Ао терпеливо слушал разговорчивого старика. Вообще-то, вопрос был задан про смокинг. Пока непохоже, что Айину суждено получить ответ на свой вопрос. К тому же, он плохо понимал, о чем идет речь. Для него смысл фразы «научиться любить жизнь» прозвучал подобно тому, как научиться получать удовольствие от жизни или довольствоваться малым, судя по благоустройству здешних обитателей. Дожон радовался тому, что имел. Ао подавил в себе жалость. Не хотелось оскорбить чувства нового клиента. Тем более сумма, на которую тот был готов купить любовь, взывала к уважению. Только бы скорее получить ее.
– Спешите любить, молодой человек, жизнь так коротка. Спешите! Если только у вас есть для этого достаточно храбрости… – тут Дожон опомнился и заговорил тише.
– Каждое утро я надеваю этот смокинг, потому что это мой лучший костюм. Каждый мой день – величайший праздник, и я должен встречать его достойно.
– Двадцать граммов в корзинке, под фруктами, – тихо сказал ему Ао. Все-таки старики утомляют.
– Обнимите меня и похлопайте по спине, – сказал Дожон.
Еще одна причуда старого наркомана. Айин передал ему фрукты и обнял, позволяя таким образом выразить себе благодарность. Дожон незаметно сунул ему в карман пиджака конверт с деньгами.
– Я их пересчитаю, когда буду один, если там не хватает, мне придется вернуться, – в полголоса предупредил его Ао.
– Не придется, там ровно восемьдесят тысяч крупными купюрами.
– Вы, должно быть, состоятельный человек, раз можете позволить себе за раз потратить столько денег, – сказал ему Ао на обратном пути. – Почему бы вам не подыскать место для отдыха получше?
– Вовсе нет, – улыбнулся Дожон, любуясь пролетевшей мимо бабочкой. – Мы скинулись вместе с другими здешними обитателями. Собственно, они меня и посвятили в эту новую жизнь. Вернее, в ту необыкновенную, чудесную жизнь, которую я раньше не замечал. Раньше мы заказывали больше… одного из нас с нами уже нет.
Ао внимательнее пригляделся к пожилым людям, пытаясь угадать, кто из них употребляет вместе с Дожоном.
– А впрочем, ерунда все это, – снова заговорил загрустивший было старик. – Нечего бояться и переживать из-за смерти. Странное дело: мы живем в мире, где каждый готов променять свою жизнь на клочки бумажек. Зато как мы боимся смерти! Да, нужно спешить жить. Не когда-нибудь, а прямо сейчас. Пусть даже и в доме престарелых. И это жизнь. И здесь тоже можно любить. Не забывай мои слова, дело говорю. Богатство – оно здесь, внутри, – он похлопал себя по груди. – Я же вижу вас насквозь, юноша. Деньги, конечно, всем нужны. Но будьте осторожны, а то и себя ненароком продадите. А нужно это вам?
Не будь у Дожона денег, не нашлось бы для него и одной дозы любви, но Ао промолчал: не хотелось спорить. Старик ему нравился, несмотря на испытание сентенциями. В отличие от остальных доживающих свои дни пожилых людей, он хорошо выглядел и, кажется, действительно наслаждался жизнью. В глазах его порхала радость, способная украсить целый сад увядающих человеческих жизней.
– Удачи, вам, Ао! Удачи! – на прощание сказал ему Дожон Партенс.
Отчего-то наркоторговец поверил, что пожелания были искренними. Затем с удовольствием пересчитал деньги в конверте. Дожон не обманул: сумма была верная. Ао понадеялся, что старик проживет еще долго.
Айин свернул в узкий переулок, заканчивавшийся тупиком – красной кирпичной стеной и сваленной к ней грудой мусора. Развернулся проверить, не наблюдает ли кто за ним. Нет, в переулке он был один. Чуть присел и одним прыжком перемахнул двухметровый забор. Экзоскелет наделил искусственной мощью его ноги и помог смягчить приземление. Теперь, если сотрудники ОБЛ следили за ним, они остались по ту сторону забора.
