– Ты может и переживаешь, а маме точно наплевать. Дядя Олежа прав, я дикая, и это из-за той жизни, которой мы живем. Я хочу жить как все другие – нормальные люди. Гога, больше всего на свете я хочу быть нормальной, как все. Я догадываюсь, что там, за пределами нашего затворничества есть другая жизнь, где дети ходят в детский сад, ходят всю жизнь в одну школу, и не имеют кучи документов на разные имена.
– Давай все обсудим с мамой и что-нибудь придумаем, все вместе найдем какой-нибудь выход.
– Ты и сам знаешь, что ради меня мама не будет менять свою жизнь. Просто отпустите меня.
– Как ты собираешься жить? Нет, правда, как ты будешь жить? Одна? Ты во многом несамостоятельная, ты не сможешь даже жилье себе найти, потому что тебе его никто не сдаст и не продаст без родителей. А сейчас вообще все ужесточилось, социальные службы лезут везде как тараканы. Сама ты не сможешь, поверь мне. Дэ, я очень люблю тебя, ты это знаешь, но поверь, одна ты не сможешь. Тебя рано или поздно просто сдадут в детдом, ты этого хочешь?
– Нет, – грустно сказала я.
Я начинала понимать, что Гога прав. Он приводил мне разные доводы, законные, те, по которым я хотела жить. Выходило что закон совсем не на моей стороне, так мне тогда казалось. Мы долго разговаривали, Гога объяснил мне что такое закон, и почему мы не живем по нему, объяснил что такое деньги и как они зарабатываются, и то что мы выбираем для этого незаконный способ. Я наконец поняла почему мы всю жизнь убегали. Гога рассказал мне о настоящем положении вещей, и мир показался мне очень враждебным местом.
– Ты хочешь быть нормальной, но ты теперь понимаешь, что жизнь очень сложная штука. Одной быть очень тяжело, тем более ты и правда еще не в том возрасте чтобы противостоять этому миру в одиночку.
– Гога, я очень хочу хотя бы доучиться в одной школе, – говорила я, вытирая слезы.
– Мы что-нибудь придумаем, – говорил Гога, обнимая меня, – я тебе обещаю. Ты же мне веришь?
– Я только тебе одному и верю.
– Ты доучишься в одной школе, я в лепешку разобьюсь, но это у тебя будет. Не плачь доченька.
Гога часто называл меня дочерью, но только когда мы были с ним одни, маму это раздражало.
Через полтора месяца мы вернулись в Москву. Был июль и до конца лета мы поселились в частном доме в Серебряном бору. Соседний дом был Дяди Олежи, это он договорился со своим соседом, чтобы тот сдал нам дом. Мама изначально была против, но Гога настоял, объясняя это тем, что Олег будет рядом и поможет ввести меня в курс жизни, раз мама не в состоянии, а самому Гоге нужна в этом помощь, так как я девочка и ему неудобно разговаривать со мной на некоторые темы. А Олег как врач не стеснялся никаких разговоров, да и сам предложил это.
Тогда я познакомилась с семьей Дяди Олежи. Его жена тетя Марина была актрисой и практически никогда не выходила из роли. Она играла в одном средненьком московском театре, актриса она была тоже средненькая, хотя сама считала себя чуть ли не гением. Однажды, лет десять назад она снималась в каком-то русском сериале про ментов, роль у нее была второстепенная и спустя пять серий ее героиню убивали. Она ждала следующей роли в кино, ходила на пробы, но брали ее только в рекламы без текста, да и то нечасто. Она мечтала о Голливуде и все время говорила, что это из-за Олега она не стала великой актрисой. Что ради него и дочери она практически «похоронила свой громаднейший, богом данный талант». Эта фраза звучала почти каждый день.
Она была на семь лет старше Олега, но возраст ее был величайшей тайной, и она сама говорила, что ей тридцать с хвостиком. По дому она расхаживала в красно-оранжевом пестром халате в турецких огурцах, на голове неизменный платок повязанный на восточный манер. Звали ее на самом деле Мария, а не Марина, но имя свое казалось ей, как она сама выражалась, простоволосым. «Маша с Уралмаша, фу, несолидно. А вот Марина совсем другое дело».
