– Вас зовут!
Вздрогнув, архиагент обернулся на звук. Мальчик, кричавший на эспаонском, не уходил и смотрел на него. Прервав свои рассуждения, Торе осторожно выбрался на сухое место, где оставил ботинки, и участливо спросил:
– Что-то случилось?
– Меня послала к вам какая-то тетка.
– Ну, пойдем, покажешь мне ее.
Обогнув подпорную стену, сложенную из бутового камня, они поднялись к длинному дому, где разместились беженцы. У парадного крыльца, если его так можно было назвать, где под ногами взрослых бегали дети, и курило несколько мужчин с хмурыми лицами, сгорбившийся на вынесенном под открытое небо табурете юноша перебирал гитарные струны. Печальная мелодия, заставившая сердца эмигрантов сжиматься от тоски, как нельзя лучше выражала настроение этого места.
– Добрый вечер, святой отец, – поприветствовали они его.
– Милостью ликов, – отозвался клирик, протискиваясь между ними.
В тесном помещении, ставшим временным убежищем, переполненным грязью и зловонием, не осталось свободной лавки, поэтому некоторым постояльцам приходилось спать по очереди или на полу. Нет ничего удивительного в том, что в столь ужасных условиях с пугающей быстротой распространялись болезни.
– Нам сюда, – потянул мальчик за руку Торе.
Крайнюю комнату определили под лазарет, и там царила зловещая тишина, изредка разрываемая хриплым кашлем.
– Не ходи за мной, – вполголоса пробормотал агент и проследил, чтобы мальчуган не нарушил запрет.
Переступив порог, он всмотрелся в полумрак.
– Падре, у нас еще один, – накрывая мешковиной бездыханное тело, прошептала женщина, которую он опознал как Гемму из семьи Мортум, приезжавшую к ним в гарнизон.
Повернувшись к нему, она попыталась скрыть блестящие глаза и сложила руки на переднике, словно извиняясь за доставленные неудобства. Клирику не оставалось ничего иного, как встать у изголовья и вполголоса прочитать молитву.
– Надо было успеть отходную.
– Он был без сознания, и все равно бы вас не услышал, Торе, – вздохнув, ответила она, и добавила на цурийском. – Второй может не дожить до утра.
Покрытый испариной человек, лежащий у окна, имел все признаки тяжелой формы лихорадки.
– Если он захочет исповедаться…
– Проклятые соборники, нас всех похоронят в чужой земле, – простонал больной и зашелся очередным приступом страшного кашля.
– Тише, вам нельзя волноваться.
Леди посмотрела на Торе, как будто хотела, но не позволила себе сказать больше. Иногда так происходит, когда боятся просить напрямую, ожидая более подходящего момента и надеясь на деликатную догадливость собеседника.
– Педро, не уходите далеко.
В ее голосе зазвучали мягкие нотки.
Торе учтиво поклонился и попятился назад: было что-то пугающее в образе несчастной женщины. Возможно, этому способствовало черное платье в отблесках свечи, прикрытое измазанным кровью передником – в дополнение к обязательствам представителя семьи, Гемма взяла на себя смелость заменять полевого хирурга. В молчании, с усталым и каким-то потухшим взглядом синьорина наблюдала за тем, как он отступает. Как ни противно признавать собственные недостатки, у него не хватило духу предложить свои услуги женщине, не ищущей выгоды в спасении чужой жизни. Клирик остановился у двери, своевременно найдя источник своей робкой слабости и нерешительности, и мысленно заглянул в это зеркало страха, подернутое рябью душевной боли. Его бы не смутили неожиданная жестокость или равнодушие, смешиваемые в разных пропорциях под небезызвестным Куполом, и тем более бывшего офицера, прошедшего через послушание, не испугали бы кровь со смертельной агонией и чумной мор. В этой скорбной обстановке, как в траурном обрамлении мрачной картины, перед ним предстали изумительные по красоте и лишенные недостатков бескорыстные искренность и альтруизм, от которых ему пришлось предательски отречься. Рядом с ней он осознал собственное бесчестие и порочность стремлений. Испытывая отвращение от сделанных выводов, Торе с горькой иронией признался себе, что Гемма более достойна сутаны, чем он сам.
