Моя тётя всегда говорила – все беды не из-за проблем, а из-за нашего отношения к этим проблемам.
– Ну бросил он тебя, и чёрт с кобелем, чего реветь? Держи… – Тётя порылась в сумочке, достала упаковку с маленькими белыми таблетками и протянула её маме. – Это от нервов, одну перед сном, остальные – по надобности, но не больше трёх в день.
Моя энергичная и жизнерадостная тётя работала в аптеке и всегда имела при себе целый арсенал пилюлей, мазей и капель.
И действительно, с белыми таблетками мама стала поспокойнее. Пока в один прекрасный день, правда, таковым он мне сначала не показался, не успокоилась насовсем.
– Передозировка, – сказал врач.
– Самоубийство, – сказал полицейский.
– Не реви, – сказала тётя и капнула в мою чашку что-то розовое.
Тут-то я и заметил, как красиво играет солнечный луч с подвеской хрустальной люстры. Кажется, я несколько часов наслаждался этим зрелищем. А потом ещё несколько дней ходил под впечатлением.
Соседи и родственники печально качали головами и шептались:
– У мальчика шок.
Сделанная после похорон фотография сохранила наши с тётей умиротворённо улыбающиеся счастливые лица на фоне скорбной и удивлённой толпы.
Тётя усыновила меня, и мы зажили хорошо, счастливо. Когда я отказывался делать уроки или наводить порядок в своей комнате, тётя принимала таблетку и улыбалась. Против страха перед контрольной, тётя давала мне капли, и я с радостью шёл в школу и так же радостно несколькими днями позже приносил домой двойку. К счастью, у тёти были лекарства и для учителей! Чем только не болеют педагоги: тут весь алфавит от «а» как адипозитас, через «г» как геморрой да «и» как импотенция, до «я» как язва.
В общем, слава фармацевтике, я спокойно и счастливо закончил школу, не менее спокойно и счастливо выучился на повара и нашёл прекрасную работу в заводской столовой. Появились, правда, побочные действия: после капель подёргивалось левое веко, мази вызывали зуд и сыпь, а из-за таблеток в голове был туман, но эти мелочи не мешали великолепно себя чувствовать. Комплексы, стресс, любовные переживания, страхи и печали, всё то, что мучало и изводило одноклассников и сокурсников, меня, благодаря тёте и её каплям, не касалось!
Я не был самым богатым, успешным или популярным, но однозначно самым счастливым человеком из всех знакомых. Конечно, не считая тёти, достигшей последней ступени дзен-буддизма, когда догадалась смешивать розовые капли с половинкой синей продолговатой таблетки.
Даже приближающаяся электричка не смогла вывести эту необыкновенную женщину из состояния умиротворённости и спокойствия.
На похоронах я с тёплым смешком попрощался с улыбающейся даже в гробу тётей. Остальные, как всегда, куксились. Что тоже было по-своему весьма забавно.
С тех пор прошло много лет, я женился и развёлся, был уволен и нашёл новую работу. Случались в моей жизни и болезни и мордобой с кражей. Начали выпадать волосы и побаливать печень, но ничто не могло поколебать счастья, формулу которого мне завещала запасливая тётя.
Я часто и с благодарностью вспоминаю эту необычную женщину, она подготовила меня к настоящей жизни.
Я принимаю розовые капли и с улыбкой смотрю новости, глотаю синенькую пилюлю и не боюсь выходить на улицу, кроме того синенькая побочным действием подавляет голод. Половинка белой таблетки помогает сохранять спокойствие: не вздрагивать при звуках выстрелов и не пугаться валяющихся здесь и там трупов. Ещё аскорбинку за щеку – и я, непроизвольно подмигивая, почёсывая сыпь на лысине и не помня, куда и зачем вообще-то иду, счастливо смотрю на перепуганные и измождённые лица прохожих.
Верно подметила тётя: беды не из-за проблем, а из-за нашего к ним отношения.
Синяя малолитражка неслась по шоссе, бодро шелестела по асфальту резина. В машине сидело двое. Усатый мужик за рулем без конца поправлял торчащие лацканы черного фрака, накинутого прямо на застиранную майку, и беспощадно давил на акселератор. Приятель, что ерзал на заднем диване, тоже был одет несколько странно, пестрый веселенький «леотар» обтягивал худое тело, а красный шутовской колпак был сдвинут на затылок.
