Следователь Андрей Евгеньевич Маков прикатил на Смоленскую, припарковал машину к полицейской Ауди с мигалкой и поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру не заперта, он вошёл и увидел своих помощников – грузного, розовощёкого капитана Дорофеева и высокорослого, изящного лейтенанта Хмелёва. Ему рассказали, зачем они здесь: позапрошлой ночью в этой квартире покончил с собой двадцатишестилетний сотрудник оранжереи Малеев. Как выяснилось, жил один, увлекался наркотиками и, по словам матери, «таял на глазах». Она отдельно проживала с младшей дочерью и тремя внуками. Часто приезжала к сыну, умоляла его одуматься, начать лечение, но безрезультатно. А тут целых два дня не могла дозвониться. Всполошилась, перенервничала, и когда приехала, увидела сына мёртвым – из травматического пистолета он выстрелил себе в висок. Прочитала на столе короткую посмертную записку, где он «от всей души» благодарил маму за то, что дала ему жизнь, и просил прощения за свой поступок. Она позвонила в скорую, и когда та примчалась вместе с полицией, увидели её без сознания на полу. И повезли в больницу. А сына в морг.
– Ничего удивительного, – сказал лейтенант Хмелёв и окинул Макова беспечным, ребячливым взглядом. – Наркоманы однолюбы, им легче расстаться с жизнью, чем с наркотиками.
– Графологам отослали? – спросил Маков, разглядывая скромное убранство двухкомнатной квартиры. Всё обычное, столы, кровати, в каждой комнате по шкафу. Окна без штор и занавесок, старинные венские стулья, а под батареей две ржавых гантели.
– Да, нашли его блокнот и отправим вместе с запиской, – сказал Хмелёв. – Но и мы, вглядевшись в почерк, поняли, что рука одна и та же. Вы то зачем сюда? По-нашему, дело не сложное, накропаем рапорт.
– Не доверяет нам, – усмехнулся Дорофеев.
– Не в этом суть, зачем ерунду городить? Просто по долгу службы позвонил подполковник. И не только это. Ещё он таким образом готовит вас на повышение.
– Нет, я думаю, решил, что дело сложное, а тебе он в таких случаях больше благоволит.
– Лишние слова, не одобряю, – поморщился Маков. – Блинов, понимаешь, не дали поесть.
– Сочувствуем, но я тоже не завтракал, – сказал Дорофеев.
– Я вообще не завтракаю, – сказал Хмелёв. – Я всегда плотно ужинаю, поэтому завтрак пропускаю.
– А как же насчёт мудрого предписания: «Завтрак ешь сам, обедом поделись с другом, а ужин отдай врагу?» – спросил Дорофеев.
– Подобная мудрость для толстяков. А я, как видите, изящен и светловолос. В университете МВД Прожектором звали.
– Ещё хорошо, что не лазером, – не удержался Дорофеев, полагая, что ехидный коллега намекает на его комплекцию. – Ты всегда так изящно себя нахваливаешь. Как женщина. У тебя женский ум.
– Спасибо за комплимент, буду соответствовать. Я думаю, женский ум отличается от мужского так же, как женская грудь от мужской. В нём больше жизненного, животворящего.
– О-ох-хо-хо! – рассмеялся Дорофеев. – Андрей, ты слышишь? По-моему, наш коллега собирается менять пол и готовит…
– Ничего он не готовит. Просто являет нам с тобой человека с аналитическим складом ума. У него большое будущее.
– Спасибо, Андрей Евгеньевич. Вы нашему коллеге объяснили это в двух словах. А мне пришлось бы потратить часа полтора, не меньше.
– И это, несмотря на аналитический ум?
– Всё, друзья, завершаем встречу.
Они вышли на лестницу. Хмелёв замкнул дверь и сказал, что передаст ключи матери в больницу. Маков поинтересовался, куда они сейчас.
– В отдел. Ты с нами? – спросил Дорофеев.
– Обойдётесь, у меня выходной.
– Да, и блины. Ох, давненько я блинов не кушал.
– Поехали, жена много напекла.
– Спасибо, но придётся в другой раз, – облизнулся Хмелёв и вскочил в машину.
