…И дети рода людей
широко распространились на западе, севере и юге, и радость их была подобна радости утра, когда роса ещё не высохла, и каждый лист ещё зелен.
Но рассвет краток, а день часто нарушает его обещания…
Джон Рональд Руэл Толкиен«Сильмариллион»Перевод с английского Н. Эстель
Утро. Свежее раннее утро. В воздухе висела прохладная влажность. Я с наслаждением дышала свежестью и собирала ладонью утренний иней с асфальта.
– Приснится же такое! – я не могла постигнуть случившееся и радовалась утру, солнцу и свежему воздуху.
Огляделась. От вчерашней суеты не осталось следа. Все двери ангаров, кроме той, из которой меня выкинули, и входные ворота ограждения были открыты настежь. Утренний ветерок некоторые двери покачивал, в ответ они поскрипывали. Фуры разъехались. Одна лишь высунула капот из дальнего ангара. Людей не было видно.
– Ну, хорошо. Если это сон, подружка, – говорила я себе, – что ты тут делаешь? Каким ветром тебя занесло сюда в такую рань? И от чего ты такая грязная? Ты же не предаёшься пьянству, чтобы вот так очнуться утром среди ангаров в виде непристойном.
Как разгадать загадку, я сообразить не могла, а скорее не хотела: так ужасна была эта ночь, и лучше вычеркнуть её из памяти, из жизни. Я сидела, прислонившись спиной к стене, вытянув усталые ноги. По земле ветер прошуршал скомканной бело-синей бумажкой, и я почувствовала…
Что?
Что-то не так!
Напряжение?
Есть.
Усиливается!
Откуда?
Я просто сижу на асфальте, утро, солнце…
Подумаешь, странная ночь…
Откуда напряжение?
Почему воздух такой густой и липкий?
Из ангара выходит мужчина. Обычный мужчина, среднего возраста и роста. Идёт ко мне. Медленно. Немного пошатывается. Одну руку придерживает другой. Болит, что ли. Лицо добродушное. Измученное только. Костюмчик на нём знакомый, тот самый спецкостюмчик, бело-синий. Подходит, опирается о стену плечом. Усталый человек. Поднимает усталые глаза, смотрит на меня. Улыбнуться пытается:
– Девушка, шли бы вы отсюда побыстрее. Негоже вам…
Поднимаюсь, ближе подхожу.
– Может, вам помощь нужна, вы так выглядите…
– Как? – перебивает меня и смотрит в глаза. – Не по-человечески? – усмехается.
– Да просто усталым выглядите.
– Усталым? – пауза.
– Беги… беги… быстро, – шипит он, лицо перекошено вдруг.
– Бегиии… кыгхыыы, – булькает.
Отступаю в удивлении, а лицо его всё больше принимает гримасу боли и …и ухмыляется в алчущем удовольствии. Выкидывает больную руку вперед, а там не рука! Большая, чёрная клешня тянется ко мне. Пока глаза мои созерцали, ноги мои бежали. Бежали быстро.
Мгновения превратились в часы, а часы в мгновения. Я бежала к выходу что есть сил. Расстояние до ворот – десятки метров, но то, что я успела увидеть за несколько секунд, достойно затяжного марафона.
Как по единой команде изо всех углов и закоулков вылезали чудовища. Открывались всевозможные двери, люки, отверстия и оттуда выползали, выбегали, выскакивали эти существа. Они наполовину были ещё люди.