Вскоре Ао поднялся через телепорт на Ф-станцию, парившую между двумя небоскребами. С тех пор как Бессмертные открыли человечеству секрет устройства квантовых телепортов, они стали естественной частью повседневности. Жаль только, небожители продолжали хранить тайну, как перемещаться на более масштабные расстояния. Очевидно, они регулировали научный прогресс в соответствии с уровнем необходимого контроля.
Ао дождался нужного ферротрама – передвигавшегося по воздуху вагона, который отталкивался от собственного магнитного поля и набирал любую высоту в пределах атмосферы. На самом деле, гравикары тоже обладали возможностью подниматься над землей гораздо выше, если их переоборудовать соответствующим образом, но для сохранения безопасности это было запрещено городскими властями. Если говорить об общественном транспорте, то лишь ферротрамы со специально обученными пилотами имели право летать по городу среди небоскребов.
Когда ферротрам совершил посадку на станции, Ао невольно отвернулся: мельтешившие на корпусе вагона рекламные ролики досаждали с паразитивным упорством. Раздался характерный звук открывавшихся дверей, и спешившие пассажиры внесли его в вагон.
Сразу после того, как ферротрам свернул за небоскреб, открылся чудесный вид. Солнечные лучи струились водопадами на шпилях и куполах богатых домов Центра, реки опоясывали город, словно аксессуары модных брендов, а небоскребы выстроились в шеренги, подобно стенам солдат, не то защищая прибежище горожан, не то держа их в неволе. Ао, как и остальные пассажиры, уделил внимание живописной картине, но ровно настолько, насколько она соответствовала его модели представлений о красоте. А представления у венерианцев были практически идентичные, навязанные нэйронетом.
Красота не обладала властью над Ао, кроме той, что часто выдают за природные инстинкты животного, не проникала в него трансцендентной мелодией, знакомой лишь сердцу. Он с презрением окинул взглядом пассажиров. Они казались унылыми, скучными, усталыми. Почти все сидели с пустыми глазами, уставившись в нэйросферы. Те же из них, кто был этой возможности по каким-то причинам сейчас лишен, за неуплату, например, смотрели в окна, бросая друг на друга незаметные робкие взгляды.
Ао посчитал: сейчас он едет продавать еще семнадцать граммов любви, и к вечеру у него уже будет восемнадцать тысяч пятьсот идий. За один день он заработает столько, сколько некоторые из них получают, вкалывая день и ночь. В ферротраме среди бедняков он уже чувствовал себя богатым.
Да, он нарушал закон, пошел против сложившихся в обществе устоев. Единственное, на чем держится порядок и мир, – страх наказания. Следовать Закону предписано Бессмертными, и таково было желание народа, за неимением собственной воли. Ао знал, что случается с теми, кто впал в немилость держателям власти: ему случалось наблюдать выходные казни. Но он не боялся. Он верил в свою правоту. Если бы эти крохотные, прятавшиеся в нэйронете люди чуть осмелели, если бы они уверовали в безнаказанность, они непременно поступали бы так же. Так называемое цивилизованное общество плевало бы на все законы и нормы морали со всех этажей грандиозных бизнес центров, только бы удовлетворить свои желания и потребности. В сущности, все они были просто трусами. А если его поймают, как же они будут рады! Его осудят в унисон.
С отвращением Айин повернулся к окну.
Если всего за один день ему удалось заработать столько денег, а дальше – он был уверен – будет только лучше, то скоро он купит гравикар и выбросит всех этих никчемных людей из своей жизни навсегда. Ему нужен более изысканный круг общества, где он вдоволь насладится богатством и превосходством над простаками. И лишь отсутствие этого богатства его отрезвляло и спускало на землю. Сознание того, что он не может сиюминутно заполучить все то, чего достоин, бесило. Нужно набраться терпения. Следующий его клиент обещал стать особенным.
