Но! Настоящей «джинсухе» необходимы соответствующие «родные» нашивки и другая оригинальная фурнитура.
Мой друг, летавший стюардом Аэрофлота по всему миру, первым притаранил откуда-то из Азии рулон флажков «Lee» и упаковку заклёпывающихся пуговиц того же бренда. Кроме этого, стараясь помочь, он же выпарывал и отрывал с каждой вещицы, встречавшейся в отелях и иных заведениях, «лейблы», несущие надпись «100% Cotton», для вшивания во внутренние швы.
Но настоящий праздник наступил, когда трудившийся в Мавзолейной лаборатории свояк в очередной раз съездил в загранкомандировку проводить профилактику мумии «Дядюшки Хо». Из Вьетнама он навёз товарное количество полных комплектов фурнитуры, включая заветные рулончики тканых «лейблов», для джинсов «Wrangler», «Levi’s» 501 модели и ещё неизвестных нам брендов «Texwood», «Lee Spencer» и «Super J’T».
Ни разу не видев настоящего изделия «Texwood», мы шили джинсы этой торговой марки, пока не закончилась фурнитура. Только в 2000 году, посетив Таиланд, в самом крупном торговом комплексе Бангкока «Isetan», я впервые узрел целый отдел бренда «Texwood», к тому времени отнесённого к категории мифических.
Практически одновременно с Вьетнамским «сюрпризом», в полном соответствии с поговоркой «Деньги к деньгам», младший брат стюарда, служивший проводником международных вагонов, начал завозить из Польши и ГДР полные комплекты фурнитуры для особо востребованных джинсов «Montana» и «Super Perry’s».
Более популярных джинсов, чем «Montana», не помню. В Союзе на них разразился бум, и востребованность зашкаливала. В подтверждение приведу популярный анекдот того времени. «Трудновоспитуемого подростка по окончании ПТУ определяют на завод. В первый день, встретивший на проходной мастер, провожая его на рабочее место, показывает родное предприятие: «Это машиностроительный корпус, где ты будешь работать!». В ответ раздаётся: «П….ц!». «Это наш металлический цех!». «П….ц!». «Это твой токарный станок!». «П….ц!». Наставник не выдерживает и раздражённо спрашивает: «А ты ещё какие-нибудь слова знаешь?». «Монтана!». Озадаченный мастер спрашивает: «А это что такое?». «Это – просто П….ц!».
Обилие фурнитуры в корне изменило расстановку приоритетов. Если раньше узким местом «фирменного» стиля являлись комплекты фурнитуры, то теперь всё снова упёрлось в наличие рогожки.
Младший брат Борис пошёл по моим и «Малыша» стопам. Шитьё далось ему также легко, как и всё остальное в жизни. Вместе с Мишкой «Дедом» они закупили какое-то фантастическое количество специфической материи, называемой в ценнике «Тик под перо» по рубль двадцать за метр. Достоинствами этой «рогожки» являлись ярко-выраженный рубчик и грязно-белый цвет, поддающийся окраске в любые тона. Далее, с помощью химчистки придав ткани всевозможные яркие цвета, они нашили десятки дамских джинсов «Levi’s», востребованной модели «бананы», не соответствующей ни одному оригинальному каталогу, но со всеми присущими бренду наворотами и лейблами. Наш друг Игорь «Бамбина» в одиночку реализовал их за два выходных дня в Парке Горького «по дешёвке» – 120 рублей за пару. Охочие покупательницы рвали «фирму» из рук!
С организаторами подпольных производств, так называемыми «цеховиками», но небольшого размаха, жизнь сводила трижды.
Первого подвела к «Малышу» люберецкая родня. Николай, так звали оптового заказчика, раз в неделю привозил Косте 12 метров импортной ткани («джинсухи» или вельвета) и объявлял перечень размеров. А через семь дней мы вдвоём с Костей сдавали десять пар джинсов «Levi’s» или «Montana», в зависимости от имеющихся на тот момент комплектов фурнитуры, и получали свой гонорар. «Малыш», будучи творческой личностью, не смог в режиме конвейера работать одинаковую продукцию, очень его утомляющую, и продлилось сотрудничество недолго – всего месяца три.