Она считала себя интеллигенцией, и не важно, что приехала она из глуши, а родители ее вообще редко выбирались в близлежащий город из деревни, а в Москве бывали два раза в жизни. Своей дочери она запрещала на людях называть ее мамой, а мне тетей, потому мы называли ее просто по имени.
Их дочь Наташа была моей первой подругой. Была она мне скорее приятельницей, нежели подругой, но с ней нас связали долгие годы жизни. Она была на полтора года младше меня. Наташка была самой обычной девочкой, она не была симпатичной, максимум миловидной.
У нее был большой мясистый нос, который бросался в глаза. По этому поводу ее часто дразнили мальчишки, и Наташка ревела в подушку. Когда Дядя Олежа замечал такое, то выяснял, кто посмел обидеть его «нежный цветочек», и потом с обидчиком проводил разъяснительную беседу.
Однажды я видела издалека такую беседу. Олег был как всегда спокоен, в такие моменты ему даже удавалось разговаривать на полтона тише. Я видела у Олега взгляд, которым он смотрел на собак, перед тем как их «усыпить», сейчас он смотрел им на Наташкиного обидчика и что-то тихо говорил ему. Обидчик побледнел и осунулся, потом кивнул головой и убежал со всех ног. Больше его никто не видел.
Наташа была высокая и худая, несуразная, и у нее совсем не было груди. По этому поводу она тоже комплексовала. Тетя Марина говорила, что недостатки внешности надо компенсировать хорошей одеждой и косметикой, и Наташка компенсировала. Она была настоящей модницей и красила губы и ресницы. Дядя Олежа был против этого, но тетя Марина театрально, захлебываясь словами и заламывая руки говорила что бедный ребенок несчастен и им надо прилагать все усилия для того чтобы сделать ее счастливой. И вообще, если он еще раз откроет рот на эту тему, то месяц спать будет на диване, а не в ее теплых объятиях. Олег заткнулся и спал в своей постели.
Наташа любила внимание, желательно положительное, и весь ее внешний вид притягивал к ней это самое внимание. У нее было много знакомых и приятелей, она была весьма общительной и коммуникабельной девочкой. А еще она много всего знала, потому что хорошо училась, за это отец поощрял ее рублем, и рубли эти она копила. Она говорила, что сама не знает, зачем копит, но нутром чует, что делать это надо.
Олег никогда не обращал внимания на номинал купюры, которую давал Наташе за пятерку в дневнике, он давал первую купюру, которая попадала ему в руку. В карманах его брюк и рубашек всегда были беспорядочно рассованы деньги. Часто Наташке доставалась пятитысячная купюра, тогда они только вошли в оборот и Олегу нравились эти новые красивые бумажки, поэтому он часто просто менял мелкие деньги на крупные пятитысячные, и они всегда были в недрах его карманов.
О том, чем нелегально занимается Дядя Олежа, его семья знала весьма поверхностно. Он никогда не смешивал «подработку» и семью. Они были в курсе, что Олег занимается чем-то незаконным, но чем именно не знали. Меньше знаешь, крепче спишь. И тетя Марина, и Наташа знали, что Олега может не быть несколько суток, и что если что-то плохое случится, им сообщит доверенное лицо.
В первый же день Дядя Олежа сказал мне, что о его занятии мне нельзя говорить с «его девочками». Я была бесконечно рада уже тому, что просто могу общаться со сверстницей, к тому же она не будет задавать лишних вопросов. Каждая из нас знала границы и за их пределы не выходила многие годы.
В Серебряном бору у Олега была дача, а жили они в Москве, на Бауманской. Около двадцати лет назад Олег спас и буквально выходил одного очень богатого и весьма опасного дельца. Тот в качестве «спасибо» положил в карман Олега ключи от квартиры в сталинском доме. Квартира была шестикомнатной, так как была переделана и объединена из двух квартир. На лето же они выезжали на дачу. Отсюда Олег ездил на работу и по прочим делам, а его девочки жили тут все лето.