Усатый опустил стекло и втянул ноздрями воздух.
– Чуешь пряный запах моря, Бим? – обернулся он. – Это запах свободы, дорогих женщин и сигар «Cohiba Behike».
– А ты, правда, уверен, что мы сумеем проскочить пост в этом наряде? – Бим утер лицо колпаком. – И откуда, ты, кстати, взял это дурацкое имя?
– Почему дурацкое, – пожал плечами усатый. – Нормальное цирковое имя. Был когда-то такой дуэт… Бим и этот, как его… Боб.
– Так ты, значит Боб, а я вот, всего-навсего, Бим?
– Да, все верно.
– Давай тогда, лучше я буду Боб.
– Хорошо, пусть ты будешь Бобом, – хмыкнул усатый.
Мужичок в «леоатаре» о чем-то задумался и еще раз промокнул лицо колпаком.
– Нет, давай все-таки, я буду Бим, – потом присвистнул и добавил. – Ну и вид у нас с тобой, Боб.
– Все, что было в машине… Не думай о колпаке, думай о мешке денег в багажнике, ради шелеста целого вороха бумажек можно и голыми проскочить… Ты же не голый?
– Не голый, но в промежности жмет, сижу, как раскоряка… сдается клоун этот или акробат был лилипутом. Себе вон, смотрю, фрак отхватил.
– Послушай, Бим. Если бы ты не завалил этого барыгу, ушли бы по-тихому… Ты какого черта вообще «пулять» начал?
– Показалось, что у него «ствол» в пиджаке, – Бим погрустнел и уставился в окно.
– То-то, показалось, – усатый сплюнул себе под ноги. – Своей пальбой всю полицию на уши поставил… Барыга с пулей в животе, а это тебе ни кошелек на «рывке» подрезать, статья-то совсем другая, два минойских алабастрона вдребезги, а могли бы с собой прихватить, зеркало расколотил, пистолет потерял… и теперь еще рассуждаешь, кем тебе быть Бимом или Бобом.
– Послушай, Боб, – Бим почесал грудь и скривился. – А ты, точно знаешь, что тот балаган с площади поехал именно этой дорогой?
– А куда им еще ехать, – хмыкнул Боб. – Дорога к морю, а море это свобода… Так что, не причитай. Остановят, скажем, что от своих отстали, чем мы не цирковые… Ты, главное, не забудь, что Бим это ты… Вон, твою мать, похоже на ловца и зверь бежит…
…Рыжий полицейский офицер поправил ремень на огромном животе, что-то буркнул в рацию и вразвалочку подошел к машине. Заглянув в салон, приветливо улыбнулся.
– Антре… – хихикнул он. – Неужели циркачи?.. Надо же, стоишь здесь себе, жаришься под солнцем, жалеешь, что не попал на представление с этой службой и тут хвала провидению… вот так вот запросто…
Боб кивнул:
– Да, лейтенант, своих догоняем… Даже переодеться вчера не успели, ох и сладкие девки у вас в городе, почти гуттаперчевые.
– Может и так, – рассеянно промычал полицейский и расстегнул еще одну пуговицу на рубашке. – Ну и пекло, уже две бутылки минералки осилил, – сообщил он и задумался. – А как у нас с документами?
– Плохо, – развел руками Боб. – Все у хозяина… суета сует и всяческая суета, как говорил один великий человек, не помню кто.
– Надо бы помнить, – усмехнулся полицейский. – Сказал это третий еврейский царь… У нас его называют Соломон, или же Иедидиа, а еще болтают, что ему поклонялись джинны, а держать в узде джиннов это уже серьезно, это вам не «кабриоль» отработать… Вы бы, все-таки, вышли из машины, господа артисты.
Подельники переглянулись. Боб кивнул, вылез первым и запахнул фрак:
– Позвольте представиться… Сегодня на манеже Бим и Боб. Боб это я.
Бим почесал промежность, широко расставил ноги и где-то на самой зыбкой грани наличия слуха затянул «Выход гладиаторов».
