Узнав о движении русских войск, Ага-Мохаммед-хан под благовидным предлогом как-то очень быстро покинул Тифлис, но, тем не менее, продолжил переговоры с побеждённым им царём Ираклием, укрывшимся в ущельях Арагвы в местечке Душет. Посыльный шаха передал царю мирные условия, надеясь в последний момент использовать обиду на русских за неоказание своевременной помощи против них же самих. Шах требовал признать свою вассальную зависимость от Ирана, выдать для расправы всех армян, а также в качестве аманатов – одного из царских сыновей. Кроме того, шаху не давали покоя две вещи: большой белый алмаз и часы, подаренные Ираклию князем Потёмкиным при подписании Георгиевского трактата. В обмен на часы из зала Совета в Тифлисском царском дворце и драгоценный камень Ага-Мохаммед-хан предлагал отпустить тридцать тысяч пленных и силами своей армии отстроить Тифлис.
Считая своё положение безвыходным, Ираклий уже готовился дать положительный ответ, когда узнал о подписании Екатериной II указа о начале подготовки карательного похода против кастрированного шаха-самозванца. Да и сам шах как-то больше не проявлял агрессии ввиду приближающейся зимы. Его войска настолько рьяно уничтожали всё, включая посевы, грядки и виноградники, с таким остервенением разрушали постройки, что перед Ага-Мохаммед-ханом и его армией начала маячить грустная перспектива голодной и холодной зимы.
Та же невесёлая перспектива, к слову, очень скоро стала вырисовываться и у экспедиционного корпуса русских под началом Сырохнева. Накануне отправки русских батальонов из Кизляра, где располагалась ставка Гудовича, царь Ираклий заверил генерала, что он, несмотря на разорение, готов обеспечить двадцатитысячную русскую армию всем необходимым. Это был крик души: дайте только войска, и всё будет! И действительно, у посланных русскими батальонов это «всё» выглядело так: размытые осенними дождями дороги не позволили обеспечить нормальный подвоз продовольствия и фуража с Кавказской линии; разорение Закавказья не позволило нормально снабжать армию местными продуктами. В результате русские солдаты вынуждены были жить впроголодь. Достать хлеба невозможно было даже по ценам, завышенным в пятьдесят раз. Хлеба просто не было! Полковник Сырохнев, зная своих интендантов и не веря им до конца, вынужден был лично объезжать селения и буквально вымаливать продукты. Солдаты своими силами кое-как отстраивали самые крупные постройки Тифлиса, чтобы просто иметь крышу над головой. Ни о каких удобствах даже речи быть не могло. Царь Ираклий, щедрый на обещания, так и не сумел их выполнить. Но надо отдать ему должное, как царь он выполнил одну из своих функций: пусть даже с помощью чужой армии, пусть и с запозданием, но всё же он сумел защитить свой многострадальный народ от дальнейших посяганий персидского шаха.
О выводе русских войск из Закавказья в 1787 году ходило много слухов и домыслов. Споры не утихали многие годы. Кто-то считал выход русских войск из Грузии тайной политикой России, которая не хотела привлекать своих врагов на грузинские земли и тем самым создавать новый фронт, который придётся защищать и удерживать, кто-то всё свалил на Ираклия II, подписавшего за спиной России мирный договор с Османской империей. Истинную причину вывода знали только трое: российская императрица Екатерина II, картли-кахетинский царь Ираклий II и он, Гудович. А причина была проста и прозаична. Тогда, как и сейчас, грузинский владыка не сумел обеспечить едой русские батальоны. Войска России ушли из Закавказья из-за угрозы голода, покинув одни из богатейших и плодороднейших земель мира. Сам Гудович расценил это событие как хоть и не прямое, но всё же предательство со стороны Ираклия!
Во всей этой ситуации командующего Кавказской пограничной линией, который очень болезненно пережил разорение Грузии, поражало одно: Тифлис отстоять не сумели, а вот алмаз и часы вывезти время нашлось. Впрочем, и здесь генерал отыскал причины произошедшего. Царица Дарья отбыла из Тифлиса за два дня до падения города, спровоцировав массовое бегство. Она-то и позаботилась о ценностях. Причём корону и скипетр – подарок Ираклию II от Екатерины II – она всё-таки прихватить не успела, и атрибуты царской власти вскоре оказались в руках Ага-Мохаммед-хана.
Пока Гудович был погружён в свои невесёлые мысли, в столице Российской империи события развивались молниеносно. После получения в Петербурге рапорта генерала Гудовича от 23 сентября 1795 года о нападении Ага-Мохаммед-хана на Тифлис сенатский совет 18 октября постановил изгнать персов с Южного Кавказа, совершить и «дальнейший поход, если генерал Гудович найдёт нужным». Месяц спустя в рескрипте на имя генерала Гудовича императрица поставила задачу: «опрокинуть скопище Ага-Магомет-хана поражением и преследованием, искоренить властителя сего, если дерзнёт он до конца противиться пользам и воле нашей».