12
Анита Гердская жила в большом особняке в Центральном районе Виены. Наконец-то стоящий клиент! Ао с некоторым беспокойством ощупал внутренний карман пиджака: любовь была на месте. Раньше ему уже доводилось несколько раз проходить мимо и любоваться просторной лужайкой перед высоким белым домом в несколько этажей с внушительными колоннами и статуями. Наверное, там живут какие-нибудь аристократы, всякий раз думал он. Поговаривали, что за домом у них есть фонтан, где плавают атласные лебеди.
Наркоторговец был слегка взволнован, когда снова увидел обрамленные золотом ворота. Ему захотелось посмотреться в зеркало, удостовериться, что он достаточно хорошо выглядит для общества по ту сторону изящных прутьев. У входа его остановил сторож. Ао сказал, что ему назначено и в доме его ждут. Сторож в элегантной парадной форме сообщил о прибытии гостя кому-то из жильцов по нэйронету. Пришелец не вызвал у него доверия, и он пропустил его с долей сожаления, будто впускать подобных людей ниже его достоинства. Айин постарался не придавать значения взгляду сторожа, который высказал ему все о его положении в обществе. В конце концов, это был всего лишь сторож, не более чем прирученная псина, как бы она ни пучила глаза. Он еще научит уважать себя сброд вроде него.
Из дома навстречу ему вышел молодой лакей в черном костюме с давно застывшей вежливостью на лице. Руки его были обтянуты белыми перчатками, как это заведено у прислуги в богатых семьях – в знак уважения к хозяевам. Лакей проявлял чрезвычайную учтивость, хотя, как и сторож, быстро определил, что гость незнатного происхождения и даже не из богатых. Улыбаясь ему самой стеклянной из вежливых своих улыбок, он провел Ао в гостиную, где размещал гостей для случаев, подобных этому. От чая Айин отказался.
Наркоторговец старался выглядеть невозмутимым, но убранство дома его поразило. Между этажами лавировали механические лестницы с гигантскими вазами. В каждой комнате, мимо которой он проходил, располагался метеоритный камин. В коридорах раскинулись иллюминирующие ковровые дорожки, внушительные люстры принуждали с восхищением запрокидывать голову. Каждая вещица, каждая деталь здесь дышала богатством, и Ао дышал вместе с домом, словно и сам наполнялся роскошью. Он почувствовал гордость от пребывания в этом, по меркам привыкшего жить в однокомнатной квартирке человека, дворце.
Гость приземлился на мягкий диван за журнальным столиком. Со стен на него смотрели картины, видимо, повешенные здесь специально, чтобы занять ожидающих. Его внимание привлекло изображение одной прелестной девушки. На вид ей было не больше двадцати лет. Нежные черты лица ее казались невинными и притягательными. Сквозь полотно картины Ао ощутил головокружительный запах ее белоснежной кожи. Девушка сидела на стуле, аккуратно сложив руки на коленях, и создавала впечатление примерной, послушной девочки, а на губах ее играла еле сдерживаемая насмешливая улыбка. Ао показалось, что она и вправду вот-вот рассмеется.
Его внимание привязалось к портрету не только потому, что девушка была прелестной, но и из-за контрастного отличия с другими портретами на стенах комнаты – вероятно, членов семьи Гердских разных поколений. Те были важными и напыщенными. В каждой картине выпячивался один и тот же значительный и властный характер, независимо от того, кто был изображен: юноша или женщина, старик или мужчина. Всем им была привита идея – показать достоинство и значительность каждого члена семьи Гердских. И она удалась, если бы не затаенная улыбка девушки. Улыбка была настоящей и с легкостью обличала фальшивость портретов окружавших ее родственников.
– Вижу, вас заинтересовал мой портрет, – отвлек Ао искристый голос. – Здравствуйте, Ао Аийн.
