийским вином?
Элай и Рань всегда привозили вино из Эллора, но в этот раз каким-то чудом раздобыли чуть ли не полуведерную бутыль чего-то особенно удивительного, золотистого, душистого и очень виноградного, прохладного и теплого одновременно. То ли эльфы решились ограбить погреб главного эллорского винодела, то ли им выпала редкая удача. Еще более редкая, чем покупка коровки чисто белого цвета.
Тахар, оценив размеры бутыли, утвердился во мнении, что его друзья вовсе не в качестве блудных родичей приезжают в Эллор. И что не зря они так упорно уходят от ответов, когда он задает им вопросы: знают, небось, что ответы ему не понравятся.
Прикинуться дурачком прямо сей вздох, спросить снова, при тетке? Может, она чего-нибудь и скажет по простоте душевной? Впрочем, нет. Анаэн вовсе не так проста, как можно подумать, глядя на ее радушную улыбку и вязаные коврики в доме, – она тетка мудрая и рассудительная, такие ни о чем и никогда не проговариваются по случайности.
– Главное – не давать Шагашу ни медяка, пока он всю работу не сделает, как бы ни упрашивал. И до заката тоже не давать ему ни медяка, потому как на все деньги он немедленно покупает вымороженного вина и упивается до потрясения в единый вздох. А когда он упит до потрясения, то начинает бегать вокруг таверны голышом, и выглядит это, ты знаешь, отвратно. Ладно еще, когда по темноте…
А еще Анаэн не сводит глаз с Орима и ни на какие слова Тахара не обратит внимания, даже если он заявит, что желает немедля сжечь дотла ее дом.
Заботливо пододвигая к Ориму очередное блюдо, эльфийка завела разговор про цены на скот: ходили слухи, что осенью обозы с мясом пойдут в Недру, самый северный край Идориса. О Недре мало что было известно, кроме того, что там ужасно холодно и где-то в горах спят самые настоящие драконы.
Анаэн сомневалась, что туда и правда будут возить мясо – это ж даль какая, из Ортая через Гижук, но вдруг слухи правдивы? Тогда, значит, в самом Ортае цена на мясо осенью не упадет, а напротив, взлетит до небес и будет подниматься, пока не достигнет порога Божини.
Анаэн и Орим живо обсуждали, как стоит поступить в конце лета со скотиной: то ли перерезать и насолить мяса впрок для собственных нужд, то ли перерезать и продать втридорога, то ли оставить на расплод – кто его ведает, как оно будет в следующем году.
Тахар и Алера переглянулись. И у Анаэн, и у Орима, как у почти любого другого лирмчанина, живности-скотины в хозяйстве и не было почти, а та, которая была – для себя, а не для расплода и не для продажи. Десяток кур, коза, пара поросят, которых так или иначе прирежут к зиме. Какая разница им, на самом деле, что там из Ортая в Недру повезут!
– А уже известно, что маги будут делать на полигоне, который Школа возле нас построит?
Алера исподтишка наблюдала за дедом. Интересно, он понимает вообще, что приглашение на обед – не простая вежливость? А мог бы и подумать: с начала весны это приглашение уже пятое, не многовато ли вежливости эльфийка рассыпает? Ей бы стоило, пожалуй, позвать одного Орима, без всяких детей и внуков… или нет, или не стоило бы, потому что пусть все остается как есть!
А впрочем, дед и тогда не сообразил бы ничего, наверное. Слишком он бесхитростный, чтобы понимать всякие вещи, не прилетающие ему прямо в лоб. Да и вдовствует он давно, привык считать себя одиноким и совсем уж пожившим, а ведь Анаэн моложе его лет, пожалуй, на двадцать. Вдобавок она, как бывает у эльфов с близкими эллорскими корнями, старилась медленно и выглядела намного моложе своих поселковых погодок. А эллорские эльфы, как говорили некоторые, вообще едва ли не бессмертны – на деле-то это было полнейшей чушью, жили они чуть дольше людей и не дольше гномов, но, правда, в гроб укладывались куда более сияющими.
Наверное, нужно что-то сделать. Поговорить с дедом, что ли? Или прямо сей вздох оставить их с Анаэн одних, пока тетка не совсем отчаялась? Или все-таки пусть все идет, как ему самому идется?