Каждый мой шаг был очень быстр и невозможно долог. За один шаг на свет появлялись десятки монстров, на глазах превращаясь из людей в тварей. Я улавливала состояние каждого существа, чувствовала, как они превращаются: человек невероятно испуган, он бежит прочь от этого места, но у него нет выбора. То, что нет выбора, что он обречен, человек понимает, как понимает и то, что бежать уже нет смысла, но животный страх гонит его вперед. Бежать – последняя надежда спастись. Но в разум человека врывается чужой. Он не на что не похож, он – не-человеческий. Как найти слова в человеческом языке, чтобы описать не-человеческое? Это похоже… похоже на безумие, на хаос, которое врывается внутрь и вытесняет тебя из тебя же. Во время внедрения чужеродного человек ничего понять толком не может. Смешивается всё: животный страх, жажда жизни, отчаяние, двойственность человеческого и чуждого разума. И ещё сильнейшая физическая боль разрываемых тканей! Это нельзя сдержать, этим нельзя управлять: превращение не остановится до полного завершения.
Я чувствовала каждого, проживая вместе с ними ужасы изменений. А их были десятки, сотни! Что же оставалось от меня? Я пыталась убежать. Я пыталась спастись. Я бежала и успевала удивляться тому, как я могу столько в один миг испытывать. Как моё тело и сознание не разлетелись на мелкие осколки от нескончаемого ужасного разнообразия и боли!
Моё время было долгим и тягучим. Время вокруг обгоняло кванты света.
Апокалипсис властвовал и разрастался. Разрасталось и число монстров. Человеческого оставалось всё меньше и меньше, человеческое исчезало. Монстры сначала носились в беспорядке, потом друг за другом. Они вопили, рычали, свистели, стонали. И стали пожирать друг друга. Гнались ли они за мной, я не видела. Мне было достаточно и того, что я видела, как они пожирают друг друга – это давало мне силы бежать. Наконец, время меня отпустило. Оно выплюнуло меня за ворота.
Находясь внутри ограждённой территории, я надеялась, что выбежав «за пределы», я окажусь в безопасности. Наивная! Как скрыться от безумия и хаоса, если они вездесущи?
Я всё ещё бежала. Наконец, я поняла, что погони за мной нет. У меня нашлась пара секунд, чтобы придумать в какую сторону бежать дальше. Но ум отказывался понимать происходящее. Поэтому мыслить рационально он не мог, и на запрос выдать решение о дальнейших действиях безмятежно молчал.
Зато интуиция мне подсказала, что мне нужно скрыться за большим бетонным обломком, словно нарочно оставленным здесь для моего спасения. Через несколько вдохов и выдохов я почувствовала себя в зыбкой безопасности.
Интеллект мой по-прежнему помалкивал, прикидываясь бесполезным серым веществом. Тело расползлось в трещине бетонной глыбы, приняв, точно детская забава «лизун», форму трещины. Уняв дыхание, я пыталась унять бешеный стук сердца. Мне казалось, что за километры слышно, как пульсирует моя кровь. И это могло меня выдать. Я знала, что они чуют, как моя кровь движется по венам. Чуют издалека. Но я не знала, что делать дальше. Я могла лишь наблюдать.
Монстры все до одного агрессивны. Чтобы жить, нужна энергия: пища. Потому они агрессивны. Самый простой способ добыть ресурс на жизнь – агрессия. А жить желают все формы. Тут нечего бояться и нечему удивляться. Еда, есть еда. Сама едой балуюсь: и завтракаю, и обедаю, и раза по три ужинаю. Главное сейчас – не попадаться им. Такая простая игра в кошки-мышки.
Так, уже лучше.
Народец новоявленный неистово размножается. Тоже ничего удивительного. Любая форма стремиться к воспроизведению по той простой причине, что может погибнуть. Размножаются, кто во что горазд: почкованием, делением, паразитным вживлением. Размножение требует опять-таки пищи или питательной среды. Не попадаться! Всё не так уж и плохо. Как в дикой природе. Как в диких городских джунглях. Как в диких социальных играх. Ничего нового.
Есть формы чистые – чистые сущности, выражающие одну потребность. Но могут и смешиваться, усложняться. Работает закон естественного отбора: чем больше наборов и разновидностей, тем выше выживаемость. Ничего нового.
А вот тут начинаются нюансы.