– Ну да… напарник говорил, что пару часов назад шапито вытянулось в сторону моря, точно змея, – полицейский сдвинул фуражку на затылок и запустил пятерню в свои огненные вихры. – Как называется?
– Что называется? – Боб глянул куда-то в сторону.
– Ну, цирк, как называется? – лейтенант прищурился.
Боб уставился в небо, а Бим пожевал губами и вдруг отчаянно ляпнул:
– Оз!
– Оз? – переспросил полицейский. – А не слишком громко для балагана?
– Хозяин так решил, – пожал плечами Бим. – А нам разницы нет, лишь бы сборы были хорошие.
– А вы кто у хозяина? Ну, клоуны там… акробаты, – не успокоился полицейский. – Я цирк страсть, как люблю… помню в детстве проезжал через наш городок балаган, вместе с ними и рванул…
– Я жонглер, – чуть замешкался Бим. – А вот он фокусы показывает, – и ткнул пальцем в Боба.
– Жонглер… здорово, – лейтенант цокнул языком. – Может, что-нибудь изобразишь?
– Да я бы с удовольствием, – улыбнулся Бим. – Только весь реквизит уже к морю уехал.
– Жаль, – вздохнул полицейский. – Хотя, постой…
Он подошел к патрульной машине, нырнул в багажник и вытащил целлулоидную упаковку с мячами для тенниса.
– Сколько мячей удержишь? – глаза полицейского весело заблестели.
Бим хмыкнул, вскрыл упаковку и со знанием дела принялся ощупывать мячики лимонного цвета, тряс их и зачем-то подносил к уху.
– Дерьмо тебе продали, – скривился он и оставил себе только три.
Мячики заплясали в воздухе, но через пару мгновений один плюхнулся на асфальт и закатился под машину.
– На репетиции руку вывихнул, – Бим поморщился. – Еще не зажила.
– Эх… – протянул лейтенант. – А у меня уже с шестью получается… Ну тогда, может фокус какой-нибудь, – не унимался он.
– А у тебя и карты есть? – усмехнулся Боб.
– Есть, – кивнул полицейский и достал из кармана колоду. – Пальцы тренирую, пытаюсь отточить «вольт» до блеска.
Боб крякнул, закатал рукава и несколько раз тщательно перетасовал карты.
– Пороли, когда поймали? – участливо спросил он.
– Неделю сидеть не мог, – усмехнулся полицейский.
– Ладно, сейчас из колоды я на твоих глазах достану четыре милые дамы, если, конечно, ты мне поможешь… Называй любое число от десяти до двадцати.
– Ну, это я знаю, – огорченно сказал лейтенант. – Пальцы, смотрю, у тебя работают шустро, ну а дальше простая математика… Дамы свои места уже заняли… девятая, десятая, одиннадцатая и двенадцатая в первых двадцати картах, а эти карты ты положил поверх колоды, двадцать, кстати, число статичное и означает покой… только не уверен, как ты распределил масти… Затем, будешь отсчитывать то число карт, какое я тебе назову, причем счет начнешь сверху. Сложишь цифры моего числа… Все верно?
– Есть у меня один номер, когда публика тяжелая… думаю понравится, – ухмыльнулся Боб и разложил колоду «веером». – Ты про Вильгельма Телля слышал?
– Яблоко на голове?
– Так вот, беру я это самое яблоко, ставлю на голову Бима и прошу, чтобы самый недоверчивый «знайка» завязал мне глаза, – Боб сложил карты и сунул в карман лейтенанту. – Далее… барабанная дробь, истошные бабьи крики, кому-то несут нашатырь… затем выстрел, яблоко вдрызг, лучше, конечно, выставить красное и сочное… валторна просыпается и оркестр, как врежет туш.
– И что… прямо сейчас можешь показать? – лейтенант с сомнением посмотрел на Боба. – Только пистолет я тебе не дам.
– Свой имеется для таких случаев, – раздраженно ответил Боб.
Бим поперхнулся и ошарашено посмотрел на подельника.
– Надеюсь, зарегистрированный? – полицейский облизнул губы.