– … может быть, вчетвером справимся, – услышала она голос Тахара и поняла, что друг стоит рядом и глядит на нее выжидающе.
Элай и Рань, оказывается, уже маячили на пороге трапезной, а тетка заливалась румянцем.
– Да! – подтвердила Алера, выбралась из-за стола, и последовала за друзьями.
Заметила, как Тахар подмигнул Анаэн.
– Что ты им сказал?
– Что мне немедленно нужна ваша помощь в поимке бегунчика, и до поздней ночи мы будем заняты.
– Разве бегунчик вылезает засветло? Разве ему срок сегодня?
– Нет, конечно. Но твой дед этого вроде бы не знает. А тетка если и знает, то ничего ему не скажет.
Родители Тахара исчезли четыре года назад.
В Лирме они поселились после выпуска из Магической Школы, Тахар тогда только-только научился ходить. Никто в поселке не знал, откуда родом Шель и его жена, и почему-то теперь никто не помнил ее имени, только прозвище. Но в поселке очень обрадовались приезду гласного мага – такая радость только городам положена, в поселках обученные маги появляются, только если сами захотят там осесть. Так что выходило, двое магов после учебы почему-то сами попросили Школу отправить их в ничем не примечательный поселок северо-восточного Ортая – ни родни, ни друзей у них тут не было.
Шель был назначен гласником Лирмы, а его жена оказалась целительницей, очень талантливой, хотя и ужасно острой на язык. Поначалу к ней ходили только самые толстокожие посельчане или те, у кого был слишком уж трудный случай, но очень быстро стало понятно, что она помогает, всем и всегда помогает, даже в таких случаях, когда городские лекари оказывались бессильны.
Они быстро стали считаться в Лирме своими – худощавый невозмутимый Шель, его неугомонная жена-целительница и сын Тахар, копия отца, унаследовавший от матери только светлые волосы. Целительских способностей у Тахара не было, что его весьма расстраивало, зато отцовский талант передался в полной мере, вместе с отцовским же характером – донельзя упертым и въедливым, но исключительно мирным.
Через год жители поселка, кажется, вообще забыли, что эти трое жили здесь не всегда.
Никто и представить не мог, что однажды утром, много лет спустя, Тахар выйдет из комнаты и не найдет в доме ни отца, ни матери. Трапезная будет точно в том же виде, в котором он оставил ее вчера, когда родители пили вино и хохотали над какими-то листками вестей. Утром все останется так же: закрытое окно, груды пергамента, две кружки с недопитым вином. Но ни Шеля, ни его жены больше никто никогда не увидит, никто даже представить не возьмется, что могло с ними случиться, и только один из школьных магистров, старик с крючковатым носом, горько проворчит: «Я ж упреждал их от новых перемещений», но магистра никто не услышит в общем гаме.
Тахар никогда не говорил о том, что чувствует, продолжая жить один в этом доме. Наверное, пустота угнетала его, как бы он ни делал вид, что ничего такого не ощущает. Переехать из родительского дома, как не раз предлагал ему Орим, Тахар отказывался наотрез, но друзей у себя принимал всегда охотно, да и сам всегда рад был прийти в гости.
Друзья не говорили этого вслух и едва ли думали так осознанно, но именно Тахара они считали самым старшим, хотя все были одногодками. Все четверо так или иначе потеряли родителей, но только потеря Тахара, пережитая в сознательном возрасте, сделала его взрослее, серьезнее, сильнее, чем прежде.
Сегодня в доме мага пахло васильками.
Алера лежала на животе, болтая ногами и выдергивая волоски из многострадальной шкуры. Интересно, думала она, поймет ли дед, что Анаэн имеет на него виды? И что предпримет в связи с этим? Может, деду не нравятся эльфийки, кто ж его знает!
Тахар вытащил из котомки давешнюю книгу, взглядом спросил у Алеры разрешения, но та в его сторону не смотрела. Магу хотелось как-нибудь в спокойной обстановке, не спеша изучить «Сберегателей» до корки – книга зацепила. Пока они читали про всяких там ночниц и гениев, она и правда выглядела сборником сказок, как и говорил Элай, но водники ведь действительно существуют, и рисунок на странице был очень похожим. Тогда что выходит, и в Мирах призорцы водятся?