Я чувствую их эмоции и потребности, и так узнаю их, но меня затягивает в их состояния, точно я влезаю в их шкуру. А это никуда не годиться! Одно дело наблюдать, другое – проживать. Мой мозг взорвётся! Моё тело испепелится от боли! Нужно быстро научиться не проживать минуты их жизни.
Кроме того, эти создания такие чувствительные – настоящие охотники, вычисляют согласно своей сути: по запаху, слуху, зрению, реагируют на тепло, движение, страх. Очень остро, очень тонко. Следует быть крайне осторожной и осмотрительной.
Еда – потребность необходимая для выживания, потом – размножение. Но я догадываюсь, что это не всё. Через сумбур их потребностей – есть и размножаться – я ощущаю естественное желание быть, выражать себя, реализовываться. Так, как цветок существует как цветок, камень, как камень, человек, как человек. А вот они…
Вон там вдалеке, слева – зависть, чуть дальше – алчность. А вот из-за угла выглядывает хитрость, а вот скривило рот презрение, а на земле валяется тупость с отгрызенной головой. Главное, чтобы из подземелья не вылез древний крокодил-агрессия, а то нам тут всем враз не поздоровится.
Но! Закончится ли это безумие когда-нибудь? Кто-нибудь его остановит? Размножение такое быстрое! На этот вопрос у меня не было ответа.
Кому такое понадобилось? Такое не могло произойти само собой. Тут шла конкретная подготовка – я видела. Кому скучно жилось? Они теперь веселятся, видимо. Найти бы этих весёлых ребят, устроивших такую заварушку (ничего-ничего, желания сбываются, помни об этом).
Но сначала нужно выжить в этой катастрофе.
Люди, застигнутые катастрофой, уже не боятся. Я теперь знаю. Пугает только неизвестность. Но когда человек столкнулся с ней лицом к лицу, она перестаёт быть неизвестностью. И я готова была на всё, на любую борьбу с кишащим вокруг кошмаром во спасение моей жизни. Хотя, с другой стороны, страшно мне было не на шутку.
Я огляделась. Невдалеке на дороге, о чудо, тарахтел внедорожник. Водительская дверь открыта. Чуть поодаль от автомобиля кто-то кем-то завтракал – водитель или водителем. До дороги – открытый пустырь, пока чист от монстров. Я сосредоточилась на ближайшей опасности, завтракающей за внедорожником. Голод. Отлично. Оно голодное, а пищи в достатке – не до меня пока не съест. Это шанс. Остальные существа заняты друг другом ближе к ангарам. Мешкать некогда. Теперь я сама суть пуля – лечу.
О, свежая кровь! Я чувствую, как они чуют мой сладкий запах (вот как пахнет моя кровь!) и поворачиваются в мою сторону. Но я уже захлопываю дверь внедорожника, переключаю коробку передач и давлю на газ, обрывая трапезу голодного.
Да! Получилось! Чудом оказался и полный топливный бак.
Но куда ехать? Пока еду – живу: попасть внутрь движущегося автомобиля не так легко. Остановка и встреча с ними грозит, по меньшей мере, неприятными ощущениями, или хуже – могу стать обедом или инкубатором. Если это быстро распространяется, а источник – покинутые ангары, то ехать нужно подальше. Если источник – один.
Не знаю почему, но я ехала прочь из города. Логично было бы заехать домой, забрать кота и припасы, заехать к друзьям – забрать их, хотя бы предупредить. Но я упорно давила на газ, выруливая на междугородную трассу.
Когда позади остался город и посёлки, а дорогу обступили высокие кедры, я поняла, что выбрала курс на север. Справа вдоль трассы меня сопровождала река. Повинуясь странному порыву, я съехала на лесную дорогу и спустилась к реке. Я не думала об опасности – утреннее весеннее солнце озаряло ровную гладь реки, а в лесу щебетали птицы.