– Я могу вам помочь?
Подумав, синьорина приблизилась вплотную к клирику и прошептала ему на ухо:
– У меня есть к вам деликатная просьба, святой отец.
– Я слушаю вас, синьора.
– Вы когда-нибудь слышали о семье Миллениум?
В этом вопросе скрывалось что-то личное.
– Никогда прежде.
– Мне придется довериться вам. У меня кончаются лекарства, и на всех беженцев их не хватит. Я была бы признательна, если вы согласитесь обратиться к дону Норозини от моего имени.
– Что я должен ему сказать?
– Отдайте ему этот перстень, – с этими словами она протянула темное кольцо с крупным прозрачным камнем в оправе, – он послужит залогом.
Не разглядывая, он спрятал драгоценность. Если забыть об опасности ограбления, то в этой бедной стране, среди разорившихся крестьян и беженцев, отдающих последнее за ломоть хлеба, носить подобную вещь было бы кощунством.
– Вы так легко отдаете мне столь ценный предмет? – удивился Торе.
Гемма улыбнулась.
– Есть кое-что в этом мире, что не поддается оценке. Вы, я полагаю, это понимаете.
Не найдя слов, выражавших его чувства, клирик поклонился вместо ответа.
Еще позавчера, узнав о приготовлениях ко дню рождения Велии, Аэрин неподдельно испугалась. Это была вполне естественная реакция, вызванная изменениями в поведении Маргада, воспоминаниями о печально известной истории Илинии, породившей принципиальные жестокие семьи, и настоянная на переживаниях долгими, бессонными ночами до состояния инстинктивного ужаса. Особенно неуютно становилось после захода солнца: под покровом ночи приезжали приглашенные родственники, избегающие яркого света. В соответствии со статусом, они неспешно поднимались к замку по парадной лестнице, и их белые бауты9 отражали лунный свет, подчеркивающий устрашающие черты маски. Аэрин вглядывалась в плывущие во тьме лики, и ее сердце сжималось от недоброго предчувствия. Не стоит говорить, что она подумала в тот момент, когда обнаружила следы осторожного осмотра отведенной ей комнаты. Из вещей ничего не пропало, и формального повода для скандала у нее не было. Зато было до омерзения неприятно.
Наконец наступил праздничный день. С раннего утра ей удавалось избегать общения с названными родственниками, но только это утешающее обстоятельство казалось никчемным достижением по сравнению с накопившимся нервным напряжением. Мрачные предчувствия и безрадостные мысли постоянно окружали Аэрин незримой стаей каркающих воронов, мечтающих заклевать белую ворону в фамильном гнезде Норозини. Боясь сорваться, в очередной раз отвечая на бестактные вопросы о ее счастливой дате, она замкнулась в своих рассуждениях, а этим утром она не узнала в зеркале осунувшееся лицо, обрамленное спутавшимися локонами некогда блестящих волос. Где та милая беззаботная девушка, что с независимым и гордым видом смеялась с подругами на Лос Оливарес?
Даже на краю галереи нижнего этажа, где почти никто не ходил, дава не чувствовала себя в безопасности, и как будто ощущала чей-то внимательный взгляд. Она с подозрением смотрела на обтянутые ослепительно белоснежными скатертями столы с праздничной свитой стульев, украшенных шелковой драпировкой, и на Маргада в темно-сером костюме, бродящего вдоль живописной живой изгороди и следящего за последними приготовлениями.
