– Может, на самом деле валюта ни при чём? – Софья прервала молчание, – Ну взял под своё покровительство Андрей швейную фабрику. Если он оказывает им психологическую поддержку?
– Я нигде не видел, чтобы при оказании психологической поддержки полякам-блондинам в чёрных костюмах психолог пил пиво, – Малышев после рассказа снова вернулся к критике друга.
– Согласна с тобой.
Кофе сегодня, как назло, был с кислым послевкусием. Вместо ответов – новые вопросы.
– Илья, скажи мне, мил человек.
Малышев небрежно жевал табак, курить папиросы он уже не мог.
– Пока ты не загнулся от табака вонючего своего…
– Да ладно тебе, – усмехнулся Илья, – спрашивай.
– Есть в городе люди, с кем он в прошлом очень хорошо поддерживал отношения?
Илья вытащил из своего кроваво-красного дипломата пурпурную папку и протянул Софье.
– Почти по каждому из тех, кто в этом списке я могу тебе дать информацию об их нынешнем местоположении. Почти все они в розыске, скрываются хер знает с какого года, ещё до пересмотра границ их изгнали как собак бешеных, – Илья наконец-то прекратил потребление табака. – В пределах города некоторые засели.
– Среди этих людей есть друзья по университету?
– А как им не быть? Взять хотя бы Дональда Пекинского и Василису Збарскую. Те ещё товарищи. В розыске они уже пять лет. В Польском государстве, в Английской республике, даже в Объединённой Ирландии они приговорены к смертной казни. Ныне лишены всех гражданств, если они у них и были когда-нибудь.
– За что так с ними?
– Дональд Пекинский, впрочем, есть уверенность, что это ненастоящее имя с фамилией, заметил нашего Апостола в университете, завязалась дружба. Вместе ходили куда-то, он брал Андрея на сеансы, как дополнительная практика для него. В общем, в Польше его приговорили к пожизненному заключению за сексуальные связи с одной несовершеннолетней особой женского пола. Прости, что я так выражаюсь.
Софья, однако, сохраняла спокойствие.
– Какой возраст у особы?
– Шестнадцать лет. Я не гуру юриспруденции, но во многих странах сей возраст уже позволителен для сексуальной жизни. Но, так, или иначе, эта особа оказалась внучкой генерала польской Службы безопасности.
– Вот это поворот, – удивилась Софья, – почему его не посадили?
– Любопытный факт. Для меня это парадокс. Через четыре дня, после объявления приговора Пекинскому, был убит президент Польши Лев Кравчик. Началась революция. Амнистия от новой власти. А ты знаешь, кто стал новым президентом? Огинский! Густав Огинский.
– Андрей не мог быть замешан, мы ещё были во Львове и знать не знали.
Илья неестественно улыбнулся:
– А я и не сказал, что именно наш общий дружок отправил Кравчика на тот свет, но факт же упрямая сука-штука. По знакомым каналам Пекинский перебрался в Минск, где встретился с одногрупницей Збарской. Она тоже хороша. Детство было тяжёлое: Отец погиб при обороне Дублина, мать умерла от горя, сама она нашла могилы родителей только спустя большое время…
– Ирландка?
– Сучка та ещё, нет, чтобы всю свою генетическую обиду на англичан выплёскивать исключительно на англичан. В Лондоне убила четырёх кандидатов на пост премьер-министра, вызвав тем самым кризис власти, свержение королевы и установление республики. Так она ещё четырёх министров новой республики собственноручно удушила. И посла Ирландии ещё. За компанию. Чтобы рыжеволосый лепрекон мог поквитаться там.
Софья слушала леденящие кровь истории выпускников-психологов с интересом. Страха в её глазах не было: весь страх ушёл ещё во Львове не без помощи Апостола.
– А Болгария? Кто там нагадить успел?
– Оба. Но это была тёмная история, скорее всего, их просто оговорили под болгарскими пытками.
– Как же их пытали там, в Болгарии? Если честно, Илья, мне слабо это представляется.
– Заставляли слушать в течение пяти часов концерты Филиппа Киркорова.
Софья от смеха подавилась кофейным напитком.