Я стояла на берегу реки и слушала её нехитрую песню. Недавно сбросив ледяные покровы, мутная от весеннего половодья, она неспешно двигалась. Я знакома с ней давно. Я приходила на берег и впитывала её запахи: запах воды, водорослей, ила; её звуки: крики чаек, песни ласточек, всплески волн; её цвета: сочную зелень прибрежных кустов на жёлтом песке, перелив синих, зелёных и голубых, то на ровной глади, то на ветряной ряби, оттенков. Вода. Течёт. Ни с чем не борется. Даёт жизнь.
Рядом сыграла рыба, и я очнулась. Интересно, рыбы и комары тоже изменяться? Такой странный механизм придумали ребята из ангара: смешивать животных, растения, что-то ещё и людей. Целое с разделённым. Получая на выходе чистое, смешанное и многообразное. Получая в итоге то, что было – в иной форме.
Калейдоскоп.
Меня пробрала дрожь. Весь уклад мира на глазах рушится. Мне неприемлемы были ограничения (но, не принимая ограничений, не ограничивала ли я себя вновь их непринятием?). И пожалуйста – никаких ограничений, сплошные превращения и разнообразие. Бурно и зрелищно.
Я вернулась во внедорожник.
***
Дом моих родителей. Весна. Ранняя. Здесь севернее, и вокруг сугробы, которые спешно тают. Я стою перед калиткой и смотрю на дом, где я выросла. Повернула голову. В домах рядом я вижу пожилых людей – соседей, которые давно умерли. Они подсматривают за мной. Такими они были во времена моего детства. Одна старушка даже помахала мне рукой. Я давно не была здесь. Или меня по поводу их отхода в мир иной неверно оповестили или я что-то не так поняла, и все они ещё живы.
Я тряхнула головой. Ладно. Сейчас не время думать об этой странности. Разберусь позже.
Смеркается.
Я захожу в дом и вижу маму. Она собирается уходить. Я хочу сказать ей «привет». Но не успеваю. Она смотрит на меня, будто видела меня всего минуту назад и говорит, чтобы я заперла двери и была осторожна, потому что за мной придёт маньяк-убийца. Это неизбежно. Она говорит обыденно, безразлично.
Я пытаюсь спросить: откуда она знает, что он придёт, почему она так безразлична и куда уходит. Пытаюсь объяснить, что вокруг происходит и что маньяк – это сущая ерунда по сравнению с тем, что…
Но она выходит за дверь, пропуская мимо ушей мои слова.
Я потрясена маминым равнодушием к моей участи больше, чем новостью о маньяке. Я запираю двери, завешиваю окна. Мысль лихорадочно работает: как убежать. Но я не могу найти решение.
Я понимаю, что соседи знают о том, что меня должен убить маньяк. Как я это понимаю? Я просто знаю.
А он идет, смотря под ноги, и это вовсе не «сущая ерунда», а огромный мужичина, ростом два метра с гаком. Он широкоплеч и твёрд, точно скала. У него огромные руки. Бледная холодная кожа. Волосы короткие, выбеленные. Лицо с крупными и жёсткими чертами. Тонкие губы плотно сжаты. Он никогда не дышит ртом и не раскрывает губ – настолько он жесток. Светло-голубые глаза-щёлки почти прозрачны. На лице застывшая маска абсолютной воли, силы и агрессии. В руках у него нож. Большой. Он идёт уверенной тяжелой поступью, и ноги у него в коленях не гнутся. Он проходит мимо окна, размахивая руками при каждом шаге. Он подходит к двери.
Меня одолевает ужас!
Нет, это не какой-то там маньяк из сводок криминальной хроники. Это сущность чистейшая. Мужская агрессивная сущность.
Это уже здесь!
Я правдами и неправдами проскальзываю к выходу в гараж. Он стоит у парадного входа, звонит, стучит и начинает ломать дверь. Соседи, бабули и дедули, на глазах которых я выросла, вышли из своих домов, готовые к невозмутимому лицезрению. Почему эти старые люди, обычно такие беспокойные и дотошные, не вызывают милицию? Они так пассивны!