Как раз в это время, где-то после полудня, начали прибывать первые гости. Они не планировали оставаться до вечера, используя повод засвидетельствовать свое почтение дону Норозини. Чтобы ожидающие своей очереди господа и дамы не скучали, музыканты, вставшие под галереей, на перила которой облокотилась Аэрин, играли традиционные для юга Илинии мелодии, а слуги подносили закуски. Свободных мест становилось все меньше, и все чаще звучали торжественные тосты, сопровождавшиеся звоном бокалов. На площадке перед нижними ступенями лестницы стихийно возникли шумные танцы, постепенно увлекавшие новых участников из числа гостей.
Происходящее перед глазами в действительности напоминало не страшные легенды, а светский раут. Однако при всей парадной красоте у этой медали была обратная сторона: многие улыбки не были искренними, смех казался наигранным, и большинство тостов во славу Миллениум и здравие синьорины Велии произносилось нарочито громко. Находились и те, кто не притронулся к угощению и ни разу не поднимал бокал. В какой-то момент среди ярких контрастов толпы появился прислужник в простом черном рединготе без вышивок и кружев, какие предписывала футровская мода. Руководствуясь некими критериями выбора, он подходил то к одному, то к другому гостю, внимательно выслушивающему короткую фразу и с готовностью следующему за ним вверх по лестнице. Туда, где скрытый тенью его поджидал Франческо. Поскольку чаще всего в дворик возвращался только человек в черном, то напрашивался вывод о лицемерных причинах, из-за которых все эти люди посетили Ая.
«Ничего святого, – думала дава – Хоть кто-нибудь пришел сюда, чтобы сделать приятное Велии, а не купил подарок, послуживший ключом к двери Анзиано?»
– Сангрия для леди, – послышался робкий голос.
Аэрин оглянулась на Маргада и прислужника, держащего поднос со стеклянным кувшином. Граф наполнил бокалы и галантным жестом предложил один из них даме, пригубившей напиток из чистой вежливости: ее настроение стремительно портилось.
– Свободен, – с показной небрежностью бросил идальго.
Едва дождавшись, когда они останутся вдвоем, молодой человек изобразил некое подобие заботы, испорченное нетерпением:
– Ты чем-то огорчена, как мне кажется.
– Рада, что ты заметил, – сухо ответила девушка, возмущенная наигранной обеспокоенностью собеседника, и недоверчиво нахмурилась.
– Кто-то обидел тебя? Неужели в этом моя вина? Мне кажется, я не заслужил такого отношения.
Дава задумалась над редкой способностью собеседника, сумевшего вложить в эти слова такое количество самолюбия. «Впрочем, чему удивляться, если знаешь, на какой ветке росло это яблоко», – мысленно вздохнула девушка.
– Ты бы радовался, если бы твое участие в торжествах оскорбляло память родных? Моя сестра… подруги, они могли уйти в безлуние. Пойми, мне не хочется портить настроение окружающим, в первую очередь Велии, и…
Ее голос дрогнул от подступившей горечи, связавшей язык тягостным молчанием.
– Согласен, все это очень непросто.
Граф сделал большой глоток и посмотрел на свет сквозь остатки сангрии, прежде чем произнести:
– Кстати, мы подготовили кое-что для Велии, и мне хотелось бы вручить подарок вместе с тобой. Потом мы сможем уйти. Сделай усталый вид, а я тебе подыграю.
Девушке не составило бы труда исполнить свою роль, поскольку неспокойный, тревожный сон не позволял отдохнуть истощенному телу, устающему даже от обычного променада.
Маргад предложил ей согнутую в локте руку, и она покорно заняла место справа от кавалера, вовремя вспомнив о своем намерении найти баланс между использованием привязанности идальго и ожиданиями Норозини. Молодые люди неспешно прошлись по галерее, прежде чем пойти вглубь замка.
– Мои дорогие, как вы хорошо смотритесь вместе!
Аэрин смутилась, когда Элизабет и Изола приблизились к ним. Мрачное платье графини с серебристым отливом и серьги черного жемчуга удивительным образом подчеркивали характер леди, а глубокий синий тон атласа и золотое ожерелье, выбранные Изолой, притягивали взгляд одиноких кавалеров, поскольку ее внешность и манеры не отражали истинный возраст – редкое сочетание, которым бы гордилась любая женщина.