– Якобы из-за них самолёт при посадке самолёт чуть не снесло в сторону моря. Но тут их подставили. А болгары, ну не мне рассказывать какие болгары сволочи бывают, не стали разбираться и по пожизненному заключению каждому. Так наши герои смогли сбежать и после двух дней скитаний объявились в посольстве в Стамбуле, откуда и вернулись на Родину. Вот так как-то.
Софья ещё долго молчала и переваривала информацию, рассказанную Ильёй. Она снова посмотрела в лица Пекинского и Збарской на фотокарточках: Блондин, волосы зачёсаны назад, едва заметные порезы от бритвы на бледном лице, словно он увидел в момент фотографирования призраки известных психологов: Фрейда-отца, Фрейда-дочь, Фрейда-мать, Выготского, Леонтьева… И чернобровая кустодиевская дева в очках с тонкой оправой, улыбка на таком же бледном лице, бледное лицо было от некачественно изготовленной французской пудры.
Затем она спросила:
– Они – любовники?
– Я тоже интересовался у них самих, Соня, я знал, что ты спросишь это, – Илья по-доброму улыбнулся, показав свои верхние зубы цвета титановых белил. – Нет, как они сами про себя говорили: «Вася мой глашатай, а я её глашатай. Ходим всюду и объявляем волю простым смертным».
– А они способны на такое в принципе?
– Как я вижу ситуацию, то, что человек удушил человека, не означает, что он – полное говно, моральный урод, скотина и прочее, и прочее, и прочее, – Илья взглянул на фотокарточки.
– Не говори такие вещи в общественном месте, – Софья резко щёлкнула перед носом Ильи. – Не забывай, что доносчики органов безопасности повсюду.
Илья помрачнел:
– Да я помню. Тогда давай вечером ты заедешь ко мне, я тебе расскажу про остальных изгнанников.
– Дай про эту парочку все документы мне, – вдруг потребовала Софья.
– Зачем тебе? В органы понесёшь, людей отдашь под суд, – Илья замялся.
– Неужели ты, Малышев, мне не доверяешь?
Нехотя, он передал Софье досье.
Время приближалось к пяти часам вечера. В очередной раз, вопреки прогнозу погоды, небо над городом затянули чёрные тучи. Доносились раскаты грома.
«Дорогой Андрюша, небо снова оплакивает твой поступок. Я еду к тебе. Я обещала, что каждый день я буду приезжать к тебе и целовать тебя в лоб, чтобы ты крепко спал. И я сдержу обещание. Потому что я люблю тебя».
– Куда едем, гражданочка? – голос таксиста вернул в суровую реальность Софью.
Она не хотела ехать на своей машине после рассказанного Малышевым про знакомых-убийц Апостола.
– Во-первых, я тебе не гражданочка, во-вторых, в Госпиталь травматологии.
– Ой-ой, гордые какие мы.
– На два червонца меньше чаевых получишь, шеф, если не прекратишь дерзить!
– Извините, девушка, я был не прав.
– Так бы сразу. Поехали.
И такси-воронок плавно поехал по проспекту. Дождь уже начал своё дело. В считанные минуты дорога утонула. Таксист сразу же принялся нецензурно ругать погоду за невозможность нормально работать. После каждого мата он приносил искренние извинения даме, которая уже приняла решение оплатить только стоимость поездки и ни копейки больше.
– Ну не плачь, родная.
– Я не плачу, солнышко. Всё, не плачу, улыбнулась Софья Апостолу. – Смотри, я тебе принесла кое-что.
Апостол хотел потереть ладони, но, вспомнив, что то, что раньше было ладонями ещё перебинтовано, сказал:
– В другой раз, не хочу рисковать.
Софья по-детски захихикала. Апостол так же улыбнулся невесте.
Среди прочего Софья принесла: гору шоколада «Kinder», маленький блокнот и грифельный карандаш повышенной мягкости, а также застывшие мармеладные кисти рук в медицинских перчатках, приготовленные Софьей собственноручно.