Андрей Евгеньевич сел в свой Фольксваген и вырулил на проспект. Поначалу думал о самоубийце, у которого не сложилась жизнь из-за пагубной страстишки. О его матери, которая на исходе лет лишается последних сил в переживаниях за сына. Ещё слава богу, что у неё дочь и внуки, есть о ком заботиться и любить. Это в случае, если свалившееся горе её саму не загонит в могилу.
Но вот его мысли вернулись к себе, к Женьке и Кате, что росли каждый месяц по сантиметрам и радовали своими безмерными успехами. И тут же в сознании возникало красивое, с недавних пор раздосадованное лицо жены, которое вызывало у него не чувство радости и прочности жизни, как прежде, а скорбь и обиду за её необдуманное поведение. Суть беды в том, что у Марины, как ему казалось, возник так называемый служебный роман, который и привёл в смятение чувства обоих… Летом, в разгар проклятой ковидной пандемии, когда в городе ежедневно тысячи людей заболевали этой заразой, мать Марины – Анастасия Ильинична, которая не так давно похоронила мужа и жила одна, предложила привезти ей в Новосибирск Женьку и Катю. Она ужасно соскучилась по внукам и желала заполучить их на непродолжительное время. Так и сделали. Марина в начале августа полетела с детьми на родину, оставила их там до сентября и вернулась. Но до сентября не получилось – бабушка сама тяжело заболела. Передала внуков дальней родственнице и позвонила в Петербург: срочно забирайте.
В то же утро Марина и Андрей решили, что полетит Андрей. Без проблем купили электронные билеты с маршрутными квитанциями туда и обратно. Она поехала на работу и, созвонившись, встретились в аэропорту. Андрей направлялся к входу в аэропорт, когда рядом с ним затормозила Тойота, и он увидел в ней Марину. Она и водитель вышли из машины, и Марина представила его:
– Мой сотрудник Артём Григорьевич Воробьёв. Узнав, что я тороплюсь в аэропорт, вызвался отвезти. Без всяких метро и автобусов, за что ему большое спасибо.
Это был смуглый невысокий парень лет тридцати пяти, в белых кроссовках, узких джинсовых брючках, рубашке в разноцветную клетку и светлой ветровке с множеством карманов на молниях. Его не стриженные много месяцев, а может, и лет, тёмные, крашенные «под каштан», волосы забраны в массивную кичку на макушке, похожую на вторую, только маленькую, голову. Большие серые глаза смотрят внимательно и как будто ждут какого-то приказа.
После регистрации на рейс они остановились, чтобы попрощаться, и к ним подошёл сосед Андрея и Марины по этажу – розоволицый, упитанный Павел Сысоев. Он работал в мясном отделе ближнего к ним магазина «Лента», и они не только часто видели его за прилавком, но и покупали курицу и мясное филе. Поинтересовался, кто и куда летит, полюбовался кичкой Воробьёва и сказал, что он и сам только что проводил отца в командировку. И предложил Марине подбросить её домой – он тут на машине. Марина поблагодарила и отказалась – ей необходимо вернуться на работу.
Попрощались. Андрей улетел. Через день вечером вернулся с детьми. В аэропорту взяли такси и покатили домой. А когда вышли из машины, встретили Сысоева. Увидев Андрея Евгеньевича, тот отозвал его в сторонку и по-дружески сказал:
– Я вот кумекаю, говорить тебе такое щекотливое дело или нет, но всё-таки надумал сказать. Вчера утром, сидя в машине и ожидая дочку, чтобы самому отвезти её на спорт, увидел, как из нашего подъезда вышла твоя жена и этот, с кичкой.
– Т-ты не ошибся?
– Нет, Андрюша. У меня есть все основания так говорить. Их ни с кем не спутать. Кому другому я бы не сказал. А говорю тебе, так как давно уважаю.
– Сможешь подтвердить, если придётся?
– Безупречно. Из уважения к тебе. И что ты с ней теперь сделаешь?
– При чём тут она? Тут не она, тут судьба виновата.
– Чья судьба?
– Моя, конечно. С ней и буду разбираться.
– Ну-ну, конечно. Если она позволит. Интересно ты устроен.
– Ладно. Дети ждут.
Андрей Евгеньевич посмотрел на Катю и Женьку, и пошатнулся от неприятности, которую услышал от Сысоева.
– Па, идём! – позвала Катя и первая направилась к подъезду.