(Да какая милиция, подружка! Ты совсем спятила?)
Я бегу по улице прочь от дома. Мне жутко обернуться и посмотреть, как там дела с чёртовым белобрысым маньяком. Мне страшно вернуться за машиной, а без неё я уязвима. Меня догоняет девочка-подросток. Она – человек. Мы бежим вместе. Она меня поддерживает присутствием, говорит со мной, о чём-то спрашивает. Но она слабая, в ней нет силы.
Мы забегаем в здание милиции уже поздним вечером.
Мы врываемся в дверь, едва переводя дух. Там сидят с десяток стражей порядка. Люди. Ещё. Вроде бы. Курят, чай гоняют. Типичное казённое учреждение. Они лениво смотрят в нашу сторону. Я говорю им, что на меня совершено покушение, что пришёл маньяк в дом, и хочет меня убить, а я сбежала. Говорю, что боюсь, что он может придти за мной и сюда. Один даёт мне бумагу и ручку, говорит, что нужно написать заявление о покушении. Второй же бумагу и ручку забирает, заявляет, что заявление – пустое. Не нужно писать. Никто за дело не возьмётся, а им не нужны лишние бумаги. Мне рекомендуют вернуться в дом родителей. Меня должны убить, как и положено (!), затем соседи вызовут их. Они приедут, составят протокол, и запустят процесс делопроизводства. Затем маньяка опишут свидетели, его начнут искать, но скорее всего, не найдут. Да и искать толком не будут. Никому не нужно. Главное – делопроизводство! В конце концов, дело закроют за недостатком улик.
– Приходите потом, когда вас убьют. А пока противоправных действий против вас не совершалось, мы ничего поделать не можем, – завершает тираду дядя-милиционер.
– А как же моя жизнь? Я же ещё жива, а маньяк – вот он, его можно поймать и предотвратить столько жертв! Ведь не я одна…
– Да кого это волнует!
– А зачем же милиция?
– А затем. Идите, некогда нам с вами возиться. Ночь уже. Чайку и спать, – милиционер выставляет нас за дверь.
Мы стоим перед закрытой дверью. От безысходности я сжала кулаки, завыла по-волчьи и упала на колени в исступлении. Зачем я пришла к ним? Что за глупая выходка!
Девочка-подросток стоит рядом с растерянным видом и сочувствует мне. Мы пошли обратно. Место страха занял гнев. Я иду и смотрю под ноги на дорогу, точно тот маньяк. Девочка идёт рядом, утешает меня, уговаривает не ходить, придумывает, как победить маньяка. Но что её придумки против мощи чистейшей сути мужской агрессии. А я просто иду навстречу с ним решительно и бесстрашно.
Светает. Мы подходим к дому. Маньяк исчез. Я точно знаю, что его здесь больше нет. Я оборачиваюсь сообщить эту новость девочке. Но её нет. Девочки не было никогда. Это была я сама – часть моего сознания.
Отец расчищает остатки снежных сугробов во дворе дома. Восход. Солнце. Яркое. Я стою возле гаража и хочу подойти к отцу. Вместо дорожки вдоль дома пролегает трещина. Снаружи – впадина шириной в метр, внутри – широкий бурлящий поток, обрывающийся вниз глубоким каньоном с глинистыми берегами. Там грязная вода волнами обрушивает берега, крушит всё на пути своём: баржи, мосты, дамбы. Грохот, хаос, ветер. Ничем неуправляемая стихия. Что я перед ней?
Чтобы пройти к отцу, которого, кстати, не волнует моё присутствие, нужно перешагнуть через зияющую яму. Но я стою и жалобно канючу, там на другом берегу. Из-за шума потока он меня не слышит. Он и шума потока не слышит. Мне необходимо перешагнуть через поток. Ведь это лишь яма, шириной в метр!