Институтский приятель «Фёдор» познакомил с бывшим одногруппником Давидом и его братом Семеном. Братья происходили из клана ювелиров, и всей мишпухой собирались на ПМЖ в Америку, а пока зарабатывали стартовый капитал для открытия собственного бизнеса драгизделий на новой родине. По понедельникам Сёма, коренастый мальчуган суровой мужской красоты и шрамом через всю щёку, подвозил на видавшей виды «Двойке» два рулона материи и фурнитуру. Тканью могла быть непилящаяся «джинсуха» или толстая чёрная плащёвка, а «бренд» абсолютно неизвестным – началась эра «варёнки». У братьев была прихвачена химчистка, и имелось место на Рижском рынке. Я договорился сразу с пятью друзьями-портняжками, и за неделю мы выдавали двадцать пар штанов пяти самых ходовых размеров, причём для большего удобства каждый отшивал только один размер. «Афанасий», «Бычман», «Дед», «Джефф» и, эпизодически, «Малыш» полтора года без особых проблем тянули эту лямку. Но всё хорошее имеет обыкновение кончаться, и в начале 90-х братья сдёрнули за бугор.
Перед исчезновением Давид прислал следующего «цеховика» Володю, человека с большим размахом. Он с порога предложил мне и друзьям поменять специализацию: перейти с «джинсухи» на трикотаж. А также уволиться с постоянной работы и трудиться только на него. Всем подельникам он пообещал купить новое высокопроизводительное оборудование для трикотажа, но озвучил высокую планку и жёсткие требования по готовой продукции. Посовещавшись, «советская малина врагу сказала нет!».
Более «цеховики» не встречались.
После Олимпиады-80 в «Берёзке» появились в продаже отечественные джинсы «Новинка», сшитые по образу и подобию «Lee», но с небольшим отличием, из хорошего импортного «денима» со всеми необходимыми атрибутами настоящих джинсов. На маленьком флажке, вшитом в правый задний карман (как у «Levi’s») чётко читалось «иностранное» слово «Novinka». Ушлые знакомые коммерсанты, покупая эти джинсы за 30 сертификатов (на чёрном рынке сертификат ВТБ стоил два рубля), продавали их оптом ровно вдвое дороже за 120 рублей, всего лишь аккуратно срезав с «лейбла» две крайние буквы. По их отзывам на огромной толкучке в Малоярославце, куда приезжали на закупки оптовики с Юга России и Украины, джинсы «ovink» являлись самыми востребованными.
Наконец, в середине 80-х случился прорыв одновременно на двух направлениях: в магазинах «Ткани» эпизодически стала продаваться импортная джинсовая ткань, и наша швейная промышленность из этой же ткани, преимущественно греческой, начала отшивать джинсы, куртки и юбки под названием «Тверь».
В силу любви отечественного потребителя к заграничному дефициту я, как и большинство друзей-портняжек в тот период, был вынужден заниматься вшиванием фирменных «лейблов» в отечественные джинсовые изделия, а также заменой пуговиц на «родные».
На моей памяти в продажу поступал «деним» производства Греции, Испании и Японии. Японская рогожка стояла колом, при регулярной носке ломалась на сгибах и обладала исключительно стойким красителем. Продукция греческих ткачей отличалась очень красивым цветом, не очень плотным переплетением нитей и хорошо шилась даже на «легкошвейках», но быстро линяла. Испанский «деним» по своим качествам находился посередине между двумя упомянутыми, и, именно из него (долго припасаемого куска) я сшил себе последний «самострок» в 1995 году.
Уже на излёте 20-го столетия я всё ещё периодически застывал в общественном транспорте, встречая на людях джинсы моего собственного производства. Фирменный знак у меня отсутствовал, но по мелким, одному известным, деталям, я сразу узнавал своё «детище».
Сейчас, когда уж очень начинают «чесаться руки», я сажусь за машинку и «починяю» старые джинсы или перешиваю отжившую рубашку в «дизайнерскую».
Летом после окончания второго курса предстояло пройти первую производственную практику. Открытые названия и адреса пяти определённых для этой цели объединений объявили сразу после летней сессии второго курса. Студенты сами могли выбрать ближайший «ящик» на предстоящие три недели, исходя из территориального принципа. Радости не было предела, когда выяснилось, что одно из означенных предприятий вплотную примыкает к моему дому. Своим наименованием наша улица как раз была обязана этому «Велозаводу», который, как и каждое закрытое предприятие, обязательно выпускал ещё и товары народного потребления. В данном случае – детские велосипеды.