Рань ловко выхватил у Тахара книгу и уселся прямо на пол, опершись спиной на плетеное кресло. Открыл «Сберегателей», пролистал несколько страниц, выискивая, на чем в Мире закончили чтение. Уткнулся в разворот, чуть ли не касаясь носом листов, принялся сосредоточенно шевелить губами.
Тахар махнул рукой, не стал отбирать книгу обратно: успеет еще начитаться, когда друзья разбредутся по домам.
– Сдалась тебе эта книжка, – протянул Элай. Развалившись в другом кресле, эльф обстругивал маленьким ножиком толстенькую вишневую ветку, вытащенную из дровницы у камина. – Сказки же, что ты вцепился в них, как дитя малое?
– Ничего не сказки, – набычился Рань. – Ты что, водника никогда не видел? Тут вот и про хлевников есть, и про демонов еще.
Элай покрутил ножичком у виска.
– Ах, да, – «вспомнил» Рань. – Ты ж в демонов не веришь. Интересно, а они верят в тебя?
Элай скривил губы, не ответил.
Тахар с тоской потянул носом. Васильковый запах был силен, тем более – по такой жаре; если бы Сарта днем не открыла в доме окна настежь – теперь внутри была бы натуральная парилка и совершенно невыносимая вонь. Потому как орчиха, к гадалке не ходи, грохнула склянку с вытяжкой.
Вот что ты с ней делать будешь?
– Может, эти знания нам когда-нибудь жизнь спасут, – бубнил Рань. – Если мы будем знать, какие бывают демоны, чего кому надобно, от кого какой подлянки ждать…
– … то сможем всей этой ерундой до усрачки пугать детей лет пяти, – перебил Элай. – Ни на что больше эта книжица не годится.
– Тебе во всем Ортае ничто не годится, – огрызнулся Рань. – А может, вот сей вздох посреди комнаты демон выпрыгнет! Вот, к примеру, ифрит! И что тогда?
– Кто выпрыгнет?
– Ифрит. – Рань провел пальцем по строкам, пошевелил губами. – Демон-сберегатель огня. Вот что ты будешь делать, если он сей вздох из камина на тебя выскочит?
– Удивляться буду, – решил Элай. – А ты? С чувством зачитаешь ему описание его же из этой книжицы? Картинку покажешь?
– Нужно знать, с чем мы можем столкнуться, – упрямо мотнул головой Рань и вновь уткнулся в книгу.
Элай вздохнул, чуть склонил голову, оглядывая Раня, потом обернулся к Алере и к Тахару, который присел на шкуру рядом с подругой. Оба улыбались.
– Вот где он собрался сталкиваться с демонами? – спросил у друзей Элай.
Их ухмылки стали шире. Рань поморщился и перевернул страницу.
– Ну, если он будет читать ифриту вслух, тот его запомнит, – заявила Алера, перекатилась на спину, закинула руки за голову. – Ифриту приятно будет, что какой-то сожранный им эльф проявил не абы какие познания в природе самого демона. Он демонятам своим про Раня расскажет. И запомнится он демонам всего ифритского вида как самый ученый и обходительный обед.
Рань угрюмо засопел, переворачивая очередную страницу.
– Запомниться важно, – без улыбки сказал Тахар после недолгого молчания. – И к слову об этом: про бабу Наню слышали?
Друзья покачали головами.
– Так вот, она чудесное дело удумала, она теперь не хочет, чтоб ее община досматривала.
– Как так? – не поняла Алера. – У нее же нет родни, кому еще за ней смотреть-то?
– А она вот что сообразила: говорит, выберет себе названного родича, которому дом и садик отойдет, а тот взамен ее досмотрит.
– Блажит, – оценил Рань и вновь склонился над книгой.
– А желающих, однако, набежало куда как больше, чем в прежние дни, когда по общинным обязанностям ходили, – продолжал Тахар. – Ну а тут и баба нос задрала – дальше некуда, потому как во какая она всем нужная! Во как будет теперь выбирать, кто перед ней хвостом метет бойчее! А если, значит, этот выбранный названый родич будет плохо ходить за ней – так она его разназовет обратно и выберет другого.
– А поверх чтоб порхали гении, – предложил Элай. – И осеняли благодатью.