Я проснулась. Куда я шагнула, я не помню. Но шаг был. Или не был… я не помню. В доме стояла мёртвая тишина. Я сползла с дивана, пробралась на улицу. Утро. Свежее раннее утро. Тишина. Собаки не лают, соседи во дворах не ходят. Неподвижный воздух, безоблачный восход солнца. По земле ветер прошуршал сухим листочком, в воздухе повис электрический разряд, и я почувствовала…
Что?
Что-то не так!
О, как мне это знакомо!
Я знаю их. Я их чую не хуже, чем они меня. Поиграем в игру, кто умнее, хитрее быстрее и везучее. В соседнем доме напротив, в пожухлой прошлогодней траве сада копошилось нечто. Рассматривать некогда. Оно – видит. Видит и ест то, что видит. А ещё медленно бегает. Мне нужно стать невидимой и быстрой. Внедорожника, на котором я приехала, я не обнаружила. Я шмыгнула тенью внутрь дома. Кухня. Угол стола. Ключи от гаража и от старенькой, ещё дедовой, машины на месте. Быстро хватаю ключи и через двор – в гараж. Только бы машина была заправлена. Открыла, завела – работает!
Включила все свои сенсоры, известные мне и покуда не выявленные. Никого, кроме того – в траве, того, кто видит. Отлично.
Быстро, очень быстро отперла ворота гаража, прыгнула в машину и нажала на газ, расталкивая капотом ворота. Взгляд на того, кто видит. Оно меня видит, хорошо видит, но ему не повезло: он ползает, как улитка, а я быстро езжу. Всё.
Помни откуда ты, и неважно, как далеко ты зашёл!
Рекламный слоган марки шотландского виски CHIVAS
Мотор пару раз чихнул и заглох. Отрулив на последних оборотах на обочину дороги, я остановилась. Вышла. Зачем-то открыла капот – я знала, что машина больше не тронется с места. Захлопнула, оглянулась вокруг.
Вокруг звенел голубой день.
Дорога…
И тишина. Нереальная. И дорога нереальная. Знакомая – много раз здесь проезжала, знаю каждый поворот, но всё равно чужая и бесконечная. Бесконечный путь в бесконечность. Хочешь – стой здесь, хочешь – иди в любую сторону. Но куда бы ни пошёл – столкнешься с этим, а останешься – это придёт сюда. Круг замкнут. Неужели нет иного пути? Ведь так много дорог. Неужели они сходятся по кругу в одной точке?
Смятение…
Смятение обильно цвело во мне пышными бутонами.
Смятение хуже страха. Страх – мотив к действию. Смятение лишает воли. А как действовать без воли? Смятение лишает даже выбора.
Я села прямо на асфальт и прислонилась к колесу машины. Невероятные события, напряжение на грани. Я просто устала физически: вторые сутки ужаса, и ни капли воды – я только сейчас это поняла. Но воды, действительно, не было ни капли. Апрельское солнце припекало в пору июльскому. Над тёмным асфальтовым полотном дороги висела знойная пелена. Ни единого дуновения ветра. А у меня – безысходность. Безысходность в чувствах, безысходность в движениях, безысходность в цели.
Куда дальше? И кто остался там – на направлениях дороги? Ужель всем так тяжело: мне, людям, этим существам? Сколько страдания.
Я не желала встраивать хаос происходящего в мою жизнь, в мою реальность. Это – не моя реальность!
В правду ли прошло двое суток? Когда всё это началось? Когда я зашла внутрь ангара, или намного раньше, или было во все времена? И когда закончится и закончится ли? Всё смешалось. Время стало насыщенным и вязким. Так хочется остановиться, всё обдумать. Но нет остановок во времени, оно – непрерывность.
Очень хотелось пить.
– Ну, всё, подружка! Давай решать задачи последовательно. Вставай и иди, найди для начала воды. Это задача номер один. Задачу номер два придумаешь, когда попьёшь, – разговариваю сама с собой. На дороге воды не найти, кроме того, на обоих направлениях я уже побывала – везде монстры.