– Конечно, – Боб деловито потер ладони. – Давай так. Я снимаю яблоко с головы Бима… и мы без всяких там «копфшпрунгов» и лишних вопросов догоняем наш балаган… Ну как, идет? Кстати, у тебя яблоко есть?
– Яблоко? – задумчиво переспросил лейтенант. – Нет, яблока нет… – пробормотал он, затем, все-таки, что-то решил для себя и выпалил. – Давай… Яблока нет, мячик на голову поставим.
– Мячик, так мячик, – кивнул Боб.
Он подошел к Биму, как-то чересчур театрально обнял его и зло зашептал приятелю в ухо:
– Да не трясись ты.
– А ты это… уверен, что попадешь? – как-то тоскливо спросил Бим.
– Идиот… мне главное «ствол» достать, вряд ли промахнусь в эту жирную скотину, я белочке в глаз попадаю.
– Понял, – облегченно выдохнул Бим.
– Двадцать шагов! – крикнул Боб в пустоту и раскланялся воображаемой публике.
Затем натянул подельнику колпак по самые уши и аккуратно водрузил на голову приятеля мячик.
– Платок, шарф… Что есть в наличии, господин полицейский? – Боб еще раз поправил на фраке оттопыренные лацканы, отсчитал шаги, и, встав напротив приятеля, несколько раз поднял руку с воображаемым пистолетом, точно прицеливался.
Лейтенант почесал затылок и расстегнул кобуру. В машине нашлась какая-то тряпка, лейтенант глянул сквозь нее на солнце и улыбнулся.
– Кстати, «пушку» достанешь только по моей команде… думаю, она у тебя в левом «профонде», – кивнул он на фрак и завязал Бобу глаза, дважды проверив узел.
Боб сплюнул, а Бим принялся что-то скучно высвистывать себе под нос.
– Послушай, родной, если «плетка» сдвинется в мою сторону, хоть на сантиметр, стреляю сразу, – усмехнулся полицейский, вытащил пистолет и щелкнул предохранителем. – Знаю, я вас, цирковых, с вашими шутками… то гирю в зал швырнете, то ведром воды окатите для пущего куражу… Ну, поехали.
«Бульдог» в руке Боба появился из ниоткуда. Раздался громкий щелчок, точно где-то за кулисой отчаянно взмахнули арапником и сейчас на манеже радостно запляшет белоснежная кобылица.
…Пуля вошла Биму точно в глаз. Он икнул, постоял еще пару секунд, затем как-то медленно и неуклюже решил прилечь на шоссе.
– Ну да, – поперхнулся лейтенант. – Такого я в цирке не видел.
Боб проворно сорвал с глаз тряпку и наставил револьвер на полицейского. Выстрелы прозвучали одновременно. Боб шлепнулся лицом вниз, а лейтенант, падая, рукой зацепил упаковку с мячами.
«Надо же, промазал, сука», – осознал Бим перед тем, как нырнул в темноту, словно в голове перегорели лампочки.
«М-да… скомкано все получилось», – хмыкнул Боб и отчего-то понял, что это его последняя мысль.
Лейтенант смотрел в небо, видел, как парит над ним волшебница Глинда из Южных земель… волшебница сладко пела, что стоит только трижды стукнуть пяткой о пятку и хрустальные башмачки перенесут тебя в любую точку… Лейтенант вытянулся, щелкнул каблуками и закрыл глаза.
Мячики лимонного цвета весело прыгали по шоссе в сторону моря, куда пару часов назад укатил балаган.
Ираклий Шапиро служил в цирке-шапито шпрехшталмейстером лет тридцать пять, а до того выступал и в качестве артиста. Недолго и в детстве: его таскали за собой на гастроли старшие родственники и задействовали в номере «Фараон охотится на царя зверей» в качестве мальчика с опахалом.
Потом была армия, попытка поступить в цирковое училище, разочарование и, наконец, появление своего очага, или по-другому – пристани, в том самом цирке, в котором вечно сопливый Ираклик превратился сначала в брюнетистого Аполлона с очаровательным баритоном…
…а далее – в довольно упитанного мужчину-мачо с чуть седоватыми бачками… Потом же, незаметно для себя и окружающих его цирковых женщин, метафизическим манером изменил свой образ на тот тип культурного еврея из артистической среды, каковым полны современные салоны «тусовочного» толка, то есть попросту стал престарелым бонвиваном с волнистой гривой табачно-сизой седины.