Заканчивался ноябрь этого тяжёлого года. Два наиболее боеспособных батальона Кубанского егерского полка – 1-й и 2-й – Гудович только что отправил в Закавказье на помощь царю Ираклию. Это должно было успокоить Кавказ, но на востоке, на берегах Каспия, забрезжила новая проблема, с которой нельзя было тянуть. Генерал не хотел больше повторения тифлисской резни.
А события в столице России – Санкт-Петербурге – развивались стремительно. Герсеван Чавчавадзе, казалось, поселился в Зимнем дворце. Он присутствовал на всех заседаниях и вёл отдельный протокол, который сразу по окончании мероприятий у царицы Екатерины немедленно доставлялся царю Ираклию.
Русскому правительству было понятно, что после своих кровавых подвигов вдохновлённый слабым сопротивлением шах выполнит обещания и весной вернётся в Грузию и прикаспийские области – расширять свои владения и устанавливать свою власть над каспийским побережьем. Это грозило не только потерей контроля над огромными территориями, но и страшным ущербом престижу империи. Слабость в отношении Персии могла пагубно сказаться на поведении кавказских горцев и независимых доселе ханств. Было решено упредить новое вторжение персов.
Ещё 8 января 1796 года командующий войсками на Кавказской линии генерал Гудович получил распоряжение императрицы: «Войска для занятия Дербента, всего Дагестана и взятия Баку назначаемые, снабдить по крайней мере на три месяца провиантом, а затем, по обстоятельствам, доставлять в дополнение, для чего устроить подвижный магазин, к укомплектованию оного людьми доставить в Георгиевск 1 т. человек рекрут из Малой России. Сверх того иметь при сих войсках для 20 т. человек на один месяц сухарей 27 500 пуд и круп 3750 пуд на вьючных верблюдах. Покупку их произвести на Оренбургской линии, в Кавказской губернии, на Дону и в Тавриде. И как каждый верблюд поднимает 27 1/2 пуд, то и нужно оных 1200. К двум по одному вожатому взять из Трухменцев, Калмыков донских, белевских, дербентских и прочих людей к сему сродных».
В то же время было дано повеление генерал-прокурору Самойлову «из состоящего в сельских запасных магазинах Саратовской, Симбирской, Казанской и Вятской губерний зернового хлеба, обратив оный в муку, доставить наймом, водою, в Астрахань, по первому вскрытию вод, 70 т. четвертей с пропорциею круп и 40 т. четвертей овса; а чего недостает в наличности, в то число искупить немедленно».
Приготовления к войне делались основательные, что свидетельствует о полной серьезности намерений. И самое деятельное участие в этих приготовлениях принимал граф Самойлов. 19 февраля Екатериной был дан рескрипт Валериану Зубову, обосновывавший причины войны. Но решение Екатерины о назначении командующего армией, которая должна была войти в Закавказье, принято ещё не было.
Пересматривая корреспонденцию, которую он считал наиболее важной, генерал Гудович наткнулся глазами на письмо от 20 февраля 1794 года. Это был протокол заседания Государственного совета об утверждении принятия Дербентского Шейх Али-хана в подданство России. Несмотря на то, что хан лично не присягнул России в верности, он целовал Коран и клялся, что сделает это при первом же удобном случае. Правителю Дербента в ту пору шёл семнадцатый год.
Раздался стук в дверь. Гудович поднял глаза и увидел нескольких офицеров, вошедших к нему.
– Садитесь, господа! – тоном, не терпящим возражений, произнёс генерал. – Я пригласил вас сюда, чтобы объявить волю матушки нашей государыни-императрицы Екатерины. Уповая на просьбы Шейх Али-хана дербентского о посыле ему помощи против коварного персидского скопца Ага-Мохаммед-хана, приказываю вам, генерал-майор Савельев, принять начальство над отрядом пехоты при орудиях и как можно скорее выступить на Дербент. Найдя там шейха Али-хана, сообщите ему, что прибыли по его просьбе для защиты Дербента от посяганий злобного персидского скопца. Двумя батальонами егерей, при вас состоящих, командовать будет подполковник Верёвкин. Артиллерией – майор Ермолов. С ним вы познакомитесь в дороге. Письменные распоряжения получите к вечеру. Можете быть свободны. Попрошу лишь задержаться вас, майор Карягин.
Казалось, Савельев ожидал такого оборота дела. Он тут же вскочил и быстро вышел за дверь. Верёвкин, обрадованный тем, что наконец-то его егерям найдётся настоящая работа, но слегка раздосадованный тем, что не ко времени, на зиму глядя, получен этот приказ, последовал за генералом.