– С нее станется и гениев затребовать, – без улыбки ответила Алера. – Те, кто согласился, они или разума лишились, или совсем уж в отчаянии. Баба Наня из них душу вытрясет. И пусть ей уже больше ста лет, она ж еще крепкая старуха и разумом светлая, она еще лет двадцать протянет и похоронит штук сорок этих названных родичей. Похоронит, вот правда! Она ж сама их в гроб и загонит!
– А ведь я помню, как ты к ней за речку за пирогами с тыквой бегала, – укоризненно покачал головой Тахар. – Лет десять назад еще бегала. Чуть ли не каждый день.
Алера вздохнула. Бабу Наню она помнила с самого раннего детства: сухонькую и сутулую, очень добрую и говорливую. Платья у нее всегда были темные, а платки – яркие, и она всегда носила платки, то на плечах, то на голове, а иногда повязывала их вместо пояса. У нее были очень белые волосы, сколотые большим деревянным гребнем, и крупные уши с морщинистыми мочками, оттянутыми под тяжестью костяных серег. У бабы Нани были добрые глаза, сильный голос и крепкие короткопалые руки в мелких пятнышках.
– Бегала, да. И когда она овдовела – я ходила к ней сколько раз! Только знаешь, я по два дня потом как пришибленная была. Сиди с ней целый день да слушай, чего она тебе рассказывать будет. Я поначалу была и не против посидеть, ну что тут трудного? И бабка вроде как не чужая же. И с детства я ее знаю, и ничего плохого не скажу про нее. А как заладится языком чесать – так будто кровь пьет из меня, и еще так усмехается и приговаривает: сиди, девочка, сиди с бабушкой – а у меня аж в ушах шумит. Так вот оттого она и не хочет, чтоб ее община досматривала – тот, кто приходит по обязанности, его силком на лавку не посадишь и не продержишь там полдня. А вот если она названого родича получит, который вроде как по доброй воле – так на нем душу и отведет, а мы только будем успевать хоронить этих родичей. Или выхаживать их от мозговой горячки. Потому как пьет она из них кровь, и хоть ты мне что хочешь!
– А все равно тебе неловко, что ты к ней больше не заходишь, – припечатал Тахар.
– Нашей злыдне со-овестно, – пропел Элай. – Все скорей бежим смотреть на это диво!
Алера отвернулась, стала глядеть на стоящую на столе лампу, огонь в которой то становился крошечным, словно вот-вот погаснет, то разгорался ярко вновь.
Ну да, ей неловко. Прежде баба Наня была добрая, кормила пирогами всех поселковых детей, охотно принимала помощь по хозяйству, рассказывала всякое интересное про животных, про травы и про войну с Гижуком, а иногда даже позволяла перемерять несколько своих платков.
Пожалуй, было что-то нечестное в том, чтобы теперь думать о ней не как о доброй бабе с пирогами, а как о зловредной вдовице, которая измывается над всеми вокруг, чуя свою скорую смерть. И жалко ее было.
– Она же и правда душу выматывает, – неожиданно подал голос Элай. – Неспешно, основательно и до донышка. То ей крупу перебрать надо, то половики потрусить, то воды наносить, и оно бы ничего, только все эти надобности по пять раз переделываются, потому как иначе бабке скучно и поговорить не о чем. Вот ты делаешь, что она попросит, а она сидит тихонько, смотрит на тебя и молчит, улыбается, кивает… И только думаешь, что закончил – вот тут она рот и раззявит! Не-е-ет, не годится ту крупу сыпать справа налево, давай слева направо все переделывать. И не так тот половик трусить надо было, не сверху вниз, а снизу вверх. И не годится вода из этого колодца, потому как полвека назад за полперехода от него птичка сдохла, так что вода в нем теперь отравленная навсегда и бабкино ценное здоровье от нее испортится до самой присмерти. Так что ту воду тащи обратно и не смей выливать на ее подворье, а потом пойдешь к колодцу, который подальше, да не к тому, а который еще подальше… И так целый день, и про все, что надо сделать. Вот много добрых слов у тебя потом отыщется для бабки, а?
– Много, – кивнул Тахар, – только не добрых.
– А вот представь, как она выкрутит кишки этим названным родичам. А они отыщутся, дом-то у нее хороший, и сад, и земля – есть чем заманивать!