Девушка с картины стояла перед ним, протягивая ему руку и с озорством глядя в глаза. Она была точь-в-точь как на портрете, только кожа ее не казалась столь совершенной, но оттого притягивала только сильнее. Легкое, обшитое серебром платье сидело на ней с такой естественностью, что создавалось впечатление, будто она вовсе без него.
Ао охотно пожал ей руку в ответ.
– Здравствуйте. Вы, верно, Анита Гердская?
– Да, вы угадали, – сказала ему Анита, но затем поморщилась. – Только не называйте меня Гердской, пожалуйста. Раньше у нас была другая фамилия, но папа решил сменить ее сразу, как мы совершили перелет на Порт-Венеру и обосновались здесь, в Виене. Хотя мне тогда было двенадцать лет, я предпочитаю оставаться… – она сделала паузу, решая, говорить ему или нет свою предыдущую фамилию, – просто Анитой. Не буду забивать вам голову – это длинная история.
– А с какой планеты вы прилетели? – спросил заинтригованный Ао.
– Мой папа – раканец. Разве вы не знали?
– Нет.
– Тогда вы, должно быть, не знаете моего отца и чем он занимается! – с почти детской радостью воскликнула Анита.
– Верно, не знаю, – сказал Ао, гадая, к чему столько радости.
– Конечно, откуда вам знать! Значит, вы из того мира, где люди толкаются в воздушных жестяных банках. Я давно хотела на них покататься, но отец мне не разрешает. Он говорит, что мне там станет дурно: на богатых людей там смотрят как в зоопарке.
Она с удовольствием заметила, что ее непосредственность задела Ао, и потом добавила:
– Вот зануда, да?
– Я действительно не знаю, кто ваш отец, – повторил Айин, угадывая в своем невежестве выгоду быть ей интересным. Она, очевидно, привыкла, что все вокруг интересуются только ее отцом и относятся к ней через призму его значимости, – но, если вы хотите прокатиться на ферротраме, то я знаю прекрасный маршрут, откуда видна вся Виена. Внутри «летающей жестянки», может, и не очень комфортно, но вид из нее бывает восхитительный. Я знаю один роскошный маршрут и мог бы вам как-нибудь его показать. Впрочем, вас, наверное, не отпустят, – усмехнулся Ао.
Анита вспыхнула, но тут же совладала с эмоциями. Он вздумал ее дразнить? Так просто она не доставит ему удовольствие.
– Так что вы нашли в моем портрете? – вернулась она к началу разговора. – Вы выглядели чрезвычайно заинтересованным.
– Да, я действительно в нем кое-что нашел, – до этого момента Ао не отрывался от ее озорных глаз и только сейчас снова перевел взгляд на портрет. Он опасался, что его находка оскорбит аристократку, но портрет говорил обратное. Ему почудилось, будто теперь сразу две Аниты просят озвучить его мысли – живая и с картины. – Возникает впечатление, что ваш портрет пытается сдержаться от смеха над другими портретами и тем самым, мне кажется, даже выставляет их на посмешище.
На секунду все озорство покинуло ее. Ао заподозрил, что сейчас на него обрушится поток критики, но затем дух ребячества к ней снова вернулся, а вместе с ним и оценивающий взгляд сменился уважением.
– Вы меня раскусили. В этом и заключалась идея картины. И вы пока единственный из моих гостей, кто осмелился сказать об этом вслух. Обычно говорят что-то вроде, – и она стала перечислять, изображая голоса: «ах, какая она прелесть!», «вы точно цветок, Анита», «улыбка вам к лицу, Анита, улыбайтесь всегда, как на картине» и т. д.
– В награду за вашу честность, – продолжала она, – я скажу вам по секрету, что эту картину написал один из величайших художников – Эрон Эмегретте, и она стоит больше, чем все остальные картины в этой гостиной, вместе взятые. Но пока я жива, ценника на ней не будет. Эрон написал ее для меня в качестве подарка, а я позировала ему в качестве шутки. Превосходно получилось, правда?
– Правда, – согласился Ао. Он действительно так считал.
– Вы не знаете Эрона Эмегретте? – спросила Анита, заметив, что имя художника не произвело должного впечатления.