У Олега была небольшая, но очень и очень приличная парусная лодка, он гордо называл ее яхтой. На ней мы так же гордо рассекали просторы Строгинского залива, Бездонного озера, Химкинского и Клязьминского водохранилищ и Москвы-реки вообще. Это было замечательное время. Мне разрешали общаться с другими людьми, хоть и ограничивая темы для разговоров, у меня появилась подруга с которой мы купались, загорали и шатались по лесу. И вообще, мне очень понравилась их семья, и в ней мне было уютно и комфортно.
Гога возил меня в гараж к Олегу, там мы вели с ним долгие откровенные беседы. Олег рассказал мне столько, сколько за всю жизнь не рассказывала мама. Он все подтверждал с научной точки зрения, ссылаясь на книги которые заставлял меня читать.
Лето близилось к концу и меня надо было определять в школу. Я никогда не напоминала Гоге о его обещаниях, я привыкла к тому, что он их просто выполнял. Мы все были дома, к нам пришли Олег с Мариной. Все они были серьезные, но улыбались. Мы сидели за столом на веранде и все молчали. Я видела, что они хотят мне что-то сказать, но не решаются. Я хотела было спросить в чем дело, как Олег нарушил молчание.
– Рита-Рита-Маргарита, хочешь жить с нами? – выпалил он.
– Все вместе? – уточнила я.
– Нет, только ты с нами, а мама с Вахтангом отдельно. Я устрою тебя в школу, будешь учиться с Наташкой в одном классе.
– Хочу! – радостно ответила я.
– Тут такое дело, – начал Гога, – помнишь, мы с тобой говорили о законах и о том, что у тебя обязательно должен быть опекун?
– Да. Так в этом подвох? А то вы все такие напряженные, хотя говорите хорошие новости.
– Да, в этом. Чтобы законно все оформить мама должна будет на бумаге умереть, а ты остаться сиротой. Мы будем видеться, но гораздо реже, пару раз в месяц. А Дядя Олежа с тетей Мариной будут твоими официальными опекунами, на бумаге, почти родителями.
Я смотрела на Гогу в растерянности, мне давали шанс на нормальную жизнь, но я должна буду расстаться с Гогой.
– Ты же этого хотела, дочунь?
Мама молча проглотила это, видно хотела красиво избавиться от меня, и не могла упустить такой возможности, устраивая скандалы.
– Ты же хотела быть нормальной и доучиться в одной школе. Я обещал тебе.
– Наташка всегда хотела сестренку, – подключился Олег, – а вы с ней сдружились, да и мы с Мариной к тебе уже привязались. У тебя будет семья и нормальная жизнь.
Снова повисла пауза. Я подумала о том, что это не так уж и плохо, и вообще лучше моей идеи жить одной в тайге. Тогда бы я вообще больше никогда не увидела Гогу, а так мы будем пусть редко, но видеться. С Наташей мне интересно, да и к родителям ее я тоже уже привязалась. К Олегу и подавно, он рассказывал мне важные вещи, и я воспринимала его как учителя.
– Ты подумай, – сказал Олег, – только не тяни, потому что от твоего решения будет зависеть то, в какой школе ты будешь учиться, а времени осталось не так много.
– Мне можно будет оставить свои имя и фамилию? – спросила я.
– Только их и можно будет оставить, – ответил Олег, – все документы, как и свидетельство о смерти Гали будут настоящими.
– Хорошо. Я согласна.
Я посмотрела на маму, за все время она не проронила ни слова. Я никогда раньше не видела у нее такого взгляда, как будто отдавая меня в ней самой умирала какая-то часть.
– Мам, ты чего? – удивленно спросила я.
– Ничего. Просто мы ценим только то, что теряем, – спустя какое-то время добавила она. – Пусть этим поступком хоть что-то я сделаю в этой жизни для тебя. Ради тебя и твоего благополучия.