– Да, Катенька, я с вами, – сказал он, идя вслед за дочерью и сыном. Поднялись в лифте на шестой этаж. В квартире бельё на сушилке и работающий телевизор – уходя, жена не выключила его.
Когда она вернулась после работы и, радостная оттого, что видит сына и дочку, бросилась их обнимать, Андрей Евгеньевич сжал губы и ушёл в другую комнату. Хотелось пойти и отнять детей, чтобы она не пачкала их, не оскорбляла своим прикосновением. Но сдержался. Где-то глубоко в сознании ещё была мизерная надежда, что Сысоев, если не соврал, то ошибся, приняв другую пару за тех, о ком он сказал такую грязь. Но злая обида брала своё. И почему-то вспомнилась их первая встреча много лет назад на борту теплохода, что вёз их на остров Валаам. Оба они студенты, он юридического факультета, питерский парень, она экономического, сибирячка. Солнечный день, голубое небо, синяя вода Ладоги… Большие карие глаза Марины, её негромкий смех и нарастающая радость, что они вдвоём, что уже вместе…
– А где наш папочка, почему не с нами? – услыхал он голос жены. – Расскажите, как долетели, хорошо ли было у бабушки?
Андрей Евгеньевич вышел к ним, стал слушать.
– Хорошо было, – сказала Катя. – Каждый день пели песни и ели мороженое.
– И в зоопарк ходили, – добавил Женя.
– Каждый день? – пошутила мама.
– Нет, два раза. Мне там рысь понравилась, – вскинул руку Женя. – Хвостик такой маленький, даже нельзя помахать. И ушки с кисточками. Нам бы такую!
– А мне понравился тигр. Большой, красивый и не страшный. В общем, как на моей вышитой картине. Смотрел на меня и улыбался, будто уже давно меня знает.
– А как вам бабушка? Понравилась?
– Ну да, – сказал Женя. – Она песни поёт лучше всяких артистов. Обещала к нам приехать.
– Да, теперь её очередь – подтвердила Катя.
– Обязательно приедет, – сказала мама. – Но что-то папа молчит. Устал с вами за дорогу?
Он не хотел участвовать в разговоре. Держался так, будто ничего не произошло, и всё идёт, как раньше, как было всегда. Боялся, что не сдержится и рявкнет на жену как на изменницу.
– Как долетели, Андрюша? – спросила она и положила руку ему на плечо.
– Хорошо долетели, ты же видишь. С ними общаться одно удовольствие. Катя такая развитая, столько всего знает.
– Да, читает много. И хорошие книги. И мы с нею часто беседуем на различные темы. И учителя у неё отличные. Помнишь, их классная сказала, что, если дело с учёбой и дальше так пойдёт, она вполне может стать кандидаткой на золотую медаль. Столь ответственные слова просто так не произносят.
– При чём тут медаль? – не выдержал он. – Катя только в шестом классе, и не нужно ей дурить голову медалями.
Марина отошла, озадаченно посмотрела на мужа.
– Да, – всё-таки ты устал, – сказала она. – Сейчас покушаем и на отдых.
После ужина дети отправились спать. Марина стала гладить бельё, настороженно поглядывала на мужа, который смотрел что-то по телевизору, не включив звук. Он же в это время думал о том, к чему приведёт разговор на столь чувствительную тему, как измена. Главное – дети. Если разрыв, с кем они будут? Если с ним, полбеды. А если с матерью?
– Тебя что-то беспокоит? – не выдержала она.
– Есть одна закавыка, – сказал он, не оборачиваясь. – Какие у тебя отношения с этим… Шариковым?
– Не знаю я никакого Шарикова.
– Или как его? Что с тобой провожал меня в аэропорту.
– Воробьёв, что ли? Только тише, пожалуйста, дети спят.
– Да, он самый.
Марина отставила утюг, рассмеялась:
– Что значит, какие? Служебные, вместе работаем. Почему ты спросил?
– Мне Сысоев поведал, что видел, как утром вы вместе выходили из нашего подъезда. Поставь утюг на подставку, а то пахнет палёным.
– Ну да, ночевал у нас. Поссорился с женой и попросился переночевать. Спал в гостиной на диване. Я сама тебе хотела сказать.
– И всё?