– Знаю, – сначала вздумал соврать Ао, но, пока быть правдивым оказывалось выгодно, он решил уточнить. – Вернее, я знаком с его работами, к сожалению, очень поверхностно, но я о нем много слышал. Хотя, если честно, я довольно далек от мира искусства.
– Для человека, далекого от мира искусства, вы достаточно к нему внимательны. А главное – вы способны быть в нем правдивым. Правдивость делает искусство настоящим, – сказала она так, словно кого-то цитировала. – Правдивость в искусстве – удел сильных людей, остальные занимаются притворством и потаканием.
Разговор об искусстве снова сделал ее серьезной и даже слегка взволнованной, как решил Ао, на пустом месте. Как часто Анита колется? Может, она была влюблена, когда позировала для портрета? Возможно, искусство для нее – средство любовной связи с этим художником, Эроном, и потому имеет особую значимость.
– У нас в доме есть галерея. Некоторые картины я сама выкупала у художников с разных концов света. Приходилось искать их по всей Миросфере! – мечтательно сказала она, будто этого еще не было и только должно произойти. – Хотите посмотреть?
Пусть Ао и не имел особого интереса к творчеству художников, он и не подумал отказываться. Ему хотелось осмотреть здесь каждую комнату и узнать ее тайны, которые, к слову, могут оказаться очень полезными. Они поднялись в галерею, расположенную в одном из залов на втором этаже.
– Только у нас не очень много времени, – предупредила она его по дороге. – Отец обещал вернуться к вечеру, и лучше бы вам с ним не встречаться.
Ао не спросил, почему. Он догадывался: дело тут не только в скрытой цели его визита, иначе их встреча не состоялось бы в доме у Гердских. Деликатность не позволила ему уточнить настоящую причину.
Галерея протянулась на несколько залов, где размещались скульптуры и артефакты с других планет. Анита обходила их стороной, обращая внимание гостя, в основном, на картины. Хотя говорила в основном Анита, беседа обоим доставляла удовольствие. Девушка рассказывала о картинах, и диковинные пейзажи с других планет вдруг захватили Айина. Он даже представлял, что Вселенная может быть настолько причудлива, хотя не раз исследовал космос через нэйронет.
Особенно его впечатлил «Лунный океан». На этой картине изображалась бескрайняя водная даль, на первый взгляд, мирная и успокаивающая. Но чем больше Ао в нее вглядывался, тем более странные видения находили его среди волн. Моряки, что осмеливались отправиться по Лунному океану в плавание, редко возвращались. Он обладал психотропными свойствами, и путешественники уже сами отождествляли себя с океаном и оставались в нем навсегда, испытывая при этом изощренное блаженство. Из-за этой причины Лунный океан привлекал самоубийц со всего мира. Ао погрузился в картину и, кажется, начинал понимать тех, кто хотел остаться с волнами навсегда. По словам Аниты, смотреть на эту картину слишком долго опасно: она способна вызывать психические расстройства. Девушка поспешила отвести его в сторону.
По большей части, они останавливались перед картинами Эрона Эмегретте. Ао понравился Аните, потому что с ним она могла говорить о возлюбленном. Пусть она говорила лишь о его творчестве, этого было достаточно. С каждой картиной Эмегретте у нее была связана какая-нибудь история в пределах творческой жизни художника, но Ао понимал, что скрывается за ее словами.
Любовь запретна, и разлученные влюбленные порой испытывали невыносимое одиночество, обостренное еще и тем, что были вынуждены скрывать свои чувства от окружающих. Секретность – разумная и оправданная мера предосторожности, ведь если о них узнают, то осуждения и проблем с полицией не миновать. Ао тоже не мог полностью избавиться от некоторой предвзятости к своим клиентам, но он боролся с самим собой, стараясь не смотреть на них как на больных и зависимых наркоманов. Они должны стать для него инструментами возможностей. Их следует уважать. По крайней мере, делать вид.