С того момента как я переселилась к Дяде Олеже жизнь моя сильно изменилась. Она наконец-то стала нормальной. А еще в ней появилась женщина, которая обо мне заботится. Можно сказать, что тетя Марина заменила мне маму. Она разговаривала со мной о всяких женских вещах типа косметики, мальчиков и так далее. Наташа мать ко мне не ревновала, а относилась ко мне можно сказать покровительски. Ведь у меня не было взрослой женщины, которая говорила бы со мной о таких вещах, и ей было меня жалко. Она можно сказать с барского плеча одалживала мне маму.
Олег разговаривал со мной о сексе, о том как не залететь и не подцепить венерическую болезнь. Он запугал меня так, что я решила, что секса у меня никогда в жизни не будет, он смеялся надо мной.
– Будет, Маргаритка, будет, куда ты денешься. Это только в теории так все страшно, а на практике очень даже приятно. Но до практики тебе еще очень рано! – грозно добавлял он, тряся указательным пальцем перед моим лицом.
Да какая там практика, думала я, никто ко мне и пальцем не прикоснется. А вдруг будет так как с моей мамой? Тот рассказ о моем зачатии крепко засел у меня в голове. В ужасе я решила, что к спиртному тоже в жизни не притронусь.
А еще мною наконец-то начали заниматься. Маме было все равно что из меня вырастет, а Гога воспринимал меня как совсем маленькую. Для него я так и осталась в шестилетнем возрасте, и только сцена с месячными в ванной и крики Олега вернули его к реальности.
Моя новая семья интересовалась моими склонностями, к чему у меня есть талант, рассматривала меня со всех сторон чуть ли не под микроскопом. Олег, как и обещал, устроил меня в Наташкину школу, и учились мы в одном классе. Эта школа была с уклоном на компьютерные технологии, и Наташа хорошо управлялась с компьютером и интернетом, все это было у них дома. Я же живой компьютер увидела впервые. Работающая за компьютером Наташка казалась мне суперхакершей из фильмов о Бонде, и я смотрела на нее с восхищением. Дядя Олежа приметил это и решил отдать меня в класс с компьютерным уклоном. Наташа ходила еще и на занятия с уклоном на экономику.
Как ни старалась тетя Марина найти во мне творческие таланты, найти она их не могла, потому что их не было. Она со всей отдачей играла на пианино и просила меня петь. Я очень старалась, но так и не попала ни в одну ноту. К рисованию у меня тоже не нашлось склонности. Красиво одеваться и краситься у меня тоже не получалось.
Единственное что у меня выходило не просто хорошо, а лучше чем у всех членов семьи – это готовить. Олег обожал грузинскую кухню, а этому искусству меня очень хорошо обучил Гога. Я наготавливала столько, что все это невозможно было съесть. Я устраивала целые пиры.
Всякий раз тетя Марина просила меня больше вообще не подходить к плите, потому как надо блюсти фигуру, а в ее тридцать с хвостиком похудеть гораздо сложнее, чем нам малолеткам. Однако наступали выходные и она говорила, что надо бы устроить «грузинский вечер», так мы это и называли, и по воскресеньям у нас был вечер грузинской кухни.
Мне очень хотелось быть полезной, ведь они, совершенно чужие мне люди, делали для меня в разы больше чем собственная мать.
Несмотря на внешнюю Наташкину непривлекательность, некрасивая подруга в нашей паре была я, хотя я была в разы симпатичнее ее. Как некрасивую подругу меня выставляла именно Наташа, ведь мать промыла ей мозг тем, что она очень даже ничего. А я, помня о том, что все женское во мне греховно всегда одевалась в спортивную или мешковатую одежду, скрывающую и руки и ноги даже летом.
Я никогда не красилась, но это и не требовалось. Вероятно, мой отец был восточных кровей, потому что у меня были почти черные, темно-каштановые волосы, черные и густые брови и ресницы и смугловатая кожа, единственное, что мне досталось от совершенно славянской внешности мамы это зеленые глаза. Олег объяснил мне это с точки зрения генетики.