Общество окружающих Шапиро цирковых красавиц тоже претерпело немалые изменения, после чего было немедленно отправлено в отставку: к своим благоверным, как говорится, в стойло. Но молодая, юная поросль, не знакомая с искусством циркового конферанса, старательно избегала немолодого шпрехшталмейстера, и тому стоило невероятных усилий и изрядных средств – затащить приглянувшуюся особу в своё холостяцкое логово, где горделиво высился старорежимный диван с кое-где вытертой эротичным узором чёрной кожей.
Иногда в сферу сердечной деятельности Шапиро попадались одетые в фирменные юбки язвительные особы, воспитанные в мифических английских школах для стервозных леди. Они издевались над Ираклием Моисеевичем, не бросая совсем, но и не давая ему уйти самому, всякий раз, когда дело доходило до разрыва, одаривая престарелого ловеласа новыми надеждами. Что ими двигало, этими коварными «кошечками»? Скорее всего, скука и желание ущемить самолюбие бывшего сердцееда и жуира.
По крайней мере, с такого рода «глянцевыми штучками» дальше скромных целований ручек со стороны Шапиро дело не заходило. И вовсе не потому, что Ираклий Моисеевич попал в полноценную революционную ситуацию, когда «верхи уже не могут», верхи-то как раз могли, но «низы» не только отказывались хотеть, но и попросту водили его за нос.
У шпрехшталмейстера появилась масса свободного времени, которое раньше тратилось на дам. Впору было заняться самообразованием. С возрастом Шапиро вовсе не потерял интереса к получению новых знаний, хотя данная черта натуры не слишком свойственна для большинства стареющих мужчин. В минуты меланхолии и скуки, поселившейся в пустоте гулкой души от очередной неудачной попытки обнаружить тургеневскую девушку в разнузданной особе осьмнадцати годков, он ударился в изучение мистики, восточной её разновидности. И на этой почве подружился с циничным и грубым, не меняющим исподнее по месяцу кряду, ковёрным клоуном Теодором Бардо.
«Наверное, какой-нибудь Фёдор Краснов», – думал Ираклий Моисеевич, рассуждая об ономастической составляющей происхождения фамилии клоуна.
Науки, связанные с мистицизмом, увлекли Шапиро в Тибетские морозные пустыни на большой высоте, где обитают лишь просветлённые буддийские монахи. Его заинтересовала так называемая «тибетская книга мёртвых», также известная под названием «Бардо Тодол». Странное созвучие мистической книги с именем Теодора Бардо и привели однажды вечером, после представления, шпрехшталмейстера Шапиро в вагончик к ковёрному.
Ираклий Моисеевич не успел постучать в дверь. Та сама распахнулась. Ему навстречу вылетела полуодетая дама с сигаретой где-то в районе левого глаза. Ею будто выстрелили из пращи: настолько быстро дымящаяся фемина перемещалась по цирковому городку, извергая на свет божий непроизносимые в приличном обществе проклятия. Шапиро повернул голову в сторону вагончика, всмотрелся. Над ним нависал почти двухметровый клоун Бардо, румяный и лысый, напоминающий колёром и статью перезревший редис.
– Я ей говорю, мол, иди себе, красотка. Сейчас должен приличный человек пожаловать, шпрехшталмейстер, не тебе, дуре, чета. Не понимает. Думает, нашему брату, интеллигенту цирковому, слаще её субпродуктового набора второй категории ничего и нету. Вот и пришлось слегка шлёпнуть, – нараспев пробасил клоун.
«Ничего себе шлёпнул!» – подумал Ираклий Моисеевич, а вслух спросил:
– Откуда вы догадались, КТО должен прийти? Полчаса назад я ещё и сам не знал, решусь ли на подобный шаг.