– Мармеладные ручки? – Апостол недоумевал и смеялся одновременно. Он знал, что его любимая Софья при любом поводе найдет, как издеваться в хорошем смысле над ним. – Что я ими делать буду?
– Я решила, солнышко, что тебе стоит научиться самому бинтовать ладошки, – Софья погладила Апостола по голове, по слегка жестковатым чёрным волосам, которые Андрей и в мирное, обычное время расчёсывал раз в два дня. – Илья просил передать тебе пару ласковых.
– Я и не удивлён, – громко засмеялся Апостол, – кудрявый всегда неровно дышал в мою сторону, аж в голове отдавало. Родная, скажи мне вот что, мною заинтересовались?
Софья тут же прекратила все поглаживающие действия и отдалилась от Апостола. Она, конечно, хотела разузнать про деньги, про знакомых-убийц, про всё, что он задумал, даже про планируемый им конец света, но инициативу перехватил сам больной.
– Насколько мне известно, да.
Апостол потянулся к тумбочке, показывая, что он хочет взять оттуда. Софья не сразу, но поняла этот жест и открыла тумбочку. Он указал на белый кожаный ежедневник, который всегда носил с собой и который чудом не попал в руки сотрудников органов безопасности. На ежедневнике лежала связка медных ключей от всех замков в рабочем кабинете их квартиры. Апостол сказал, что большинство ответов, интересующих, как и органы госбезопасности, так и Софью, и возможно Илью Малышева находятся именно там. В числе прочего он упомянул, что с двенадцатилетнего возраста он работал с Казимиром Огинским над грандиозным проектом, равных которому ранее не было и не будет никогда. Секретное название проекта – «Ткани мира». Софья открыла ежедневник на титульном листе, где каллиграфическим почерком было написано это название. Своё откровение Апостол завершил словами:
– Я не хотел подвергать тебя большому риску, связанному с твоим знанием о проекте. За всеми нами шла настоящая охота, причём не только здесь, но и везде, где бы мы не разворачивали нашу работу. Думаю, – Апостол сделал большую паузу, чтобы обнять невесту. Поражённая тайнами деятельности Софья сама приблизилась, обняла Андрея и заплакала, – ну не плачь, солнышко, со временем ты поймёшь, почему я скрывал это от тебя. Львовское восстание. Я думаю, что ты догадываешься, что это отчасти наших рук дело.
– Я знала, – смогла только сказать Софья. – Андрюша, мне совершенно по барабану, какой деятельностью ты занимаешься. Не это главное для меня, пойми, родной, – Она снова заплакала. – Ты знаешь, что главное для меня.
– Знаю, зайка, – Апостол шептал на ухо, – я тебя сильно люблю, и никто не сможет нам помешать, нашей большой любви.
Их губы встретились. Они всегда целовались со всей страстью, со всем желанием бросить всё к чертям, перебраться в Западную Белоруссию, построить большой дом с фонтаном и жить в уединении, забыв предыдущую жизнь и умереть в глубокой старости в один день во сне. В своих кругах они были самой завидной парой, их боялись и уважали. Апостол никогда не появлялся на мероприятиях различного уровня без Софьи. Да и на встречах они бывали недолго, пообщавшись с деятелями, они вежливо уходили и отправлялись домой, либо в усадьбу, что в деревне Сокол в трёх километрах к северу от города.
– Мне пора, родной, – после нескольких минут поцелуя, Софья тихо сказала, – Прости, что не могу быть дольше.
Апостол мягко поцеловал Софью в лоб и ответил:
– Да, родная, но через два дня мы снова будем вместе. Давай до осени мы покинем город. Только ты и я. И никого. Никаких университетов, никаких оркестров. Закроемся в усадьбе.
– И что же мы будем там делать, авантюрист ты мой? – Софья подмигнула.
– Я не могу раскрыть все мои планы сразу, но одно тебе гарантирую: скучно нам точно не будет.
Они снова крепко поцеловались.
Софья медленно пошла к выходу. Ей не хотелось оставлять своего возлюбленного, но правила госпиталя есть правила госпиталя.
Она закрыла дверь в палату и направилась в сторону выхода.