Ещё одной приятной новостью оказался отъезд отца в командировку на Урал, пересекающийся по датам с отпуском мамы. Маме выдали путёвку в приморский пансионат, и она, захватив младшего брата, отбывала в Крым, так что на две недели практики я становился счастливым обладателем свободного «флэта».
Уточнив у отца дату возвращения, я оповестил всех друзей и знакомых о намечающемся «празднике жизни».
Практика началась без каких-либо неожиданностей; нас распределили в электромонтажный цех, где студенты целыми днями вкручивали металлические сердечники в катушки индуктивности. Мигом перезнакомившись с молоденькими радио-монтажницами, мы особо не скучали, так что рабочее время пролетало незаметно, тем более, что, к моей радости, смена длилась с 7:45 утра до 15:15.
Уже на второй день я подружился с двумя симпатичными девушками: секретаршей начальника цеха, восемнадцатилетней Наташей, которую студенты ласково прозвали «Утёнком» за миленький вздёрнутый носик, и двадцатишестилетней Мариной, носившей в цехе прозвище «Мальвина». На мой взгляд она больше напоминала Золушку в исполнении Янины Жеймо в одноимённом чёрно-белом советском фильме.
Наташа, не поступив в ВУЗ, устроилась по знакомству на секретарскую должность и планировала получать высшее образование, «не отходя от кассы», в расположенном на родном предприятии филиале ВЗМИ. Девушка проживала со строгими родителями на Каширке, поэтому могла забегать в гости только сразу после работы, и то ненадолго.
Марина, успешно окончив институт, трудилась в цехе экономистом и после раннего брака и скоротечного развода «холостяковала» в коммуналке на одной из Кожуховских улиц. Она с удовольствием посещала весёлую квартирку, периодически принимая на себя роль хозяйки, и с охотой оставалась на ночь.
Ежедневно к четырём часам дня начинали подтягиваться наиболее незанятые друзья и подруги.
Кроме самых близких территориально (Кости «Малыша», Андрюшки «Крекса», Вовки «Афанасия» и других) и по духу (двух Мишек – «Нильсона» и «Хиппи», Борьки «Ра» и Вовки «Во») на «флэту» гуляли «родная душа» некровная сестра Маша с приятелем Славкой Бер-ским и многочисленные пассии всех вышеупомянутых молодцов. Трое одногруппников и коллег по практике периодически отъезжали домой, но основную часть времени также проводили под гостеприимной крышей.
Отдельные «картинки с выставки» и сейчас видятся особенно ярко.
Андрюшка «Крекс», которому предстояла пересдача очень неприятного экзамена по Сопромату, приходил каждый день около пяти часов дня, предварительно отоспавшись дома, «чтобы вместе с Костей заняться подготовкой к пересдаче», как он объяснял перед уходом маме. Андрей занимал стул за кухонным столом и, водрузив перед собой учебник, честно начинал «повторение пройденного» вслух: «Двухтавровая балка на четырёх опорах…». В голос «Крекс» был вынужден учить потому, что, сидящий напротив на постоянном месте у окна Борька «Ра», вернувшийся с дневной вахты постановщика декораций в недавно открывшемся ДК ГПЗ (впоследствии известного всей России как «Норд-Ост»), сразу начинал мучить гитару с целью повышения класса собственной игры. Едва заслышав Андрюшкины «заклинания», «Ра» немедленно прерывал музыкальные упражнения и чуть не силой заставлял упёртого студента выпить с ним рюмочку, после чего Андрейка приступал уже сызнова: «Двухтавровая балка на четырёх опорах…». Забегавшая на кухню «пеструшка-невозможница» Ленка «Дура», ещё одна постоянная участница «праздника», упорно зазывала «Крекса» в партнёры для танцев, устав от сексуальных притязаний Вовки «Афанасия». Залетевший за ней «Афанасий» увлекал её вновь в дебри квартиры, предварительно заставив уже слабо сопротивляющегося «двоечника» осушить с ним бокальчик. Тем не менее, упорная тяга к знаниям не переставала терзать Андрея: «Двухтавровая балка на четырёх опорах…».