Было что-то трогательное в том, с каким чувством говорила Анита о каждой картине Эмегретте. Девушка все больше проникалась к Ао взаимной симпатией. Ей был необходим человек, с которым она могла говорить об Эроне, пусть и таким, завуалированным в полотнах, способом.
Айин слушал ее с удовольствием по иной причине. Ему льстило внимание этой богатой девчонки, особенно после презрительного взгляда сторожа и мраморной вежливости лакея. Для таких случаев на вырученные деньги наркоторговец впоследствии решил купить несколько дорогих костюмов. Венерианцы и без того уделяли внешности претенциозное значение, а тут еще вставал вопрос о его финансовом благополучии.
Кроме того, слушая ее и вставляя собственные краткие реплики, Ао все больше проникался мыслями и надеждами, перерастающими во вдохновляющую уверенность, что он не ошибся и любовь станет для него пропуском в высшее общество, где он сможет найти союзников для борьбы за «бессмертие».
Время пролетело слишком быстро. Ао, опасаясь встречи с отцом Аниты, напомнил ей, что вечер уже скоро, и они оба с сожалением вынуждены были расстаться.
– Если бы я знала, что вы окажетесь столь интересным собеседником, я бы заказала у вас больше любви! – сказала она, прежде чем они вышли из галереи.
– Зато, когда она закончится, будет повод встретиться еще раз.
Ао вытащил из пиджака сверток с наркотиком и вложил ей в руки.
– Верно, – обрадовалась она. – Я подумаю насчет ферротрама и вашего грандиозного маршрута.
Она передала ему конверт с деньгами и выразила надежду на скорую встречу. Ао заверил ее, что она непременно состоится. На самом деле, Анита в любой момент могла попросить отца достать специальное разрешение на индивидуальный полет в гравикаре прямо над городом. Ферротрамы не представляли для нее никакого интереса.
На обратном пути Айин не обратил на сторожа внимания, напрочь позабыв о его существовании. Тот, заметив, какой у гостя при этом довольный вид, почувствовал себя вдвойне оскорбленным. Сначала Ао хотел отправиться в магазин стройматериалов и купить лазерный выжиг, чтобы проделать в полу платформу для тайника, но визит к Гердским навеял ему иное настроение. Со свойственным ему порой легкомыслием он снова отбросил то, что следовало сделать уже давно.
У него возникло какое-то смутное, как будто знакомое чувство, хотя впервые оно проявилось столь отчетливо. Он сам не мог его себе объяснить. Каждая деталь окружающего мира вдруг стала особенной и требовала своего выражения. Улочки Центральной Виены ожили, затанцевали под невидимый музыкальный ансамбль, а он стоял в самом его центре. У всего здесь был собственный мотив, своя история, эмоция, оттенок, тайна. Крикливые шляпки девушек – охотниц на моду, шумные кареты с вытянутыми наездниками, кривляющиеся Блюстители Мод, соперничавшие в пышности усадьбы, глянцевый небосвод – у каждого объекта он находил нечто новое, какой-то иной смысл, другой язык. Они хотели ему что-то сказать, но Ао их не понимал и не понимал себя в тот момент.
Отдавшись этому чувству, он вдруг испытал потребность взять кисть и передать на холсте загадку улицы, по которой он неспешно шагал. Увы, отдаться вдохновению он не успел. Мелодия красоты оборвалась: его окликнул чей-то голос.
Ао обернулся.
К нему подошел коротконогий БМ в летах и с важным видом потребовал Модную Книжечку, где собирался записать замечание по поводу внешнего вида. Сначала Ао подумал, что это ошибка. Сегодня он специально надел свой лучший костюм, зная, что ему предстоит заехать в Центр.
– Вид у вас сияющий, а вот ваш костюм будто сшит на фабрике по производству фартуков. Где вы такой взяли? Такое уже лет десять не носят! Да, мода порой возвращается, она подобна колесу времени, но черед вашего костюма еще не наступил и, надеюсь, еще наступит не скоро. Я вынужден написать вам замечание в вашу книжечку, подайте ее сюда, пожалуйста.