– А что ещё? И как всё это понимать? И ты в силу своей профессии ведёшь расследование? В чём-то подозреваешь?
– Не только я, но и Сысоев.
– Неужели ты думаешь, что, если у нас кто-то переночевал, то обязательно с двусмысленной целью?
– Так было или нет?
– Не было, Андрей. И не могло быть. Тебе не в чем укорить меня. И скажи этому ублюдку… нет, сама скажу. И дам по морде. Бескорыстный сплетник и осведомитель.
Андрей выключил телевизор и встал.
– Ты права, Сысоев дерьмо. Он не знает Шекспира. Великий классик где-то устами своего героя говорил: «Не обманут тот, кто не знает, что его обманули». А Сысоев вскрыл обман.
– У Шекспира не совсем так. У него: «Не может быть обманут тот, кто сам не хочет быть обманут». Но оба они – хоть брось: и Сысоев, и твой Шекспир. Недаром наш Лев Николаевич Толстой ни во что не ставил этого любителя остренького.
– Толстой сам гений. Он может так о другом гении. А я, не вдаваясь в подробности, вспомню его сонет:
Заботливо готовясь в дальний путь,
Я безделушки запер на замок,
Чтоб на моё богатство посягнуть
Незваный гость какой-нибудь не мог.
А ты, кого мне больше жизни жаль,
Пред кем и золото – блестящий сор,
Моя утеха и моя печаль, —
Тебя любой похитить может вор.
В каком ларце таить мне божество,
Чтоб сохранить навеки взаперти?
Где, как не в тайне сердца моего,
Откуда ты всегда вольна уйти.
Боюсь, и там нельзя укрыть алмаз,
Приманчивый для самых честных глаз.
– Да, красиво перевёл Маршак. Мы с тобой давно знаем эти стихи. Но запомни: я не алмаз, меня нельзя похитить. И даже купить. Я собака, которая никогда и ни за что не предаст своего владыку.
Андрей и сам не заметил, как внутри у него стало что-то меняться, теплеть и разливаться по всему телу. Он не знал, откуда это вдруг возникшее тепло, пока не понял, что от жены. Точнее, от её слов, которые заставляли думать, что не могла столь умная и развитая женщина позволить себе недостойный поступок. Однако спать в их комнату не пошёл. Сказал, чтобы она постелила ему в гостиной.
– Я действительно устал за дорогу – туда и обратно, – сказал он. – В особенности, обратно.
Теперь, сидя в машине, он думал о том, что надо сдержанно вести себя с женой – в доме дети.
Ранним утром Виктор перед выходом из дому решил поговорить с Любой, но она была в ванной. Родители последний раз в этом сезоне уехали готовить дачу к зиме, и вернутся только вечером. Он слонялся по квартире, подыскивал и тихонько произносил нужные слова, чтобы как можно убедительнее разговаривать с женой, но всё не находил. И даже сомневался, что такой разговор нужен именно сейчас, когда она занята не тем, чем занят он. Но боялся, что, если не поговорит сегодня, то уже и вообще не поговорит. Дождавшись, когда Люба выйдет из ванной, позвал её в комнату, сели на диван. Посмотрел в розовое после ванны лицо жены, чуть склонил голову к плечу и ласково улыбнулся. Взял и поцеловал руку.
– С лёгким паром, любимая! Ты прекрасно выглядишь! – сказал он глаза его засветились от радости.
Люба давно не слышала от него подобного обращения и насторожилась. Погладила жёлтый халат на груди, стала ждать.
– Красивая, зрелая осень пришла – глаз не отвести. Дождики, солнышко, всё нам в усладу, представляешь? А деревья нынче какие! Что ни утро, всё золотистее и золотистее. Будто по ночам их расписывает невидимый нам талантливый… нет, гениальный художник. Тебе нравится осень?
Вкрадчивый тон, ласковые слова мужа сулили нечто новое, ранее им непроизносимое. Можно было смолчать и подождать других речей. Но Виктор ждал ответа, и она сказала:
– В общем, да. Хотя, когда затяжные дожди и город без неба, то бывает зябко и неуютно.
– А помнишь классику: «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей…»
– Да, в школе проходили.
– Пушкин, конечно, титан, только с чего он взял, что в октябре на ветвях уже последние листы? Я вчера пригляделся – почти все листы на месте. К тому же красоты неописуемой.