Тахар поскреб макушку.
– Может, она как раз успокоится. Может, ей тогда перестанет быть страшно. Я слыхал, как лекарь говорил, что Наня – бабка при полном разуме. Значит, она…
– Сосет кровь с полным пониманием, с чувством и толком!
– Думаешь?
– А что, заставляет себя, что ли? – Алера вздохнула. – Не хочу я жить до старости. Лучше помереть до того, как стану всем противна и сама себе не рада.
– Просто никто не должен быть один, – сказал Рань, не поднимая головы от книги, и все посмотрели на него с удивлением: эльфы в такие разговоры обычно не встревали.
Элай и теперь как будто не слушал вовсе, вытачивал себе из деревяшки длиннорукую фигурку, похожую на лешего.
– Никто, – повторил Рань так сосредоточенно, что можно было подумать, он читает вслух, а не говорит то, что думает сам. – Когда кто-то остается один, то ведь самое интересное – какой он, этот один. Кто знает все, что может увидеть в себе в такое время! Одиночество… меняет. Потому бабка Наня и стала вреднючей, и наша тетка потому же приглядывается к твоему деду… Страшно им. Но все ж еще корявей, и вовсе не обязательно названые родичи тебя спасут, ведь можно быть одиноким, даже если вокруг все время что-то делается, и даже если ты сам вроде как участвуешь в этом во всем.
Долго-долго после этих слов все четверо молчали и не смотрели друг на друга.
Несколько следующих дней после того ужина дед вел себя совершенно обычно, только в глазах его появился теплый огонек. Алера, отчего-то растеряв свою всегдашнюю уверенность, не решалась спросить напрямую, что там произошло и чего не произошло, а сам Орим ничего рассказывать, конечно, не стал, потому как – вот еще. Элай тоже наверняка ничего не знал, но говорил, что Анаэн все время напевает, потому едва ли стоит считать ее расстроенной. Рань, может, и знал побольше, но его почти не было видно в эти дни, даже Элай с ним мало встречался. Такое бывало, когда в кузнице прибавлялось работы: Рань приползал домой поздно вечером, молча заглатывал ужин и падал в постель до рассвета. Анаэн говорила, он забегает домой днем, но в это время не было Элая. Хотя Элаю стоило бы быть дома и хорошенько расспросить Раня о школьном магистре, который уже прибыл в Лирму и поселился в доме Суджама.
Никто из троих друзей не видел этого пришлого мага, хотя к кузнецу они то и дело заглядывали – Элай продавал ему наконечники для стрел – да и по округе они носились в эти дни немало, но встретить магистра пока не довелось. Впрочем, в таком большом поселке, как Лирма, случайно сталкиваешься обычно лишь с тем, кого встречать совсем не хочется.
Вот Рань наверняка видел этого мага, раз тот поселился в доме кузнеца, – умудриться бы еще увидеть самого Раня! Но друзья почти не вспоминали о нем в эти дни и почти не замечали его отсутствия. Из-за всех этих историй с Кристаллами, из-за своей скрытности и упертости Рань все больше обособлялся от них… а кроме того, ведь было лето!
Летом совершенно невозможно кого-то поджидать или по кому-то скучать, или сидеть в доме, или заниматься всякими скучными поселковыми делами. Трое друзей сбегали в окрестности Лирмы, в леса, на луга и на болота, где росли во множестве нужные Тахару травы и бегала шустрая мелочь, которую он использовал для зелий. Друзья караулили звездчатку на закате, собирали крушину точно в то время, когда восходящее солнце вылезало из-за горизонта на четверть, охотились за жуками-рогачами, которых непременно нужно было изловить до полудня, бродили по лугам в поисках выпавших мошковиковых зубов и охотились на гнильцов-паучат в болотистых затерях.
Они загорели, волосы их стали светлее и жестче, руки-ноги покрылись царапинами, синяками, укусами и ожогами.
Друзья свели знакомство с молодым лешаком из южного леса, и тот поведал, что старый лешак ушел в Даэли, устав от людского пренебрежения. Они носили лешаку хлеб-соль и уверяли, что дело его – нужное и почетное.