– К сожалению, у меня ее сейчас с собой нет…
У Блюстителя Мод расширились глаза от изумления. Ао даже не успел договорить, как ему пришлось выслушать поучительную речь о важности сохранения стиля и атмосферы Центра, где состоятельные люди платят налоги, в том числе и за эстетику. Устав о соблюдении панорамы улиц Центрального района написан не случайно, а такие, как он, Ао, наплевательски относятся к благоустройству собственного города. Потому он будет оштрафован в размере 1000 идий, и еще 1000 за отсутствие книжечки.
Ао, сохраняя внешнее спокойствие, сказал, что он бедный студент и что он тотчас сделает книжечку, если БМ его сейчас отпустит, но уговоры были бесполезны. Пришлось заплатить. БМ взял деньги в полной уверенности, что хитрец его обманул, только бы не получить замечания в книжечку. Многие так и делали. Ао был одет не совсем по моде, но все же с развязной элегантностью. БМ видел, из какого проходимец вышел дома, поэтому и проявил к нему интерес.
С тех пор как Айин переехал в Виену, он был уверен, что уж ему-то никогда не придется опускаться до столь унизительной процедуры. Он вспомнил следователей ОБЛ, рассевшихся у него на диване, под которым лежал тогда и лежит до сих пор чемодан с любовью. Чего им стоит в следующий раз прийти с орденом на обыск и заглянуть под него?
Айин с поразительной неблагодарностью испытывал звезду удачи. Наконец-то он осознал ее урок. И сразу поблагодарил Блюстителя Мод за внимание и даже чуть было не дал еще 1000 идий, но вовремя опомнился и помчался в строительный магазин за инструментами. Странное чувство после общения с Анитой в галерее исчезло. Остался только след – желание прикоснуться к чему-то прекрасному, который Ао вскоре тоже потерял. Но сердце его запомнило, ведь оживают не только улицы.
13
Ао получал заказы почти каждый день. За пару недель он заработал порядка 60.000 идий. Прежде у него никогда не было столько денег, и если бы он не побывал в доме у Гердских, то возомнил бы, что уже разбогател.
Почти все клиенты принимали его с преувеличенным радушием. Им хотелось наладить с ним доверительные отношения, чтобы иметь возможность приобрести любовь по первому же требованию. Но однажды произошло событие, ставшее исключением.
Один обустроившийся в Центре богач, Форин Арв, торговец популярной сети магазинов одежды, пригласил Ао к себе в дом, чтобы купить у него сразу 1000 граммов любви. На эту встречу наркоторговец надел сшитый на заказ костюм за 36.000 идий и туфли за 15.000. Под впечатлением от самого себя он полагал, что дороговизна костюма придает ему солидности.
Дом Форина Арва был не очень роскошен по сравнению с домом Гердских. Правда, Ао не успел толком ничего рассмотреть. Форин встретил его лично и сразу провел к себе в кабинет. Он не предложил гостю сесть, зато уселся сам за беспорядочно заваленный голограммами письменный стол и грозно посмотрел на Ао. Его черные волосы блестели. Видимо, он красил их, потому что уже начинал седеть и опасался насмешек. К седеющим людям венерианцы, как и к другим проявлениями бедности и старости, относились с бескомпромиссным презрением.
– Как же я ненавижу любовь! – не очень любезно начал Форин.
Он был мрачен – под стать своему кабинету, где свет падал лишь из окна, к которому он сидел спиной. Его лицо пряталось в тени и походило на морду толстеющей летучей мыши. Ао решил, что прозвучала какая-то нелепая шутка, и старательно рассмеялся. Смех его оборвался почти сразу после того, как он прочел на лице Форина искреннее отвращение.