– Все готово! Идемте, подарок уже доставлен! Где же Франческо? Надо пригласить Велию!
По эмоциональным жестам и манере говорить было заметно, что леди старается избегать чего-либо, напоминающего о терийских корнях и эспаонском периоде ее жизни. Долгие годы, проведенные вдали от Родины, не сумели стереть память о детстве, проведенном в Ая, и не связали ей руки, то и дело вздымающиеся в темпераментных илинийских жестах.
– Какая красивая пара! – послышалось сзади.
– О, падре, – по-илинийски ответила леди, – вы же не хотите поженить их прямо сейчас?
– Я здесь как раз для таких случаев, – разведя руки в стороны ладонями вверх, ответил улыбающийся мужчина в сутане священника, чем вызвал волну смеха.
Не понимая точного смысла произнесенного, девушка видела обращенные на них взгляды и чувствовала, что краснеет. Заметив ее смущение, Маргад тактично увел девушку подальше от клирика.
Нижние этажи замка оказались заполнены младшими семьями, состоящими в родстве с Миллениум. Фактически Элизабет была на почетном положении, поскольку кровь Норозини, как любили повторять сводники, подбирающие подходящую партию, еще не успела раствориться и ее хитроумный план, ставший достоянием семьи, служил тому доказательством. По крайней мере, Элизабет всячески поддерживала такую точку зрения.
В старинных помпезных залах классического барокко, украшенных поражающими воображение барельефами и выдающимися произведениями искусства, среди строгих орнаментов бежевых и шоколадных тонов мраморных плит и позолоченных граней каннелюр возносящихся колонн, царили неожиданный полумрак и тишина. В редких лучах света, пробивающихся через расшитые шторы высоких полуциркульных окон, мелькали утонченные и изысканные фигуры, напоминавшие посетителей картинной галереи. Они негромко, почти шепотом, обсуждали последние новости, принесенные со всех сторон света, и под мягкий аккомпанемент игры на рояле с наслаждением вдыхали сладковато-пряные нюансы элитного тщеславия.
Появление Грандов не осталось незамеченным: вежливые полупоклоны чередовались с комплиментами, благосклонно принимаемыми Элизабет с видом скучающей императрицы. Ей даже не придется входить в образ, если на ее голове появится корона. Тем временем, привыкнув к сумраку, Аэрин начала замечать хищный блеск бездонных зрачков вампиро, чья бледная кожа лишенных даже намека на эмпатию лиц создавала иллюзию угловатых алебастровых масок. Расчетливые дельцы, стремившихся к власти и богатству, в первую очередь видели в идальго опасных соперников и лишь затем признавали в них родственников. Возвращение Элизабет на тайную политическую арену было вопросом времени – не более, и большинство игроков приняли выжидающую позу. Как это часто бывало, от новой фигуры ожидали поступков, определяющих ее позицию на шахматной доске, а до тех пор строили предположения, какими средствами располагали Гранды и какие цели они преследовали в Илинии. Заслужив симпатию Норозини, Элизабет обрела некоторый иммунитет, и, пока глава Миллениум сосредоточился на семейном празднике, отложив дела в сторону, никто не осмелится начинать распри. Иным словом, родственники наслаждались обществом друг друга.
Что касается Велии, прижимающей к губам испачканные в краске кончики пальцев сложенных ладоней, то она сосредоточенно слушала музыку, без остатка растворяясь в творчестве. Ее не интересовали грязные интриги и коварные замыслы вероломных семейств. В широко раскрытых глазах наивного дитя яркой палитрой отражался окружающий мир. Девушка, принадлежавшая к последнему поколению вампиро, вступившего на порог совершеннолетия, не обжигалась на свету и, словно в насмешку над чопорными леди, носила на точеной головке янтарно-золотую тиару в форме лаврового венка. Она вся была какая-то возвышенно-легкая, будто перо ангела, и миниатюрно-хрупкая, как хрустальная роза. Превосходящее чистотой горный снег, расшитое блестками платье с воротником белого меха завершало образ, вобравший в себя все лучшее, что было в Миллениум. Когда музыкант доиграл этюд, то, конечно же, она зааплодировала первой.