Встала, спустилась с насыпи дороги. Передо мной стеной вырастала тайга.
Нашла, чем напиться, через несколько шагов: в лесу снег ещё не стаял, несмотря на жару. Расчистив серую кучку, набрала в ладошки слежавшийся снег – большие тяжёлые крупинки таяли в руках. Растопив их на ладошках, приложила влагу к лицу – кожа такая сухая, словно я выбралась из пустыни жаркой и безводной. Так приятно чувствовать влажную леденящую прохладу на коже. Набрав в рот льдинок, точно леденцов, пошла дальше.
А ведь и не подумала – куда. Но не всё ли равно теперь?
Просто – дальше, дальше в лес (а дальше заходит тот, кто не знает куда идти).
Идти было до странности легко. Вокруг деревья, прошлогодняя трава. Сумрачно, сыро. Под ворохом истлевших листьев местами скрываются шапки мокрого снега. Взяла шест, ощупываю дорогу впереди, чтобы не провалиться. Чем дальше продвигаюсь, тем меньше становится снега. Он тает на глазах. Иду и увязаю немного в лужах, в болотцах. С каждым шагом весна набирает силу. Уже распускаются листочки, и зеленеет трава на прогалинах. Невероятно!
В лес заглядывает солнце, поют птицы, и вот их трели уже весело разносятся по лесу. Смятение отпустило меня, уступив место умиротворению. Я подхожу к озеру-болоту. Из него торчат остовы деревьев и кочки. А вода блестит чёрной гладью. Оно простираются далеко вперед и вширь. Кажется, его не обойти. Я и не думаю. Мне необходимо перейти болото как неизбежность. Я опускаюсь на колени и пью – вода свежая, холодная.
Выбирая дорогу шестом, наступаю на кочки. Холодная вода и липкая тина хотят отобрать у меня ботильоны, я их снимаю и иду дальше. И я завязла. Сначала по щиколотку, потом по колено. Не могу вытащить ногу. Болото держит меня. Немного страшно. Озеро-болото кажется маленьким, как лужа, и огромным, как море.
Я вглядываюсь вперед, на противоположный берег. А там вдруг появляется мужчина – он выходит из леса. Пожилой, высокий и худощавый: с густой бородой, в плащ-палатке защитного цвета, на голове капюшон. Как будто лесник. В руках длинная прочная жердь, смотрит на меня так по-доброму, улыбается. Идёт ко мне навстречу, и так тщательно дорогу выбирает, что едва сапоги замочил. Подходит:
– Ишь, деточка, как тебя сюды угораздило-то, давай… давай-ка за мной шагай, ступай прямо след-вслед. Не спешай. Тут топь-то ого-го какая глубокыя, аккурат пропасть будет. Тут бродь знать надо, – лесник говорит тихо, нараспев и медленно ведёт меня по болоту к берегу. – Повезло тебе. Иль… иль ты и сама дорожку ведаешь?
Останавливается и оборачивается ко мне. Глаза бездонные, глядят хитро́ и добродушно. Я головой мотаю в ответ. Какую дорожку я тут ведаю? Так, потихоньку, он приводит меня на берег.
– Чего, милыя, пойдём-ка отсюдова, место тут не грибное, промозглое. А я как раз по грибы шёл. Пойдём след, на солнечную полянку тебя выведу, там дале и сама пойдёшь, куда путь держишь.
А куда я путь держу?
Иду рядом. Он неспешной неслышной поступью шагает, улыбается чуть заметно. Вместо жерди в руках посох резной. Как же мне с ним хорошо – не отходила бы.
А весна набирает обороты. Дивлюсь я больше и больше. Трава наливается, да так сочно, что кажется, коснись рукой, с неё сок зелёный польётся. Ароматы наполняют воздух свежестью и мириадами нежных запахов. Маленькие неизвестные мне разноцветные птички с трелями порхают с дерева на дерево.