Как правило, к шести вечера заявлялся с практики «в полях» студент Тимирязевки «Нильсон», кроме всего прочего, с целью помыться (у него на Соколе отключили горячую воду), и со словами «Ну что, Андрюшка! Всё грызёшь гранит! Давай по маленькой!», наливал себе и «Крексу» стаканы в край. Отказать Мишке не мог никто, и, начав было «Двухтавровая балка на четырёх опорах…», Андрюшка с возгласом «Гуд бай мама давай!!» утыкался носом в учебник и выбывал из соревнований.
Забредавший под вечер на кухню «Во», почти не покидающий вместе со своей «потенциальной» невестой Иришкой выделенной тахты, аккуратно оттаскивал недвижимое тело Андрея в большую комнату на экспериментальный диван и, усаживаясь на освобождённый стул, затевал с «Ра» пространную полемику о современной рок-музыке, в которой оба оппонента считали себя крупными специалистами. Вышедший из душа после полуторачасовых водных процедур, «Нильсон», про которого моя мама, хорошо знакомая с привычками периодически проживающего у нас непримиримого идеологического борца с собственным отцом, говорила, что «если все произошли от обезьяны, то Миша – от утки», подливал масла в огонь. Налив всем круговую и объявив, что «С „Аквалангом“ всё равно сравнить нечего!», вызывал новый всплеск споров.
«Отдельным кабинетом» в квартире выступала шестиметровая лоджия: туда выносили две крупногабаритные колонки от стереорадиолы «Ригонда», из которых по улице разносился тяжёлый рок. На выставленных стульях заседали отдыхающие с бокалами и заигрывали с проходящими внизу симпатичными дамами. Возвращающегося с работы соседа Женьку «Емелю» втянули на балкон за руки, квартира располагалась на высоком первом этаже «сталинского» дома.
Как-то в разгар гулянья я решил подсчитать количество находившихся в квартире гостей, но будучи не до конца трезв, на семнадцатом сбился.
В выходные с самого утра заявлялся Вовка «Бычман», студент-вечерник, который в будние дни работал почти круглосуточно. Вовка практически не пил, поэтому все квартиранты сразу переходили на «сухое с фруктами» – так «Афанасий» называл портвейн, подававшийся с Вовкиной фирменной яичницей с помидорами, которую тот жарил на всю компанию. Оригинальный рецепт включал ещё и лук, но для Борьки делали послабление: «Ра» не употреблял лук категорически, ни под каким видом.
Около семи на кухне воцарялся «Малыш», успевавший после техникума забежать в соседний подъезд домой за продуктами. Он начинал готовить общий ужин. Чуть позже прибывала «Мальвина» и прямиком шла помогать Косте у плиты.
В первый же вечер «Малыш» приготовил мясо с макаронами на принесённой из дому огромной сковороде, сначала поджарив по привычке лук. Борька первым зацепил длиннющей рукой большую ложку ещё дымящийся еды из стоящей в центре круглого стола посудины и уже собирался съесть, когда углядел жареный лук. С воплем «Там же лук!», немедленно метнул ложку обратно.
Несмотря на наступивший «праздник жизни», обычные будничные события никто не отменял и не игнорировал. Позвонивший в один из дней Мишка «Дед» оповестил, что в ЦУМе продаётся авизент приятного шоколадного цвета.
Московские «портняжки» с удовольствием использовали «авизент», ткань менее грубую, чем обычный брезент, для пошива «джинсов», тем более покрашеннный фабричным способом. Стандартный брезент цвета хаки далеко не все московские химчистки принимали в окраску, а те которые брали, не давали гарантии. У нас на Автозаводской единственное ателье службы быта, расположенное во дворах на улице Трофимова, принимало ткань в покраску только в грязно-коричневый и тёмно-бордовый цвета.
Начиная с девятого класса школы, я активно занимался «самостроком» – шил, ушивал и перешивал джинсы, джинсовые юбки, куртки и рубашки. Озарение пришло свыше, а мастерство появилось с опытом. Добрая часть наших друзей того периода носила пошитые мной или «Малышом» «джинсы» из крашеного брезента.
Собрав со всех желающих деньги и отпросившись у мастера цеха, я катнулся на Петровку. В ЦУМовском отделе тканей, располагавшемся в торце нынешнего Петровского Пассажа, тянулась длинная очередь за байкой. По разговорам, большинство покупателей брало с запасом на халаты. Ничего похожего на брезент ни на прилавке, ни на полках в зале я не увидел, но к очереди пристроился. Когда, наконец, подошёл мой черёд, я поинтересовался авизентом, и из подсобки вынесли три рулона коричневой ткани. Пока мне отмеряли двенадцать с половиной метров (на десять пар), я давал импровизированную пресс-конференцию на тему «для чего нужен авизент». После не очень понятных окружающим объяснений про «самопальные» джинсы, трое стоявших за мной сообразительных персонажей, тем не менее, раскупили всю оставшуюся ткань для «хозяйственных нужд».