Так как я была тихой и замкнутой, и в компании Наташкиных друзей больше молчала, чем говорила, на меня мало кто обращал внимание. По этим причинам я и была некрасивой подругой.
Однажды Олег сказал мне, чтобы я не обижалась на Наташу, потому что та просто завидует мне, вот и выставляет меня не в лучшем свете. Еще сказал, чтобы я не вздумала сказать об этом тете Марине, так как у той случится удар. На самом деле у меня и мысли не было обижаться на Наташу, мне было комфортно в ее тени, потому что ко мне было минимум внимания.
Но спустя буквально год Наташа резко изменилась. У нее вдруг выросла грудь и округлились бедра, черты лица ее сгладились и смягчились. Так как она умела хорошо одеваться, краситься, была общительной и умной, а теперь еще и довольно симпатичной, ее отношение ко мне изменилось. Теперь она пыталась надеть на меня юбку, причем покороче и блузки с вырезом поглубже. Говорила, что я деревенская тютя и позорю ее.
Вообще, мы с Наташей были скорее сестры, чем подруги, у нас было мало общих интересов и тем, но мы жили под одной крышей и помогали друг другу. Не все сестры подруги, и не все подруги сестры.
Наташе было четырнадцать лет, когда она впервые влюбилась. Любовь ее, как водится, была безответной. Она прямо как мать заламывала руки и театрально рыдала в подушку дивана в гостиной. Прибегала тетя Марина и успокаивала ее. Меня всегда поражала эта Наташкина потребность во внимании. После театральных объятий с матерью Наташа делала вид что ей полегчало, но по вечерам она закрывалась у себя в комнате и лежала в кровати укрывшись с головой одеялом. Я приходила в ее комнату, ложилась к ней в постель и обнимала.
С самого детства внутри меня был какой-то маячок, который передавал мне чувства других людей. А когда я их обнимала, меня и вовсе накрывало чужими эмоциями. Именно поэтому я всегда понимала другого человека, потому что чувствовала его эмоции кожей.
Наташа прижималась ко мне и тихо плакала. Я не знала что сказать, чтобы ей было не так больно, и просто обнимала ее. Я делала это не только по поводу несчастной любви, а всегда, когда чувствовала, что нужна ей.
– Откуда ты знаешь, что именно сейчас мне так плохо, что умереть хочется? – спрашивала она меня, вытирая слезы.
– Не знаю, я просто чувствую, как будто ты посылаешь мне сигнал сос.
– Может ты ведьма? Нет, немодное слово. Экстрасенс. Может ты экстрасенс?
– Откуда мне знать? Ты и ответь, ты ведь гораздо умнее меня.
– Мы завтра у папы спросим, у него на все есть ответ.
И папа нам ответил, что называется это эмпатия, но наукой это не доказано.
– Вот видишь, никакой я не экстрасенс, – говорила я Наташе.
– Да брось ты, полно всего, что наукой не доказано. А может ты мертвых видишь? А?
– Слава богу нет. Мне и вашей боли хватает, ведь когда тебе больно, то и мне тоже больно, обнимая тебя, я как будто разделяю с тобой твою боль.
– Точно экстрасенс! – сказала Наташка, совершенно меня не слушая.
– А может ты лечить людей можешь?
– Ничего я не могу. Я просто чувствительнее других людей, вот и все.
Наташке очень хотелось чтобы я была экстрасенсом, ведь тогда мною можно будет хвастаться, а может и парней на меня ловить. Она и слышать не хотела о том, что ничего сверхъестественного я не умею.
На мою эмпатию обратил внимание и Олег, это случилось в его гараже. Там я проводила много времени и многому у него научилась в плане медицины. Совершенно случайно я начала помогать Олегу лечить людей. Я зашивала раны, делала уколы и ставила капельницы, а когда хорошо выучила все системы организма, ставила диагнозы и назначала лечение, так как сюда приходили не только по поводу травм.
Я ассистировала Олегу на операциях, а в пятнадцать лет впервые провела операцию сама. К восемнадцати годам я уже была полноценным врачом по всем направлениям, хирургом общей практики и травматологом.