Цвета так насыщенны, что передают вкусы и запахи. Запахи передают цвета и вкусы. Вкусы передают цвета и запахи.
– Гляди-ка, деточка, какие наросли пышные, – лесник указывает посохом вбок от тропинки под деревья.
Я присаживаюсь и раздвигаю руками траву под деревом. У меня дух захватывает. В изумрудной траве красуются шляпки грибов: маслят, подберёзовиков, белых, волнушек, опят, груздей – их целая ватага. Куда ни глянь, то одно семейство сидит, то другое. Дивно: грибы все рядышком такие, какие обычно в разное время и в разных местах растут.
– Собирай их да клади в короб, – у лесника в руках берестяной короб, он ставит его передо мной.
Я опускаюсь на колени и, не сходя с места, набираю короб доверху. Грибы на ощупь прохладные, влажные, тугие. Встала. Радостно мне. Лесник улыбается:
– Я туды пойду, – махнул посохом. – А тебе вон туды надыть пойтить, – указал в противоположную строну. – По тропинке выйдешь на дорожку поширше, по ней и ступай, там тебе подсобят попутчики.
И он уходит, бесшумно и медленно, не попрощавшись. Я хочу крикнуть вслед ему «спасибо», но не могу, голос мой меня покинул.
Я иду в указанную сторону по тропинке. Передо мной ели, сосны, берёзы, дубы могучие и кедры.
– Откуда в наших краях дубы? – удивляюсь я.
Невысокая трава в лесу вся в блёстках свежей росы. Из травы выглядывают цветы радужной россыпью и разливаются благоуханием. Ясный день только-только начал заниматься. Вскоре я выхожу из леса на широкую грунтовую дорогу, которая недолго тянется вдоль леса и углубляется в степь.
Дальше – ровная бескрайняя золотая степь. Со степи прилетает сухой ветер, приносит терпкие ароматы созревших злаков. Я дышу пряными густыми запахами. В степи гуляет жаркое лето.
Подъезжает потрёпанный старый внедорожник с открытым верхом. В нём мужчина и женщина. Муж и жена. Он – за рулем, она – на заднем сиденье. На руках её малыш годовалый, одет в ползунки, кофточку и шапочку. Мальчик. Обычные простые люди. Мужчина, кивнув, приглашает меня в машину. Я усаживаюсь рядом с женщиной.
Едем. Смотрю к лесу – у дороги грибы и сочная трава в росе, смотрю в степь – там колосья спелые сыплют золотые зёрна на землю.
Проезжаем кромку леса под кедром. Задеваем ветку кедра, зелёную и душистую. Капли росы падают дождиком на нас, а малыш от того заливисто смеётся.
В степи жарко, пыльно. Женщина отрешённо, но с удовольствием смотрит вокруг. Держит на руках ребенка. Мальчик оборачивается и тянет ко мне ручки, я обнимаю его, целую в щёчки, а они нежные, пальчики – маленькие, тёплые. Он смеётся, и я смеюсь, и женщина тоже. Автомобиль подпрыгивает на кочках дороги сильнее и сильнее!
– Эй, эй! – меня трясут грубые руки.
– Она едва дышит, без сознания.
– Она – человек?
Что-то острое воткнулось мне в плечо. Грубая сила разъединила веки и посветила в глаза. Я попыталась избавиться от этой наглой силы, шевельнулась и тут же пожалела: всё тело ответило тянущей болью. Я невольно застонала.
– Она – человек, тест отрицательный. Не мутирована.
– Давайте живо, берите её и в машину. Тут не безопасно.
– Куда? К нам или в грузовик?
– Давайте к нам. Она – важный свидетель.
Меня схватили и понесли, потом усадили и повезли. Я силилась открыть глаза. Сознание мутилось, болела голова, хотелось пить.
– Можно воды? Я очень давно не пила… Пожалуйста… – услышала я, наконец, свой голос.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.