И, к большой своей досаде, они снова встретили водника, который жил под мостом, где река делала полукольцо. Водник считал, что его мама была горной троллихой, потому и сам он – наполовину горный тролль, и на правах тролля требовал за проход по мосту медяк, не то обещал натравить на село утопарей. Все посылали водника под бдыщевый хвост, потому что был он наглым, крикучим и совершенно свихнутым от старости, к тому же каждый ребенок знал, что никаких утопарей под его началом давно уже нет.
А на болотах Алера умудрилась поссориться с багником, что было совершенно не в ее привычках: упрямая и нахальная с людьми, она очень серьезно относилась к призорцам, и какая шлея ей попала под хвост в этот раз – никто так и не понял. Багник и его рой кусачей мошкары гнали друзей до границы болот. По пути Тахар обронил мешочек со стручками арника, которые успел насобирать, потому всерьез рассердился на Алеру и наорал на нее в том смысле, что как только выломает хорошую хворостину – в тот же вздох надает ей по заду.
Друзья бегали и по Мирам, могли даже остаться там на ночь, чем вызывали массу тихоньких шепотков и громких негодований местных старух. Натащили кузнецу груды кинжалов, Кристаллов и наконечников для стрел. Несколько раз чудом избежали магоновых стрел и ящериных зубов, разыскали несколько редчайших растений, которых было не найти в этой части Ортая, залечили ухо Элая, укушенное осой из лесного Мира и опухшее до того, что перекосило даже щеку.
Словом – было лето.
– Я вот не понимаю. – Тахар посолил крупу в котелке и облизал ложку. – Почему никто всерьез не занимается Мирами? Почему никому нет дела до них?
– Клинки, – фыркнул Элай. – Травки для зелий. Чем тут всерьез заниматься?
– Кристаллы, – раздраженно перебил маг. – Почему не использовать их организованно, скажи? Карты. Это ж какая возможность для магов! Изменять, усиливать, совмещать заклинания – это что, никому не интересно?
– Их мало очень, Карт. И обученные маги их не любят, хотя…
Элай осекся, но все и так поняли. Шель, отец Тахара, был обученным магом, но он и сам любил рисовать что-то вроде Карт, причем рисовал отменно, и ему удавалось придумать собственные способы совмещения заклинаний.
Тяга к экспериментам действительно была странной для обученного мага. Может быть, именно из-за этих своих странностей Шель и попросился гласником в Лирму, подальше от Школы и магического сообщества в целом? Кто его знает.
– Миры – целый пласт, который все вокруг упускают. Почему не взяться за их изучение всерьез? Мы могли бы понять, откуда они взялись, больше перенимать отсюда всяких полезных вещиц, ведь даже со здешними растениями не так-то все просто, хоть ты и кривишь нос. Почему никто этого не делает? Кажется, всему Ортаю наплевать на Миры. Всему Идорису наплевать!
– Да ладно тебе, – махнул рукой эльф. – Многим интересно. Рань вот, было дело, землю рыл, хотел выяснить, как делались амулеты для переходов. Почему этого уже никто не помнит? Порталы не так-то давно появились.
И как выходит, что размер амулетов может быть каким угодно, что камни в них какие попало, а то и вовсе не камни, а мусор всякий, но они же все равно работают…
– И почему ими могут пользоваться только младшие в семье, – добавил Тахар. – В самом деле, никого не водят в первое путешествие родители. Почему они больше не могут ходить в Миры?
Элай пожал плечами.
Так повелось, что амулеты передавались по наследству. К тому времени, когда сын или дочь были готовы к первому путешествию, родители не ходили за порталы уже много лет – и никто не знал, почему так получается. Подлетки в этих краях бегали в Миры непременно, но с годами интерес к путешествиям отчего-то пропадал и, даже если взрослые люди вдруг спохватывались, что давненько не брали в руки топора и не сносили магоновых голов, – неизменно оказывалось, что проход для них закрыт.
– Почему никто из торговцев не организует путешествий? – помолчав, спросил Тахар. – Они же хорошенько наживаются на том, что мы приносим!
– Потому что они уже наживаются на том, что мы приносим, – усмехнулся Элай.
– А ты в сундук свой давно заглядывал? У него крышка еще закрывается? Или на ней уже прыгать надо, чтоб не донесенное до торговцев поплотней легло?
Элай хмыкнул, принялся переворачивать над костром палочки с длинными полосами мяса.