В гараже мы встречались с Гогой, иногда он приходил с мамой. В одну из наших встреч в гараж залетел Олег, за ним двое мужиков, они несли молодого парня. У него было два огнестрельных ранения в живот. Его положили на стол, который Олег называл операционным. Те мужики что принесли его были в панике, они разговаривали сплошным матом, среди которого изредка проскакивали литературные слова. Олег был само спокойствие. Он разрезал на пациенте футболку и начал осматривать раны.
– Ну чё там? Живой будет? Скажи, будет? – кричал один из мужиков.
Олег как всегда молчал и напевал какую-то мелодию, он никогда не реагировал на чужую панику, дабы она не сбивала его.
– Будет, не переживайте, – сказала я, я ощущала их страх и панику кожей, – эта рана не страшна, – продолжила я, указывая пальцем на одно из ранений, я видела как Олег перевернул раненого и осмотрел спину, – пуля прошла навылет и ничего важного не задела. А с этой Дядя Олежа справится, кровотечение не сильное. Единственное, наверное поджелудочную задела.
Мужики вылупились на меня и замолкли.
– Ах ты моя маленькая медсестричка, все правильно сказала! – похвалил меня Олег, вынимая пулю, – а поджелудочная заживет, выходим его, не ссыте в трусы, пацаны! Смотрите, даже ребенок не боится, а вы уже в штаны наложили.
– Ничего себе ребенок! Я бы такого ребенка потискал! – сказал один из мужиков, разглядывая меня.
– Это моя дочь, и ей всего пятнадцать, так что завали хлеборезку и подожди на улице, – сказал Гога, взяв в руку монтировку.
– Э, тихонько, папаша, у нее на лбу не написано, что она твоя, – ответил тот, пятясь к двери. – Ты только вылечи его, Олеж, он ведь молодой совсем, и вообще просто на стреме стоял!
– Для тебя Дядя Олежа, и вылечу, я ж сказал – не ссы в трусы.
Позже, когда все разошлись, Олег попросил меня посидеть с раненым парнем, пока он сгоняет в аптеку. Я сидела и думала о том, что этот парень только встал на кривую дорожку, а уже получил две пули. Я решила помолиться за него. Я просила бога, чтобы он помог ему вылечиться и чтобы он перестал заниматься такими вещами. Всегда в момент молитвы или после нее на меня как будто снисходило озарение. Я точно знала какие эмоции сейчас испытывает человек рядом со мной. Это не было голосом или знаком, ко мне как будто просто приходило знание того что именно человек сейчас чувствует.
Я считала, что таким образом мне отвечает бог. Однажды Дядя Олежа сказал мне, что с точки зрения психологии это подсознательный ответ и бог тут ни при чем. Я ему конечно же не поверила. Моя вера на тот момент вообще была непоколебима. Все люди планеты могли бы в один голос сказать мне «Рита, бога не существует, это все выдумки», и я бы без тени сомнения ответила «существует».
Сейчас, молясь о здоровье этого парня, ко мне пришло знание того, что ему очень больно. В этот момент вернулся Олег.
– Бог сказал мне, что ему очень больно, и он очень страдает.
Олег посмотрел на раненого, тот был без сознания.
– Он в отключке и не может чувствовать боли. Вот как придет в себя тогда да, волком завоет.
– Нет, ему больно, я это чувствую.
Олег посмотрел на руки и ноги парня.
– А ему и правда больно! – сказал Олег, – смотри, видишь, здесь венка в двух местах бьется? А должна только в одном. Ладно, давай, вкати ему обезболивающего.
Я сделала парню укол в вену, мне нравилось тыкать в людей иголками, и никогда это не надоедало, ведь нет лучшей практики, чем практика на живом человеке. Пару лет назад Олег приволок мне из больницы списанный симулятор для интернов, к нему я уже давно не прикасалась.
– Гляди-ка, перестала биться! – сказал Олег спустя некоторое время, – он взял фонарик и начал светить ему в глаза. – Сейчас в себя придет!