Дождь давно закончился, кое-где дорога уже высохла, солнце в закате осветило молочно-розовым цветом город, который полным ходом готовился ко сну. Софья ждала такси, ведь свою машину она оставила у музыкального училища. Такси всё не подъезжало, но зато к ней подошёл мужчина средних лет в форме полковника службы безопасности.
«О, вот и подъехал воронок к суду», – подумала Софья, вглядываясь в больные желтоватые глаза.
– Гражданка Зимина. Моя фамилия Черкашин. Контора государственной безопасности.
Софья, сделав наглое выражение лица, протянула обе руки, сложенные вместе. Черкашин, однако, не оценил этот жест неизвестно доброй ли, злой ли воли.
– Уберите руки, я не за этим. Если понадобится, на каждого из ваших друзей найдётся браслет. Я пришёл поинтересоваться у вас.
– Один. Лишь. Вопрос, товарищ полковник, – Софья оставалась наглой и возмутимой.
– В этом городе есть родственники у Синеозёрного?
Софья призадумалась. Апостол не упоминал, что в этом городе у него могут быть родственники. Они ведь вместе приехали из Львова. Не без помощи Казимира Огинского, ныне покойного.
Софья собралась ответить, но к ним подъехал синий «Мерседес». Из него вышел Илья Малышев, не в настроении.
– Всех не пересажаешь, полкан! – бросился к Черкашину Илья.
– Малышев, угомонись и вернись к штурвалу, – Софья очень громко крикнула, что даже зеваки на противоположной стороне проспекта остановились, чтобы посмотреть на продолжение, которого никто не планировал.
– Ладно, гражданка начальник, сажусь за штурвал. Дорогу покажешь – Малышев вернулся в автомобиль.
– Гражданка Зимина, – отозвался наконец–то Черкашин, – вы не ответили на мой вопрос касательно…
– Есть, но он умер и его захоронение никому не известно. Прощайте, товарищ полковник… – Софья не успела проститься, так как Илья выдавил газ на полную, и «Мерседес» стремглав понёсся по проспекту в сторону недостижимого горизонта, оставив полковника в раздумьях.
– Соня, – спокойным голосом спросил Илья, – а чьё мёртвое местоположение так и не известно никому.
– Ну как ты мог такое забыть мог, кудрявый мальчик? – Софья так же оставалась наглой, – один из родственников Андрея, старый Казимир Огинский.
– Ну.
– Умер он.
– Это понятно, что умер он. Что с того?
– В том то и мистика, что пышных похорон не было, потому что человек и при жизни стал мрачной легендой, но так и никто не знает, где могила.
– А зачем её искать? Пусть прах покоится с миром, грех тревожить могилу.
– Ты это скажи украинским националистам! – Софья перешла на крик.
Илья сразу замолчал.
Молчание затянулось. Пять минут тишина господствовала в салоне машины.
– Как он?
Софья не ответила.
– Ты обиделась?
– Нет.
– Он что-то сказал? Или ты не спрашивала его про Пекинского и Збарскую?
– Нет. Но он дал мне свой ежедневник, – Софья достала из сумки упомянутую вещь, полученную у Апостола.
– Вот ты молодец. Как я сразу не додумался. Он ведь всегда с этой книжулькой ходил, хоть на концерт, хоть в туалет. Ну, что там, читала уже?
– Только первую страницу, – Софья открыла на титульном листе ежедневник и показала Илье.
– «Ткани мира»? – он громко прочитал, – звучит как название магазина ковров в Пакистане.
– Прекрати свои двусмысленные шутки. Мне они не нравятся.
– Так Андрей всегда так двусмысленно шутит при тебе и при мне. Особенно про мою национальность, как будто мы, евреи, что-то плохое ему сделали.
– Сделали, – Софья ответила с уверенностью в своей правоте. – Нас создал ваш Бог.
– Мля-я-я, вот ты и фрукт, Зимина. Подъезжаем к тебе.
– Поднимешься со мной, жидок, – с ухмылкой сказала Софья.
– Это ещё зачем? Запрёшь в вашем ботаническом саду? Чтобы я умер из-за недостатка кислорода? – Илья начал впадать в панику.