– Тахар, тебе чего-то не хватает? Если бы за Миры кто-то взялся всерьез – у каждого портала торчал бы целый балаган из магов, торгашей, наемников и прочей нечисти.
И ходил бы ты сюда как на работу, и за каждую Карту подати платил. И отчитывался перед Хобуром за каждую вылазку, а он бы отчитывался перед наместником и Школой разом.
Тахар поскреб макушку.
– Пожалуй, это как раз то, что мне не нужно. Но все же неправильно как-то выходит.
Алера слушала вполуха, лениво щурясь на солнечные отблески в ветвях. Ей было хорошо. На одном из деревьев колыхалась паутина – толстая и густая, сплетенная на совесть. Темно-серый паук с ладонь размером деловито сновал по краю своей сети, не то что-то доделывал, не то просто наслаждался итогом много дневных трудов. На боках у него виднелись ярко-зеленые пятнышки.
Интересно, он ядовитый?
Этот Мир был одним из самых уютных: зеленые луга, ледяные родники, маленький лиственный лес в двух переходах от портала – излюбленное место отдыха. По пути обычно удавалось подстрелить зайца, а еще тут всегда было тепло и сухо.
Сегодня не обошлось без короткой стычки с магонами – магом и суетливым мечником. Вообще-то серокожие магоны, наделенные силой орка, верткостью эльфа и настырностью гнома, могли быть очень опасными, и друзьям не раз приходилось бесславно драпать к порталу, если магонам хватало ума сбиваться в группы или нападать внезапно. По счастью, такое случалось редко, обычно магоны начинали бежать и орать, как только видели чужаков, и пока добегали, самостоятельно ухекивались до состояния полной небоеготовности.
Тахар рассеянно плел какое-то заклинание, между его пальцами медленно сгущался рваный серый клок. Алера перевела взгляд с паука на мага, прыснула и села. Тахар вздрогнул и обернулся.
– Между прочим, сегодня утром встретил в лавке сына бывшего егеря – как там его зовут?.. Не помню. Надутый такой, расстроенный. Говорит, не смог прыгнуть в Мир вчера.
– В который? – вяло спросил Элай.
Просто так спросил, ему было наплевать на егерей, их сыновей и всяких неудачников, которые не в силах пройти через портал.
– А вот в этот самый. А потом в тот, что у реки. И еще в пару. Ему проход закрылся.
Алера пожала плечами, выдернула травинку с пушистой метелкой, повертела в руках.
– Чушь. Он же младше нас года на три, с чего бы ему хода вдруг не стало?
– Вот и мне интересно, Аль. А ему интересно еще больше. Ворчал на свою подружку: мол, все зудела и зудела, что мало времени ей уделяет, а потом, небось, порчу навела.
– Ну конечно, – усмехнулся Элай. – Нельзя порчей портал запечатать.
– Нельзя, – согласился маг. – Только в Миры он больше не ходок.
– Может, она ему амулет подменила, – без особой уверенности предположила Алера.
Друзья посмотрели на нее, одинаково выразительно подняв брови. Подменить амулет, который хозяин всегда носит на шее, да чтобы тот не увидел разницы? Так же легко, как поменять местами руки с ногами.
Тахар растянулся на траве, прищурился на яркое синее небо, просвечивающее сквозь кроны деревьев, потом покосился на Алеру. Та, задумавшись о чем-то, разглядывала Элая. Маг частенько ловил подобные взгляды, обращенные на эльфа, и все не мог решить, кроется за ними что-то особенное или нет. Наверное, кроется, раз больше ни на кого она так не глядит!
– Зачем вообще людям нужны Миры, на самом-то деле? – заговорил Тахар. – Почему мы ходим сюда? Поваляться на лужайке и поесть мяса можно в лесочке возле Лирмы, но мы не ходим в лесочек валяться, мы ходим сюда, и когда что-то стрясется – мы убегаем сюда, отгораживаемся порталами от того, что снаружи. И когда не случается ничего, мы все равно сюда премся. И еще изучаем нехоженые Миры, кладем на это кучу времени. Кровь проливаем, зубы теряем, Элай вот уха чуть не лишился, а если бы у него был хвост… Почему мы это делаем? Другие люди – почему? Что здесь есть Мирах такого, чего нет в Идорисе?
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.