Так и случилось, минут через пять парень пришел в себя.
– Сильно болит? – спросил его Олег.
Парень в ответ только помотал головой из стороны в сторону, нет мол.
Теперь Олег начал допытываться что же еще я умею. А я больше ничего не умела. Я просто чувствовала чужие эмоции. Это все. Но и это было очень много для меня, потому что я решила, что это маленький, но божий дар.
Ни Дядя Олежа, ни тетя Марина, по сути, не верили в бога, хотя говорили, что вроде бы как верят. Тетю Марину просто так приучили с детства, потому что родители были верующими. А Дядя Олежа навидался столько чудес, неподдающихся науке и медицине в частности, что считал, что какая-то высшая сила все же есть.
Наташка же наотрез отказывалась от идеи существования бога, и постоянно пыталась меня разуверить.
– Я не понимаю, как ты можешь верить в то, чего не видела? – говорила она, пытаясь достучаться до меня.
– Мне и не надо видеть. Я его чувствую, этого вполне достаточно.
– Как ты его чувствуешь? На что это похоже?
– Я не могу это описать, я просто знаю, что он есть. Ты вот знаешь, что тетя Марина тебя любит?
– Знаю.
– И тебе ведь не нужны для этого какие-то доказательства или проявление чувств. Ты просто это знаешь, где-то там внутри твоего мозга есть простое знание того, что она тебя любит.
Наташка смотрела на меня сощурив глаза.
– И ты прям вот так знаешь, что он есть?
– Да.
– Даже когда он тебе не помогает?
– Он и не обязан мне помогать, он не джинн в бутылке, а создатель. Кроме того, я не должна грешить, должна вести праведную жизнь, и тогда он будет мне помогать. А я столько всего плохого сделала в жизни из-за того чем занимается мама, что теперь расплачиваюсь. Так что то, что бог не всегда мне помогает вполне нормально.
– Ты же ведь и сейчас занимаешься чем-то не вполне законным с папой в гараже, это ведь не праведная жизнь?
– Я не делаю ничего плохого, напротив, я помогаю лечить людей.
– Ага, только эти люди не идут в нормальную больницу!
– Мне все равно, чем они занимаются. Мне не все равно, чем занимаюсь я. И бог всех судит по их деяниям, а не по чужим. По божьим законам я не являюсь соучастницей.
Наташа не находила что ответить. Пусть я и мало говорила, но если говорила, то по делу. Проходило какое-то время, и она снова приставала ко мне с расспросами, и снова пыталась меня разуверить.
– Если бог есть, почему тогда идут войны? Почему умирают дети и хорошие люди? И почему плохие люди живут припеваючи?
– Я не знаю, – спокойно отвечала я, – да, плохие вещи случаются, и если бог их не предотвратил, значит они зачем-то нужны. Если я не понимаю каких-то вещей, это еще не означает, что бога нет. Я все равно чувствую его, и знаю что он есть.
Бог был для меня чем-то больше чем просто создателем и блюстителем христианских законов. Он был моим другом. Когда-то Давид сказал мне, что без веры жить очень тяжело. Тогда я не поняла его слов, сейчас понимала очень хорошо.
Когда мама с Гогой пропадали на несколько дней, и я не могла до них дозвониться я чувствовала себя брошенной, потерянной, я не знала вернутся ли они. Я не знала как буду жить без них, я ничего не знала и мне было так страшно, что я даже плакать не могла. Страх парализовал мое тело, и я сидела возле окна в полной темноте часами. Я выглядывала их как собака хозяина. Однажды я просидела так сутки, я вообще не вставала со стула. Я описалась и не почувствовала этого. И вот мама с Гогой все же вернулись, я вышла из ступора и со слезами кинулась на маму. Она заметила мои мокрые штаны и начала кричать на меня, Гога начал защищать меня, и как всегда начался скандал. Мне было десять лет.