– Я рад, что мы с тобой встретились, наркоторговец. Раньше любовь заказывала моя жена. Втайне тратила мои заработанные честным трудом деньги на эту грязь. Когда я, добросовестный гражданин, заключал с ней брачный контракт, то и подумать не мог, что эта… – тут он сжал кулаки и с трудом сдержал ругательства. – Что она опустится до такого уровня! Она потащит нас всех на дно, мою семью, мое будущее, мое состояние! Все, что я строил, все, к чему стремился с ранних лет, она готова променять на следующую дозу!
– Тогда что вам от меня нужно?
– Молчать! Слушай меня внимательно, наркоторговец, и не перебивай, когда говорят старшие. Я работаю всю свою жизнь. Своим честным трудом, связями и нажитым имуществом я сделал для Венерианской Империи больше, чем ты, наркоторговец, можешь себе представить. И мне омерзительно видеть, как падальщики вроде тебя процветают, оскверняя все то, ради чего я работаю.
Чувство гражданского долга, в основном, проявлялось у венерианцев за счет страха перед Законами Бессмертных и неуверенности, какую люди неосознанно скрывают, повторяя за другими. Патриотизм такого человека, как Форин, вероятно, означал только то, что у него имелся здесь какой-то личный интерес. Он был амбициозен и мечтал о настоящей власти. А если в обществе узнают о пристрастии его жены к любви, то политическая карьера Форина закончится, еще не успев толком начаться. Кроме того, все его связи будут разорваны. Разумные дельцы стараются держаться подальше от тех, кто оглашен позором, чтобы не компрометировать себя. Вдобавок, Форина ожидают расходы на защиту и подкупы в суде, ведь подозрение также падет и на него.
– Попадись ты мне, наркоторговец, при иных обстоятельствах, я бы не стал тратить на тебя время. Тебе повезло, что в дело впутана моя жена!
Тут он сделал, паузу собираясь с мыслями. Он уже давно обдумывал слова, которые собирался сейчас произнести. Ао повезло, что Форин умел сдерживать эмоции, иначе из кабинета вышел бы только один из них.
Жена Форина, Карин Арв, была молода и относилась к жизни с трепетом огня. Расчетливый муж ей казался скучным. Правда, это не мешало ей пользоваться его богатством – иногда даже чуть больше дозволенного. С тех пор как она попробовала любовь, ее затаенная страсть, не способная пробудиться с Форином, и жажда приключений нашли новое выражение в ее похождениях. Прежде рассудительная и коварная, она стала непредсказуемой, сгорающей в пожаре чувств и позволила в один ужасный для мужа день разоблачить себя. Страшна была не сама измена, а то, при каких обстоятельствах она произошла: в дело был впутан презренный наркотик. Опасаясь за свою репутацию, Форин решил накупить жене побольше любви (наивно полагая, что 1000 граммов ей хватит чуть ли не навсегда) и отправить ее куда-нибудь подальше с Порт-Венеры, откуда пересуды его не достанут, а благодаря количеству наркотика ей не захочется скоро вернуться. Он выиграет время до выборной кампании, а после найдет способ окончательно задушить неприятную историю.
Карин не расстроилась. Раньше она могла только мечтать о том, чтобы взять безумное количество любви и уехать от мужа, от всех окружавших его зануд и от скучной, бессмысленной жизни куда-нибудь в прекрасное местечко, где она будет счастлива и вольна поступать, как ей вздумается. Форин обещал высылать ей определенную сумму денег, чтобы она ни в чем не нуждалась и, главное, не вздумала возвращаться обратно. Пользуясь случаем, Карин потребовала отдельный счет на дополнительные расходы. Дополнительными расходами был ее любовник, которого она намеревалась взять с собой.
– С этого момента, если моя жена попытается связаться с тобой, наркоторговец, не смей продавать ей ни одного грамма! Я буду сам заказывать любовь, если понадобится, и выдавать ей определенное количество, чтобы контролировать ее болезнь. От тебя мне требуется молчание и соблюдение уговора. Как видишь, я заказываю у тебя любовь сразу в больших количествах, твоя выгода здесь очевидна.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.