Сразу четыре однокурсника вечером того же дня пришли обмеряться: Вовка Го-бин, Пашка Та-ров, Колюнька и наш институтский «ветеран» Серёга Ег-ров. Все они приняли активное участие в происходящем «празднике жизни», причём на Ег-рова, бывшего старше большинства на 12 лет, гуляние произвело самое сильное впечатление. Он меня сразу «зауважал» и потом всегда «прикрывал» в институте, припоминая мне «квартирку» вплоть до окончания учёбы. К завершению практики все четверо щеголяли в новых авизентовых «джинсах».
Напитки, сколько не запасай, имели обыкновение заканчиваться к ночи. И сразу организовывалась экспедиция в районный ресторан «Огонёк» на Автозаводской. Тогда-то мы и подружились с владельцем раритетного автомобиля «Хорьх». Он проживал по соседству и имел обыкновение «выгуливать» машину по ночам. Выдающийся транспорт был востребован киностудиями страны на съёмках фильмов про Великую Отечественную Войну. Хозяин сдавал её в аренду на условии, что сам будет исполнять роль водителя. У кого только из нацистского генералитета он не «потрудился» шофёром. Отличный мужик с замечательным чувством юмора катал нас в ресторан совершенно бесплатно, просто совершая вечерний моцион.
В один из обратных рейсов домой в кабине раритета меня увидел Вовка «Облет», учившийся в параллельном классе. Он зашёл в гости, и был настолько потрясен весёлой дружеской атмосфера в квартире, что зачастил к нам. Возвращаясь с занятий на вечернем отделении ВТУЗа, «Облет» сразу забегал в «Огонёк», закупался и звонил в дверь около 11 ночи. Открывала всегда «Мальвина», поэтому Вовка, твёрдо уверовавший, что она моя девушка, ещё много лет передавал привет Косте, встречая её в районе.
Наскоро пообжимавшись днём с застенчивым неопытным «Утёнком», ночью я с трудом выдерживал натиск ненасытной «Мальвины», спасал периодически ночующий на раскладушке у стены напротив «Нильсон», задававший спросонья совершенно неожиданные вопросы сельскохозяйственного характера.
Как-то поздно вечером позвонил Женька «Джефф», студент 3-го факультета МАИ, завсегдатай «стрита» и известный на весь институт «дискобол». Женька проживал в маёвском общежитии, непосредственно над кафе «Икар», местом проведения большинства институтских «сейшенов», где мы регулярно встречались. Как позже рассказал «Джефф», я абсолютно безапелляционным тоном предложил немедленно приехать, что он и сделал, зацепив друзей.
К моменту их приезда «ночь страсти» была в полном разгаре, лежачие места во всех трёх комнатах, включая ванную, были заняты «романтическими» парами. Свободным от «территории любви» местом оставалась кухня, в которой «Ра» продолжал свои бесконечные упражнения на гитаре, а вернувшийся из Дома Кино Славка Берж-нский пересказывал на пальцах содержание увиденных на закрытом просмотре сюрреалистических мультфильмов, предварительно раскурив с Борькой расширяющего сознание «Беломора». Шокированные происходящим, Женькины друзья в испуге уехали, пообещав вызвать милицию, а «Джефф» с удовольствием присоединился к «гуляющим».
Мой отец, заслуженный изобретатель-рационализатор, как только встречал изделие из любой сферы человеческой деятельности, заинтересовавшее нестандартностью конструкции, немедленно его приобретал, не всегда к маминому удовольствию. Именно таким образом в квартире появился «экспериментальный» диван. Жёсткий корпус, выполненный из легкосплавных труб, раскладывался как в длину, так и в ширину. Шесть подушек трёх типоразмеров придавали дивану упругость и завершённость. Основным достоинством дивана являлась лёгкость перемещения по квартире, а единственным неудобством то, что в разложенном состоянии подушки имели обыкновение расползаться, и отдыхающий при любом резком движении больно ударялся о металлический остов.