– Я тебя и на парсек не подпущу к декабристам Андрея, он за них спросит даже с Верховного Правителя, и ты про это очень хорошо знаешь. – Софья, видимо, огорчилась. – Должен кто-то расшифровывать пиктограммы Андрея.
– Ты это про записи из его кабинета. Так у него там замков больше, чем в Госбанке. – Илья скептически и не без обоснований заметил, что любые, пусть даже маломальские записи, пометки, просто каракули, а почерк Апостола нельзя иначе охарактеризовать, он скреплял семью печатями с гербом дворянского рода Огинских и запирал на замки, которые можно было открыть лишь медными ключами, выполненными в единственном экземпляре.
– А это нам на что? – Софья с лицом добытчика потрясла перед носом Ильи связкой ключей Апостола.
– Так нечестно, – Вскрикнул Илья, – это дискриминация.
– Заткнись и иди за мной!
– Яволь, Herr оберштурмбанфюрер.
– Свой «Herr» будешь показывать малолеткам, что на Авиаторной стоят как Почётный гвардейский караул.
– Да заткнулся я. Веди меня в вашу Империю старины…
Софья зажгла свечи в рабочем кабинете Апостола. В нехитром светильнике, грозно свисавшем из центра потолка, не было лампочек. Сам Апостол говорил, что ему приятнее работать при свечах, так как свечи горят не так ярко. К тому же дополнительное пассивное освещение было представлено яркими огнями привокзальной площади. Так что рабочий кабинет долгое время оставался самым тёмным помещением квартиры. И самым богатым на запертые замки, которые сегодня открылись.
– А я и не думал, что Андрей может быть евреем, – ухмыльнулся Илья, который рассматривал древнюю карту «Союз Советских Социалистических Республик».
– Завидуй, – не оборачиваясь и открывая последний замок, ответила Софья, – это тебе не малолеток с Авиаторной улицы снимать. – Кто ещё может из твоего расстрельного списка знать про дела тёмные Андрея?
– Да я думаю, что будет лучше для начала поработать с Пекинским и Збарской.
– Ты, кстати, не сказал, где она может прятаться, – Софья начала перебирать рукописи Апостола из верхнего ящика письменного стола.
– Не исключаю возможности, что мы их застукаем вместе где-нибудь в развалинах храма при свете луны после очередного месячного шабаша, – Илья открыл дверцу библиотеки и достал потрёпанный ежедневник, обитый чёрным бархатом, который местами уже оторвался. – Он всегда свои каракули хранит между Марксом и Гиляровским?
– Что? – Софья посмотрела на Илью, – точно. Молодец, Малышев, есть в тебе ещё песок. То есть порох. Давай посмотрим, что там.
Титульный лист ещё больше заинтересовал Софью и Илью. «Переводы».
День 23-го апреля 71-го года
Сегодня из типографии я несу три пачки для Домбая.
1-ая пачка: белорусских рублей на сумму три миллиона
2-ая пачка: английских фунтов на сумму один миллион
3-ая пачка: немецких марок на сумму семь миллионов.
День 05-го июня 71-го года
1-ый чемодан: долларов Гонк Конга на сумму пятьсот миллионов.
Прочие переводы отложены по моему указанию. Казимир не стал противиться.
День 29-го июня 71-го года
1-ая пачка: далмацких марок на сумму триста миллионов
2-ая пачка: румынских марок на сумму двадцать миллионов
3-ая пачка: английских фунтов на сумму два миллиона.
Пекинский промыл мозги. Азиатские государства сердечно просил не трогать, пока не устроим всеобщий кризис в Европе.
День 01-го июля 71-го года
Победа типографского социализма приведёт к поражению президентского идиотизма! Лорд Слизень – тварь и моральный урод, но его пожелания приходится учитывать. Такой же апартеид, как и мы все по статусу. Ещё и этот сон про рояль…
1-ая пачка: украинских рублей на сумму двести тысяч
Жалко Украину. Хороший там рубль, стабильный. Мир его праху.
2-ая пачка: ирландских фунтов на сумму пятнадцать миллионов
3-ая пачка: корсиканских франков на сумму пять миллионов.