– Так ведь у нас только первые числа октября, а может, он писал свой стих в последние.
– Хорошее, точное замечание. Прямо в сердцевину. Животворящая природа меняет времена, а вместе с ними и всё, что нас окружает. И все мы придаём этому большое значение.
– Да, конечно. Только, я уверена, что самим временам абсолютно всё равно, придают им значение или нет. Они идут себе и пускай идут. Для них у нас есть разная обувь и одежда.
– Хороший ответ, ценю. Я вообще, высокого мнения о твоих мыслительных способностях. Иногда мне кажется, что ты окончила не один университет, а, минимум, два или даже три. У тебя широкий диапазон и могучая опора на эрудицию. Я думаю…
– Витенька, ну что ты всё вокруг да около? Говори прямо, что ты хочешь сказать?
– Ух, какая нетерпеливая. Тебе сразу и всё выложи в готовом виде. Но, как ты сама понимаешь, для серьёзного разговора нужен небольшой разбег. Или разминка, чтобы чётко подготовить и сохранить мышцы и дыхалку для интенсивной и длительной работы. Меня этому на протяжении всей нашей совместной жизни учил мой спортивный отец. Ты согласна?
– Согласна, хорошее наставление.
– Вот и я говорю. Среди многих достижений человечества есть такие, что способствуют созданию уравновешенной, деятельной жизни. Здесь и культура, и спорт, и наука, и многое другое. Например, медицина. Ей дано приходить на помощь тому, кто в ней позарез нуждается.
– Например? – посмотрела она в глаза. – С тобой что-то не так?
– И со мной тоже. Но прежде всего с тобой. Теперь сделай глубокий вдох и ещё более глубокий выдох. Тебе не кажется, что нам пока ещё рано становиться родителями?
– Даже так? Обижаешь, милый, – заставила она себя улыбнуться. – А когда ты предлагал выйти за тебя, думал об этом?
– О нет! Честно говоря, нет. То есть, женатому быть хотелось, это факт. Но и в голову не приходило, что нужно будет возиться с пелёнками и распашонками, сосками и колясками. Честно говоря, я плохо представляю себе меня, толкающего по многолюдной улице детскую коляску. Этакий разгуляй папаша питерского разлива.
– И что ты имеешь в виду?
– Повременить. Скажем, отложить на пару-тройку лет, а там взвалим на себя родительские обязанности. И под руку вдвоём покатим наш кабриолетик в светлое будущее. Клянусь моей незапятнанной жизнью…
– Ты в самом деле? – спросила Люба и застегнула верхнюю пуговицу халата, словно бы ей вдруг стало холодно. – Ты с Ирой и Николаем советовался?
Виктор поджал губы и недовольно сказал:
– Ещё чего! У меня своя сообразиловка. Мне их советы и прочие наставления ни к чему. И не понимаю, зачем такие шутки?
Люба прошлась по комнате, остановилась у окна. Внизу детская площадка, крошечный мальчик в синем комбинезоне с трудом взбирается на красную горку. Рядом мама, помогает ему преодолевать высокие ступени.
– Чего ты молчишь? – подошёл он. – Сейчас, насколько я знаю, легко освобождают…
– Полно, Витя! – перебила она. – Тебе не кажется, что это стыд и унижение? Впервые я подумала, есть ли у тебя сердце? Я замечала, что ты остываешь ко мне. Хочешь, чтобы я подала на развод?
– И куда потом? К мамульке в деревушку Линяево?
– Может быть. Для тебя она только деревушка и только Линяево. Хотя, когда мы были в ней, ты восхищался её красотами. А для меня родина. Не сомневайся, не пропаду.
– А ребёнок?
– И ребёнка воспитаю, можешь не переживать. Прости, пожалуйста, но ему не нужен такой кисляй!
– Я так и знал, – вздохнул он. – Люба, не заводись и не становись в позу обиженной. Ты изумительно красивая, но при этом какая-то слишком не смелая. По-видимому, нет у тебя решимости сделать что-то неординарное, «выйти из себя», показать своё…
– Всё ясно, дорогой Витенька. Но вот что я тебе скажу. Не нужно меня дробить на мелкие части. Я такая, как есть. И не собираюсь рассыпаться перед кем-либо. Даже перед тобой. Особенно в той теме, которую ты столь ясно и бессовестно обозначил.