Теодор неопределённо показал рукой в пространство, видимо, обозначая сферу деятельности Мирового Разума, и ответил:
– Пустяки, мой милый Шапиро. Это пустяки. А фамилия и имя мои – самые, что ни на есть, настоящие. Папа с мамой, французы по происхождению, родили меня в Шанхае, где с цирком на гастролях выступали. Мама-то, конечно, про себя тогда не могла такое сказать… относительно работы на манеже, разумеется. Не выходила она вольтижировать на проволоке по причине того, что Я УЖЕ ВЫБРАЛ себе чрево… Она просто за папой всегда следовала. Не доверяла ему вполне… Большой по молодости был гулёна, словно кот мартовский. Но вот после моего рождения остепенился родитель, за ум взялся… Вы же о моём происхождении хотели узнать, не правда ли, Ираклий Моисеевич? Вот теперь узнали…
– Вы мысли читаете?
– Ну, что вы, что вы. Я их не читаю. Просто могу доставить свой разум в сферу действия Законов. Оттуда всё видно хорошо…
– Законов? Выбор чрева? Вы тоже знаете про Бардо Тодол – вон как ловко «тибетскими» терминами оперируете?
– И не только знаю, мой славный Шапиро, но и активно пользуюсь, как вы изволили заметить. Проходите, чего в предбаннике топтаться? Вот сюда, пожалуйста…
Ираклий Моисеевич вошёл. Помещение вагончика представляло собой лишённую мебели комнату, застеленную циновками и обкуриваемую благовониями по углам. В самом центре этой странной площадки стоял огромный кальян с гибким длинным шлангом, позволяющим без труда дотянуться до самых отдалённых уголков необычного жилища.
Рука Бардо указывала на яркий палас рядом с тем местом, где он постоянно сидел сам, если судить по вытертости рисунка и засаленности в форме увесистых ягодиц – клоун явно приглашал присесть. Шапиро опустился на подстилку, всё ещё ошарашенный неожиданными откровениями Теодора – от ковёрного, казалось, нельзя скрыть ничего. Абсолютно.
Бардо молчал. Потом втянул в рукава халата руки, извлёк оттуда две фарфоровые чашечки и бутылку экспортной «Столичной», настоящей – из старинных времён господства умозрительного над очевидным.
Ираклий не помнил, настаивал ли клоун на созревшем к тому моменту брудершафте, но вот что отложилось в памяти точно – дружеское приглашение приникнуть к кальяну. Шапиро всю жизнь не курил, но тут не смог отказать хозяину, хотя выпил граммов сто, не больше… Ну, что это за доза для опытного старого шпрехшталмейстера, если ему доводилось загружаться «каплями Менделеева» по самую ватерлинию? А тут каких-то полстакана.
Тем не менее, Ираклий Моисеевич, потеряв маломальский самоконтроль, потянулся к дразнящему его воображение мундштуку и сделал затяжку… Он успел увидеть внутри колбы кальяна пузыри взбешённого воздуха, напоминающие маневренные дирижабли, которые заполняли его сознание и уносили туда… в мир Законов, где начиналось Откровение…
В себя Шапиро пришёл только следующим утром, голова звенела от упругих колебаний совершенно неведомых ранее знаний…
Так состоялось их знакомство. Знакомство шпрехшталмейстера Шапиро и ковёрного клоуна Теодора Бардо.
Дальше было странное общение; в результате него Ираклий Моисеевич Шапиро постигал науку, занесённую из заснеженной горной системы, называемой в некоторых источниках Шамбалой. Науку, часть которой конспективно изложена в тибетской книге мёртвых. Бардо Тодол, если быть точнее.
В моменты причудливых и довольно странных бесед шпрехшталмейстера Шапиро со своим поверенным в делах эзотерики клоуном Теодором Бардо, их физические сущности не двигались совершенно. И даже слова, коими они изредка обменивались, жили сами по себе, расставаясь со своими хозяевами, как наивные осенние листья расстаются с умудрёнными опытом деревьями.
Цирк уезжал…
…и только на центральной площади, в высохшем накануне Большой Перестройки фонтане лежал забытый клоун Теодор Бардо.