Так совпало, что в этот момент к обступившим рояль слушателям приблизились Гранды. Велия обернулась к ним и улыбнулась.
– Мне передали, что вы приготовили для меня что-то особенное!
– Уверена, что тебе понравится. Франческо! Мы готовы!
Илиниец распахнул двери и пригласил всех пройти в соседнюю залу. Первое, на что Аэрин обратила внимание, попав внутрь, было нечто массивное, скрытое под тонкой материей, ниспадающей на пол бесконечным количеством живописных складок. Велия немедленно сорвала покрывало и засмеялась, пораженная роскошным блеском позолоченных струн, отражающихся в полированной раме цвета парного молока. Инструменты, подобные этой арфе, были очень редким и дорогим приобретением.
– Она совершенна!
– Как и ты, моя дорогая. Для тебя есть еще один подарок.
Через раскрытые двери выступила женщина, держащая в руках коробку.
– Тетя Элонора!
Рассмеявшись, Велия подбежала и обняла ее.
– Ты так быстро растешь… – послышались мягкие нотки футровкого акцента. – Я бы не приехала, не взяв для тебя духи. Смотри, это последняя коллекция Божи.
– Я так благодарна! Приезжайте чаще! Для меня лучшим подарком будет увидеть вас снова!
Аэрин смотрела на них и чувствовала, как ее согревает тепло, которое могло появиться исключительно в кругу близких. Нет, она еще не была частью Миллениум, но способность к эмпатии и радость от созерцания счастливой Велии напоминали былые дни. Тревоги в смущении почтительно отступили в сторону, оставив ее наедине с приятными мыслями…
Молниеносно-быстрый громоподобный удар взрыва ворвался из распахнутых дверей оглушающим вихрем, сбивающим с ног. Бритвенно-острые осколки, летящие на крыльях рока, пронзили воздух и смертоносными стрелами безжалостно вонзились в стоящие на их пути фигуры.
Несколько женщин в панике закричали. Аэрин очнулась и обнаружила, что лежит на боку. Приподнявшись, она села, обхватив гудящую голову руками. Сквозь противный звон, затопивший сознание, доносились стоны раненых, и девушка на время забыла о себе, оглядевшись вокруг: со всех сторон поднимались приходившие в себя вампиро. Они осматривали себя, и кое-кто прижимал ладони к багровым пятнам, проступившим на разорванной одежде. Не найдя знакомых лиц, она устремила свой взор к вырванным с петель дверям и отброшенным взрывом, распростертым на полу телам.
«Только не это!» – жалостным дребезжанием разбитого стекла зазвучало в голове давы. Не обращая внимания на капли крови, стекающие по подбородку, Аэрин опустилась на колени перед изувеченной Элонорой, принявшей на себя основной удар. Девушка заставила себя оторвать взгляд от ее страшных рваных ран, когда женщина, превозмогая чудовищную боль, выдохнула из последних сил:
– Что с ней?
И замерла, перестав дышать.
– Здесь нельзя оставаться! – послышался властный голос Франческо. – Помогите раненым!
Аэрин протянула руку и притронулась к плачущей Велии, все еще обнимавшей тетю. На уговоры не было времени, и дава встряхнула ее за плечи, приводя в чувство. Почему-то в этот момент ей запомнилась тиара, соскользнувшая с головы и освободившая волосы, накрывшие пальцы Аэрин шелковым потоком.
– Нам нужно уходить, слышишь?