Илья первый не выдержал изучение переводов:
– Это же спекуляции чистого вида. Как он посмел таким заняться?
Софья дала ему подзатыльник:
– Заткнись и читай дальше.
День 03-го августа 71-го года
1-ый чемодан: долларов Гонк Конга на сумму пятьсот миллионов.
По хер на мнение Пекинского, узкоглазым пора показать их не очень удобное место в мировой геополитической системе.
День 31-го августа 71-го года
Слабаки!
Стоило вывести на руки вторые поллярда, чуть не полетели все мы. Но результат меня успокоил: Гоминьдан подчинил себе неверных.
День 18-го ноября 71-го года
Типография работает, но выпускать готовую продукцию боится.
1-ый чемодан: Далмацких марок на сумму восемьсот миллионов.
День 30-го марта 72-го года
Информация для Селезня.
Надеюсь, что ты прочтёшь эти записи раньше сотрудников Конторы Государственной Безопасности: эти соплежуи очень сильно им обрадуются. После твоего оповещения об аресте Кисточкина я решил перестраховаться и спрятать чемодан с десятью миллионов белорусских рублей у тебя в «Гнезде».
День 16-го июля 73-го года
Облавы не было, но все последующие данные о переводах были мною уничтожены в связи с указаниями Селезня о повышении мер предотвращения утечки информации.
1-ая пачка: белорусских рублей на сумму четыре миллиона
2-ая пачка: таджикских сомони на сумму двести пятьдесят тысяч
3-ая пачка: киргизских сомов на сумму семьдесят пять миллионов
4-ая пачка: узбекских сумов на сумму три миллиарда.
Домбай в этот раз превзошёл самого себя, назначив место передачи чемодана рядом с Третьей средней. Хе–хе, надо по пути обязательно заглянуть.
– Он ещё и смеяться вздумал по этому поводу, спекулянт? – Илья не мог успокоиться.
Софья никак не отреагировала. Она лишь смотрела на ежедневник, представляя те самые огромные суммы валюты, проходивших через руки Апостола в страны-жертвы. Стало ясно, что проект «Ткани мира» является беспрецедентным актом валютной спекуляции в особо крупных размерах. Не удивительно, что банки не могли получить контроль над такими массами. Эта стратегия мгновенно оправдывала себя в плане разрушения стран. Софья взяла белый ежедневник с основной информацией о проекте: положения в большинстве случаев сходятся.
Илья заметил, что не все замки в кабинете открыты. Есть шкатулка, расписанная жостовскими ремесленниками, который был заперт наглухо и ни один из ключей в связке Апостола не подходил.
– Замечательно, – закричал Илья и бросил шкатулку на пол.
Она не открылась.
– И где теперь искать ключ к этому ферменту русской культуры?
– Декабрист, – Софью вдруг озарило.
– Что? – переспросил Илья, но, поняв, о чём идёт речь, подошёл к подоконнику и взял горшок с декабристом, под которым лежал маленький ключик от шкатулки.
Илья поднял шкатулку и начал открывать её. Крышка оказалась ближе к полу, поэтому при открытии шкатулки из неё полетели листы.
– Новые тайны века, – огорчился Илья, надеявшийся с тайнами покончить и приступить к поискам изгнанников Пекинского и Збарской.
Софья подняла листы и начала читать.