Именно на этот диванчик и прилёг окончательно уставший к середине ночи «Джефф». Его истошный утренний крик о помощи разбудил всех обитателей квартиры. Каким-то непонятным образом Женька умудрился во сне вытолкнуть головой одну из боковых подушек, и, поэтому, проснувшись, не мог понять, где он и что происходит: голова висела в воздухе, а шею «обвивала» боковая металлическая рама. По соседству на раскладушке дремал «перезанимавшийся» «Крекс». Женькин вопль вырвал его из забытья, но не вернул чувство реальности и ощущение пространства. Осознание, где они находятся, пришло к обоим не сразу. Освободив совместными усилиями «Джеффа» из плена «железных труб» и вдоволь нахохотавшись, всей компанией принялись за яичницу выходного дня в исполнении «Бычмана».
Практика, между тем, шла своим чередом. В цехе финальной операцией согласно технологической карте являлась гравировка номеров контактов спецкабеля. Цеховой гравер, Яков, имел специфическое хобби – играл на трубе. Я регулярно встречал его в компании соседа по двору Володи «Тромбона». Володя учился со мной в первом классе, а затем перевёлся в школу для особо одарённых детишек при Московской Консерватории, которую впоследствии и окончил по классу кларнета. С обоими-двумя духовиками я периодически встречался в винном отделе нашего магазина, и каждый раз они собирались идти на похороны «лабать жмурика». Яков, как выяснилось, страдал «любимой» болезнью Автозаводских музыкантов – запоями. Как следствие, весь цех с нетерпением ожидал появления гравера после очередного похоронного «забега». Надвигался конец месяца, а сдать в ОТК готовую продукцию не представлялось возможным. У всех сотрудников «горели» премии и прогрессивки. Начальник цеха в который раз громогласно обещал «уволить алкоголика к чёртовой матери!», как только тот появится на работе.
Время вольности подходило к концу, и в наступившие выходные мы решили провести предварительную уборку квартиры. «Нильсон» пылесосил, кто-то протирал пыль, девушки занимались «постирушкой», а мы с «Малышом» и «Крексом» решили сдать пустую посуду. Андрюшка сгонял домой и принёс видавший виды ободранный чемодан с металлическими скобами по углам, заполнив который, мы и выдвинулись. Винный отдел занимал большую часть общего зала нашего магазина между гастрономией и молочным. «Привет, Кости! В дальний путь собрались?», – приветствовал нас с «Малышом» стоящий третьим в очереди к прилавку «Тромбон». «Да нет, квартиру чистим!», – ответил «Малыш». В этот момент я вспомнил про пропащего гравера: «Вов! Где твой напарник по похоронному маршу? А то из-за него цех простаивает, работников обещают премии лишить!». «Вот те раз! Мы с Яшей как раз передышку устроили – на пиво с портвейном перешли! Я передам, что его разыскивают!».
В понедельник утром, ещё не совсем пришедший в себя Яков, с глазками-щёлочками а-ля Ким Ир Сен, уже сидел на своём «почётном» месте на возвышении в торце цеха и колдовал над грудой кабелей под одобрительный шёпот сотрудников.
Ближе к завершению практики студентам устроили итоговый зачёт. Проводивший его молодой зам. начальника цеха, точивший на меня зуб с того момента, когда застукал нас с секретаршей, целующимися на лестнице, всячески пытался завалить «кучерявыми» вопросами. Всегда готовый к здоровому соперничеству, я, упрямо и с угрозой глядя ему в глаза, предложил встретиться для мужского разговора за проходной в любой момент. Институтский куратор, будучи не в курсе интриги, побелел и, насколько возможно, дипломатично перевёл разговор на другие «рельсы». В итоге всем практикантам поставили зачёт, и мы дружно отправились ко мне его праздновать.
В последнюю субботу перед возвращением отца «квартиранты» сплочённо поучаствовали в генеральной уборке квартиры с мытьём полов во всех помещениях, а «Мальвина» с Машкой перестирали и перегладили постельное бельё и полотенца.
После возвращения из отпуска мама попыталась расспросить не особо разговорчивого отца, в каком виде он обнаружил квартиру после длительного отсутствия. Отец с присущим ему лаконизмом ответил: «Во всём помещении чистота и порядок. Постельное бельё свежее и даже немного влажное. Из еды – в морозилке пачка масла за 72 копейки».
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.