В остекленевших глазах опытный иридодиагностик сумел бы различить туманный силуэт видного господина яркой иудейской наружности с сединой вьющихся волос на правильной формы черепе. Отражение – стоп-кадр, последнее, что видел покойный. Температура падала. Физическое тело гаера и шута лежало на дне мраморной чаши, внутри же его оболочки, наподобие матрёшки, просыпа'лось тело астральное, готовое устремиться в третью сферу, предписанную Тибетским кодексом мёртвых. Туда, где существовали законы, управляющие разумом физических сущностей.
Клоун Теодор или, правильнее будет сказать, бывший клоун Теодор, ещё не осознал сего факта (рассудок сопротивлялся очевидному) и пытался купить билет в кассе железнодорожного вокзала, хотя в нирвану билетов там не бывало со дня основания железных дорог в России. Его никто не слышал и не видел, от этого Теодор Бардо ярился, вызывая беспричинную головную боль и немотивированную депрессию у случайных свидетелей незначительных колебаний биосферы в районе зала ожидания.
Цирк уехал…
…и остывало под вечер набродившееся за долгий июльский день солнце. И распахивались окна, впускающие в тесноту душных квартир обволакивающее желе северной ночи, которая хоть и перестала быть «белой», но всё ещё не могла похвастаться радикальной чернотой, взбодрённой лишь зеленоватой мистической луной Архипа Куинджи. И становилось тихо и покойно… И почти никто не заметил, цирка-то уже нет.
…цирк уехал.
И клоуны тоже оставили город, покинув в нём счастливых на своём третьем дне беременности оптимистичных матерей-одиночек (в ближайшей перспективе) и заместителя мэра по культуре с больной от многодневного запоя головой, с крутящейся в ней странной фразой: «…нечутко вопиющее словосмешение с присовокуплением в городской быт ценностей современной мировой культуры…»
Господин шпрехшталмейстер подождал, пока пассажиры улягутся спать, вышел в тамбур, распахнул двери, соединяющие вагоны, и выбросил на рельсы стакан и табакерку с сильнодействующим наркотическим порошком – к чёрту улики! Тибет мог быть спокоен: Шапиро уже не нуждался в бесконечных подтверждениях истинности странного учения о мёртвых. Оно жило в нём. И в голове продолжало пульсировать нечто диковинное, сорвавшееся на гулкое дно памяти, как мелкая монетка проваливается за подкладку пальто в прореху кармана: «…Оглядев себя и сосредоточившись на подробностях руки или ладони, мы обнаружим, что стали прозрачными, а наше новое тело – всего лишь игра света, бликов. Стоит распознать это и не испугаться – вмиг придет Спасение. Откроется Тайная Тропа!»
Ираклий Моисеевич ощущал странное облегчение. Именно он дал возможность ковёрному клоуну Теодору войти в царство Теней и выбрать, выбрать себе новую физическую сущность. Как они уговорились дня два назад, так Шапиро и сделал. Развести смертельную дозу в пластиковом стаканчике – чего уж проще.
Теперь… нужно немного подождать. Совсем немного. Сначала девять дней, а потом ещё сорок, итого – сорок девять, а не так, как думают православные… Бардо сделает знак ОТТУДА, и он, шпрехшталмейстер Шапиро, добровольно отдаст ему своё физическое тело. Всё должно получиться… эксперимент, равных которому, никто никогда не проводил…
А на крыше вагона сидели три ангела в запотевших от ночной прохлады латах и играли в слова на арамейском языке. Они готовились забрать остывающую нематериальную сущность умершего, как говаривали в старину, в результате апоплексического удара, Ираклия Моисеевича Шапиро. Его физическое тело лежало между вагонами, а тело астральное перемещалось в сторону своего купе, и перевозимая без справки ветеринара (за взятку) сучка породы левретка злобно щерила маленькие острые зубки в его сторону – собаки чувствуют перемещение душ.
Он ещё не понял… Он пока ничего не понял… В голове крутилась странная фраза про негра преклонных годов… про нечеловеческой силы любовь к вождизму, о чём-то ещё, впрочем, совсем неважном. Но вскоре всё изменится. Тибетская книга мёртвых напомнит ему содержимое своего нетленного похотливого чрева…
Каков тогда будет… ЕГО… выбор? О выборе же Теодора Бардо говорить, увы, не приходится. Если верить тибетской книге мёртвых.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.