День 14-го августа 65-го года
…Почти год мы работали во Львове. Можно сказать, мы разбили здесь настоящий подземный лагерь в лабиринтах, растянувшихся вдоль улиц Степана Бандеры, Петро Дорошенко, площади Мицкевича и парка имени Ивана Франка. Входов было несколько: попасть можно было и из здания Львовской политехники, из музея этнографии и художественного промысла, национального университета имени Ивана Франка, здания гостиницы «Днестр». Казимир Огинский всегда планировал на два шага вперёд; он уверял, что, если и есть на планете место, где ничего не меняется стремительно – так это и был Львув, как его называл на польский лад поляк Огинский, веривший, что потеря Галиции и Волыни в одновременно далёком и близком 1939 году Польским Государством есть не что иное, как историческая роковая ошибка. Как никто другой он отлично знал настроение польской диаспоры Львова, он предлагал план действий, первичной целью сначала являлась простое привлечение к себе внимания, а конечной – польское торжество возвращения Галиции и Волыни в Польшу; от нас же он требовал железное терпение, кровью клянясь в отсутствии каких-либо больших действий от поляков города в ближайшие дни. Не знаю, как у прочих сотрудников типографии, а моё бессознательное почуяло в этом лестном славословии стареющего деспота с явными признаками болезни Альцгеймера дилемму. Так или иначе, работы в типографии продолжались, в три смены наши сотрудники печатают, создают новые дизайны, рассчитывали все издержки, докладывали о каждом вздохе Казимиру. Установили даже систему паролей и отзывов, чтобы ограничить доступ посторонних:
– Мы за бумагой для фотографирования.
– Проверять будете? – отзыв.
– Лично, – противосложение.
Работа шла в высоких темпах, есть ещё такой старый термин – стахановские темпы. Иначе я и не смогу описать. Но, увы, нельзя всё предугадать. Особенно сие стало понятно после убийств на площади Мицкевича. Тот день я никогда не забуду. 30 июля 77-го года. Я сильно пожалел, что отправил Пекинского и Казимира в тот день гулять по городу. Эти страшные события и стали экватором нашей тайной деятельности.
– Львов?
– Мы тогда и познакомились, – пояснила Софья, – во время польского восстания.
День 29-го августа 65-го года
Участие в авантюрах с дедом Казимиром сулило психологическую травму. В словесных баталиях в городской администрации он представал весьма подавленным, но непреклонным. И я, и заместитель его Пекинский его яростно защищали от нападок украинских националистов, обвинявших его во всех громких и тихих делах, включая отравление Бандеры и образование Священной Римской Империи, государства, которое существовало более двух тысяч лет назад.
После этого переговоров более не проводили.
Перешли к оружию.
К оружию!!!
День 01-го октября 65-го года
Четвёртая неделя.
В город ввели войска.
Теснили польскую диаспору, заранее лишив Львов всякой связи с Польшей.
Мы заняли Франковский район и район аэропорта, единственный транспортный узел, позволивший снабжать город, в частности, польскую диаспору.
«Фронт» проходил по следующей границе: улица Мельника – улица Горбачевского – улица Академика Андрея Сахарова до Стройского парка.
Последние пять дней шли бои за железнодорожный вокзал. Цель – железнодорожное сообщение с Западом. Украинские деятели понимали это. Хотя официальная Варшава отказалась помогать польскому повстанческому движению Галиции, проявив государственную мудрость, очень редкую для наших дней, правда, не без должного сочувствия к затянувшемуся кровопролитию, многие общественные организации Польши собирали всё, что можно использовать для длительной обороны и посылали самолётами: кукурузниками в основном. Вновь отношения поляков и украинцев достигли взаимной жестокости и ненависти.
Илья не мог не комментировать:
– Вечно эти поляки хотят «от моря до моря».
– Как будто евреи по-другому действовали?
День 02-го октября 65-го года
Типография в районе украинского контроля.
Нам грозило неминуемое разоблачение с последствиями, которые никто не мог предвидеть. Всякое могло случиться. Даже смертная казнь всех нас. Но даже угроза смерти не приостановила работы ни на миг. Мы так же печатали, мы так же разрабатывали новые дизайны, заключали контракты с банками нескольких стран, издержки, приходы, пароли, доносы…
День 06-го октября 65-го года
Казимир Огинский, будучи одним из руководителей повстанческого движения, был на передовой, оставив контроль за работой типографии своим заместителям: Дональду Пекинскому и Карлу Белосельскому-Белостокскому. Оба они были из Брестской ветви дома Огинских – кроме Варшавской и Карпатской эта была третья ветвь, которая поддерживала старика Казимира. Мне же старик отвёл роль посыльного между штабом повстанцев, расположенного близ Песковых озёр и типографией. Наверное, из-за того, что помимо самого старика только я знал украинский язык. Провели тёмные сговоры. Поселили меня в гостинице «Днестр» с указаниями «вести себя так, как просит того украинское правительство».