Чьи-то сильные руки потянули их вверх, подтолкнули, заставив переступать заплетающиеся ноги, и протащили через анфиладу в другое крыло замка, где под защитой вооруженных мужчин в саду собирались женщины и дети.
Шокированная произошедшим, юная леди не была готова к испытанию огнем и смертью. Еще никто и никогда не умирал на ее глазах, и, не до конца осознавая необратимость произошедшего, она постоянно спрашивала, когда к ним придет Элонора. Что ей могла ответить Аэрин, едва сдерживающая приступ паники?
– Прости, я не знаю, – отвечала дава, прижимая к себе дрожащую Норозини.
– У тебя кровь, – послышался голос Элизабет.
Если не считать порванного платья, леди была невредимой и сохраняла бесстрастность, хотя плотно сжатые побелевшие губы придавали лицу суровое выражение.
– Да, кажется…
Только сейчас Аэрин обратила внимание на саднящую ссадину. Графиня приложила к ней свой платок и бегло осмотрела девушек.
– Дышите ровно! Успокойтесь, все худшее позади.
– Где Маргад и Изола?
– Не переживай, с ними все в порядке. Оставайтесь здесь, я скоро вернусь.
Она решительно повернулась и направилась к лестнице, отмахнувшись от преградившего ей путь мужчины с ружьем.
– Нам нечего бояться, – пытаясь успокоить себя и Велию, шептала Аэрин, всем сердцем надеясь, что именно так и было.
В этой суматохе никто не обратил внимания на тихий хлопок, сменившийся мерзким шипением, пока из ближайших кустов не поднялось густое серое облако. Не успев среагировать, девушки оказались в вонючих объятиях дыма, мгновенно отрезавшего их от остальных вампиро.
Они закашлялись и, нащупывая путь, побрели в сторону, пока не наткнулись на стену ограды. Здесь они отдышались и прислушались к звукам голосов.
– Кто-то идет сюда, – вскинула голову Велия, с надеждой вглядываясь во мглу.
Кутаясь в клубах дыма, к ним направлялся человек в золотой маске вольто. С каждым шагом его силуэт становился все отчетливей, и вот уже стало возможно различить темно-синий шарф, повязанный на голове и шее особым образом, чтобы закрывать голову и нижнюю часть маски. От воды, стекающей с него, по темной одежде пролегли черные полосы. Медленно, будто во сне, он вытянул из-за пояса пистолет и, продолжая приближаться, взвел курок и начал прицеливаться.
Аэрин, не понимая, что она делает, заслонила собой Велию и, вздернув подбородок, с вызовом посмотрела в глазные прорези маски. В этот момент в ней проснулась гордая до безрассудства эспаонка, презирающая опасность, а ее сердце вспыхнуло темным пламенем, способным оплавить стальное дуло.
Убийца хладнокровно нажал на спусковой крючок. Послышался щелчок, но выстрела не последовало. Мужчина брезгливо отбросил оружие в сторону и отточенным движением, методично вытянул длинный нож.
– Где они?! – донеслось из сада. – Найдите их!
– Франческо! – закричала Велия изо всех сил, вцепившись в спину Аэрин.
– Все сюда! Быстрей!
Время буквально остановилось. Человек в маске замер на месте, обернулся, оценивая обстановку, и размеренно зашагал в обратном направлении, мгновенно растворившись в серой завесе.
– Вот они!
Первым к ним подбежал Маргад с обнаженной шпагой в руке. Не смотря на все, что дава о нем знала, при его появлении Аэрин испытала огромное облегчение. Какие бы преступления он не совершал в прошлом, сейчас идальго защищал ее от какого-то жуткого существа, принявшего человеческий облик. Молодой человек едва успел подхватить ее, когда она стала оседать на землю. Все, что произошло с ней в последние дни, будто навалилось на нее разом, придавив к траве грузом непосильной ноши. И все же, переборов темноту, опустившуюся на глаза, она не позволила себе упасть в обморок.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.