С того момента как я обрела бога я больше никогда не была одна, со мной всегда был мой друг бог. Когда мне было страшно, я разговаривала с ним вслух, и мне казалось, что он меня слышит. Нет, я была уверена, что он меня слышит, что он отложил все дела и слушает меня. Благодаря этому я переставала чувствовать себя одинокой. Вся планета могла бы вымереть как динозавры, но если со мной был бог, то я не была одна, и мне было не так страшно.
Так как мама приучила меня к тому, что своими чувствами и мыслями делиться ни с кем нельзя, то я и не делилась. Но иногда во мне вырастала потребность в том, чтобы излить все это. Когда Гога был рядом, я делилась с ним, а когда не было, я делилась с богом. С ним я делилась самым сокровенным. Я знала самую главную истину – если со мной бог, значит я не одна.
Пока мы жили в Грузии, я читала всякую православную литературу, но она мне быстро надоела. Однажды я пыталась осилить Библию, но текст оказался слишком сложным для меня, а шрифт очень мелким, и я не прочла и десяти процентов. Так как в церковь я ходила крайне редко, а если и ходила, то ни с кем там не общалась, то в общем-то я и не знала всех христианских канонов. У меня в голове создалось свое видение бога и христианства в целом из совокупности той информации что я имела. Я выдумала свои собственные правила общения с богом, праведной жизни и многого другого, и жила по этим правилам. Я не скажу, что они слишком отличались от настоящих, но разница была.
Я помню как Гога однажды сказал мне, что для того чтобы верить в бога достаточно одной веры. Для этого не обязательно ходить в церковь и следовать всем мельчайшим правилам. Все эти правила выдумали люди, и в Библии о многом прямо не сказано, так что я решила, что у меня есть некая свобода мысли. Ведь главное было то, что я знала, что бог есть.
Наташе исполнилось шестнадцать лет, и она наседала на меня каждый день и пыталась изменить. Она хотела чтобы я была красивой, потому что хотела ходить по клубам, а других ее подруг родители не отпускали в такие заведения. Я не красилась и носила непривлекательную одежду, и тем позорила ее. Наташка изощрялась как могла: обычные уговоры, давление, пристыженность, попытки подкупить – на меня не действовало ничего. Она даже пыталась подключать отца, так как знала, что я уважаю его, и тот имеет на меня влияние. Не помогло. И тогда она расплакалась, это было так искренне, без капли театральности и давления.
– Я так хочу пойти в клуб, – всхлипывала она, – мне кажется это какой-то другой мир, в котором все взрослые и самостоятельные. Мир, где парни сами к тебе подкатывают и покупают тебе выпить. Где ты красивая и на тебя все смотрят. Я хочу потанцевать, ведь не зря же я ходила на уроки танцев. Мне этого так хочется! Мне больше ничего не надо.
Я тогда почувствовала всю гамму ее эмоций. Она была как будто привязана к батарее, и ей до безумия хотелось на волю. Я чувствовала то же самое, когда хотела уйти от мамы с Гогой, но осознала, что не смогу прожить без денег. Сейчас она не давила на меня и не использовала других уловок. Она просто говорила как есть. Она была искренней, а это было единственное, чем можно было на меня воздействовать.
Я подсела к ней на кровать и обняла.
– Хорошо, мы сходим разок, но сильно разодеваться и краситься я не буду, – сказала я, целуя ее в щеку.
Наташкиному счастью не было предела. К такому великому мероприятию она подошла основательно. Мы обошли не один торговый центр в поисках одежды, которая устроила бы и ее и меня.
Я была в гараже Дяди Олежи и зашивала глубокую рану на спине одного мужика. На всю его спину легла большая и красивая татуировка «куполов». Там был и монастырь, и ангелы с трубами, короче целая фреска. Рана была длиной сантиметров двадцать, и я пыталась зашить так, чтобы и рана зажила, и рисунок не испортить, было бы там изображено что-то другое, может я бы и не старалась.
– Что наколку перебивать придется? – спросил он меня.
– Думаю нет. Скажи спасибо, что я верю в бога, и не хочу испортить изображение его дома.
Мужик повернул на меня свою лысую голову и удивленно посмотрел.