– Пожалуйста, без генетических запутанных словно паутина шелкопряда связей. Что там дальше?
Den’ 09-go oktjabrja 65-go goda
Starik Kazimir Oginskij dal mne eščё odnu ustanovku – pisat’ svodki isključitel’no latinicej.
Ljubopytno, tret’i sily ne vmešivalis’ v ètot konflikt, čto bylo na ruku obeim vraždujuščim storonam. Stolknovenija slučalis’ vsё reže, količestvo ranenych svodilos’ k nulju, no ni odna iz storon ne dostigla postavlennych zadač. Poljaki L’vova ne byli razgromleny, no i železnodorožnyj vokzal povstancy tak i ne zachvatili.1
– У него почерк и так неразборчивый, так он ещё и латиницей начал писать. Юморист. Как он будет выписан, я его на курсы каллиграфии запишу.
– Небось за свой счёт? – засмеялась Софья. – Продолжаем чтение.
– Читай без меня, я тут в его каракулях каких-то разглядел особенность одну. Сейчас проверю и присоединюсь к тебе, – Илья пошёл за письменный стол, перебирать уже многократно рассмотренные листы.
Софья продолжила. Оставалось всего ничего.
День 11-го октября 65-года
Сегодня проснулся в семь утра. Выглянул в окно. Моё внимание привлекла девочка, на вид тринадцати лет. Она стояла почти рядом с дорогой, на саму проезжую часть она поставила мольберт и что-то усердно писала на холсте. Так себе зрелище с утра, но вот к ней подошёл украинский патруль. Двое парней-студентов Политеха. Я их сразу узнал: бандеровцы Осип Мельник и Микола Гайдамаков, единственные бандеровцы, которые поддерживали со мной хорошие отношения. Вижу, что они расспрашивают девочку. Я выйду сейчас и улажу ситуацию, мало чего можно ожидать от студентов-нациков.
Я пригласил девочку к себе в номер гостиницы, осознано иду на такой риск. Старик Казимир такого мне точно не простит.
– Спасибо вам, молодой человек. Сама я бы не справилась. Они как-то двусмысленно предлагали мне пройти с ними в комендатуру, – говорила девочка, когда мы поднимались в номер.
– Да не надо благодарности. Ты мне вот что скажи, – я протянул ей стакан с молоком и бутерброды с маслом, – Ты чего в такую рань вышла? Знала же, что патруль ходит здесь.
– Знала, в этом месте вид хороший, особенно утром. Хочется сохранить на холсте этот прекрасный вид.
– Так ты у нас художница? – я аккуратно, по всем правилам этикета откусил пряник.
– Это всего лишь хобби. Кстати, я так и не знаю имя своего спасителя.
– Я предпочитаю фразу «гражданина, который спас от произвола украинцев».
– И всё же, как вас зовут? – девочка постепенно начинает улыбаться мне.
– Андрей.
– Очень приятно, Андрей. Я Соня Зимина. Мои родители работают в Чернобыле, здесь я живу одна, иногда меня навещают бабушки и дедушки. Можешь тоже меня навещать. Я живу недалёко отсюда, на улице Шопена. Знаешь где это?
Вот последние слова меня особо насторожили. Юноша, на вид лет шестнадцати-семнадцати (из-за происходящей здесь хуйни я забыл свой биологический возраст, на очереди потеря психологического возраста, малые эпилептические припадки, и пожалуйста – «Я пришёл к тебе с приветом, утюгом и пистолетом…») приходит в гости к тринадцатилетней девочке, пусть даже по её воле. Конечно, Соня Зимина, родители которой работают в Чернобыле, очень красивая, я никогда прежде таких красивых девочек не видел ни здесь, во Львове, ни в Варшаве и нигде более. Аккуратно собранные в два хвостика длинные каштановые волосы, доходящие ей почти до талии, ростом она чуть ниже меня, ангельское личико, есть румяны на щёчках, а когда она улыбается, на щёчках хорошо видны ямочки. Невольно самому хочется улыбаться в ответ этой девочке.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.