– Ну, чудачка! Я ж хочу, как лучше, как подсказывает мне моя душа. Ты посмотри, какая обстановка. Одна Украина чего стоит. А ковид?! В какую страну и в какое время мы выпустим своего ребёнка? Ты думаешь, он обрадуется и скажет нам спасибо?
– Полно, Витя, не надо. Ты, желая ему пользы, собираешься его убить. И что ты будешь думать потом?
Он сел на диван, локоть поставил на колено, подбородок на кулак – типичный роденовский мыслитель. И продолжал настаивать:
– Конечно, женщину украшает сдержанность и расчётливость. Но не до такой же степени! Распусти члены, посмотри на жизнь с другой стороны бинокля. И увидишь, что абсолютно всё на самом деле меньше, чем тебе кажется. В том числе и наше предполагаемое отцовство-материнство. Разве я глупости предлагаю?
– А я предлагаю другое. Пускай он родится, поживёт с нами, посмотрит на нас, а мы на него. И если в тебе сохранится его неприятие, мы уедем к маме.
Виктор повертел головой и отчего-то быстро-быстро заговорил:
– Ты удивляешь меня своим непониманием. Я же не против него родившегося и подрастающего. Я же за то, чтобы отложить на несколько лет само рождение.
– Нет, Витенька, не сомневайся. Я отлично всё понимаю. Ты не столько против ребёнка, сколько против меня. Но неужели ты думаешь, что я могу отважиться и пойти… Даже не знаю, как это выговорить. Боже, как мне жаль, что у нас такой разговор. Лучше бы не начинали. А ты представь себе, что вот он родился. И растёт. И похож на тебя и немножко на меня. И радуется, что у него есть мы с тобой, папа и мама.
– То-то и есть, что не имеешь ты желания вести разговор на серьёзную тему, – сказал он и встал. – Ну, как хочешь., в данном случае ты хозяйка положения. И, поскольку ты против, убеждать не буду. Словом, решай сама. И не сердись, у нас всё ещё впереди, – он посмотрел на часы. – Однако пора. А у тебя прошу прощения.
Он ушёл.
Чтобы не расплакаться, выпила стакан воды. Позвонила Ира, спросила, как дела. И тут же стала говорить о своих делах – о нескончаемой работе, прытко растущих ценах в магазинах, и, главное, о том, как она себя чувствует в «интересном положении».
– Представляешь, всё время хочется селёдки с картошкой. И дома, и на работе, и в транспорте. Иногда ем, но чаще запрещаю себе. Николай подозревает, что наш будущий сын станет капитаном дальнего плавания – любит солёное. А что у тебя с этим?
– Нет, всё нормально. Думаю, как будет дальше. Такое беспокойное время. И наши никак не могут договориться с этими. Всё думаю, родятся дети, а что их ждёт? Какая жизнь, если всё так шатко?
– Любочка, не бери в голову. Захотят жить по-человечески – поладят. Коля говорит, что, бывало, и не таким вставляли мозги и этим вставят. Не сомневайся.
– Лихо ты, – рассмеялась Люба. – Если бы от меня зависело, я бы тебя главным начальником страны поставила.
– Так ставь, не подведу. Уж если мы с тобой в себе деток комплектуем и готовим их на выход, то и со страной как-нибудь управимся. Что называется, не боги горшки обжигают.
– Ладно, оптимистка, не задавайся. Кто-нибудь со стороны, послушав наш разговор, подумал бы, что мы слегка того. А может, и не слегка. Давай о чём-нибудь другом.
– И я того же мнения. Коля недавно мне говорил, что у него с Виктором какие-то разногласия. Они теперь почти не общаются. Это при том, что раньше и дня не могли прожить друг без друга.
– Не знаю. Мой молчит. Хотя, да, раньше всё время вспоминал Николая. А теперь перестал.
– Может, слегка поостыли? И мы с тобой частично отняли их друг у друга. Надо вчетвером встретиться. Хочешь, у меня?
– Давай у тебя. Но, полагаю, они сами разберутся. Наше дело думать о другом. Всё, пока. До следующего контакта.
Люба убрала телефон и стала собираться на работу.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.