Оставшись наедине, Гудович поинтересовался состоянием здоровья Карягина, после чего произнёс:
– Для вас, Павел Михайлович, задание будет потяжелее. Сдадите свою роту человеку соответствующего чина и отправитесь вместе с передовым отрядом. Зная и ценя ваш опыт и знания, решил послать вас в прикаспийские земли со следующим. В случае если что-то пойдёт не так, как нам нужно, следует проникнуть в город и разведать о нём всё: настроение жителей, есть ли ходы подземные, каковы военные запасы, и самое главное – заручиться поддержкой некоторых из влиятельных чинов города с тем, чтобы открылись они нам и прекратили сопротивление. Ежели всё пойдёт гладко, и Дербент без сопротивления откроет нам свои ворота, в составе войск генерал-майора Савельева вступите в город. В этом случае особых миссий на вас не возлагаю. Да, и ещё: неплохо бы подыскать человека из местных, знающего языки здешние и края, притом верного и честного.
– У меня есть такой человек, господин генерал, – ответил Карягин. – Мальчик-армянин. Я его знаю ещё по первейшему нашему пребыванию в Грузии.
– Вы побывали в Закавказье в составе войск Булгакова?
– Довелось побывать!
– И что вы думаете о теперешнем положении Кавказа?
Но на этот вопрос Карягин ответить не успел. За его спиной выросла крепкая фигура майора-артиллериста.
– Разрешите представиться: майор Ермолов!
– Почему без стука? Кто впустил? – побагровел Гудович.
– Так вызван же по срочному делу. Ждать не стал, сам вошёл! Если срочно, чего ждать?
– Приглашения! Что за вольность? Привыкли у Потёмкиных да Румянцевых к бардаку! Но я не позволю разводить бардак, пока ещё являюсь начальствующим над Кавказской линией лицом! Здесь важные дела решаются! И лишние уши мне в моём кабинете не нужны!
– Я не из тех, кто подслушивает! Хотел быть нужным!
Гудович встал, перевёл дух и, уже обращаясь к Карягину, произнёс:
– Вы свободны, майор. Договорим с вами о наших делах позже.
Когда дверь закрылась, в кабинете Гудовича послышались крик и ругань. Это генерал-аншеф распекал своего подчинённого и знать не знал, что он, нынешний покоритель Кавказа, распекает покорителя Кавказа будущего. Не знал он, что готовящийся им Персидский поход станет последним военным действием России эпохи Екатерины Великой. Не мог знать, что готовая вот-вот начаться на Кавказе война не будет иметь конца.
Неожиданно за дверью настала тишина. Вывалившийся в коридор покрасневший майор-артиллерист, сжав кулаки, только и смог произнести:
– Свинья!
– Нельзя так о начальстве! – осадил его Карягин. – Гудович заслуженный вояка: брал Хаджибей и Анапу! Вы горячи, майор, и любите справедливость, как я погляжу. Скажу вам одно: ваша прямота похвальна. Солдаты вас будут любить и уважать, но вот скорое продвижение в чинах вам не грозит!
Ермолов осмотрел майора в егерской форме.
– Павел Михайлович Карягин! – представился тот. – Сужу по себе: сам такой! Потому-то и в майорах хожу. За что и солдаты меня любят. Вот так вот – грудь в крестах, а в званиях не вырос.
Артиллеристу импонировала простота егерского офицера, равного по званию. Он улыбнулся и протянул руку:
– Алексей Петрович Ермолов! Из московских дворян. Только что из Петербурга. Принимал участие в Польском походе. Вернулся в столицу вместе с Александром Васильевичем Суворовым…
– Мой учитель! – прервал его Карягин.
– И мой также! – обрадовался Ермолов.
По первому впечатлению от этого восемнадцатилетнего мальчишки казалось, что обладает он неуёмной энергией, не боится ничего и никого, по-мальчишески искренен и верит в высокие порывы человеческой души. Он был переполнен новостями, и на вопрос Карягина о состоянии здоровья любимого обоими генералиссимуса Ермолов, со свойственной всем юношам простотой, выпалил:
– Десять лет назад по возвращении в столицу после наказания ногайцев Александр Васильевич, желая порадовать жену, сразу по приезду прямо среди ночи входит в её спальную комнату и застаёт супругу в объятиях некого капитана Сырохнева, человека, которого он пригрел у себя в доме и верил ему как брату. Сырохнев был писаным красавцем, молодым литератором, автором этнографических исследований, который помогал Александру Васильевичу править «Науку побеждать». Об этой истории шумел тогда весь Петербург. Ныне же, после Польского похода, матушка-императрица попросила его возглавить войну против Ага-Мохаммед-хана. Он вначале согласился, но узнав, что его давний обидчик служит здесь под началом Гудовича, наотрез отказался принять армию.
– Жаль! Старый-то обидчик Суворова за Кавказским хребтом. Они бы и не встретились! Под чьим началом служили?
– Моим командиром в Польском походе был брат фаворита императрицы нашей, Валериан Зубов.
– Слыхал об отчаянной храбрости сего смельчака!
– Он был настоящим командиром, хотя Александр Васильевич его недолюбливал, считая выскочкой. Брат, мол, помог. Я же служил с ним и иного мнения об этом человеке. На моих глазах он лишился ноги. Мы шли тогда на Варшаву. Авангардом командовал граф Валериан Зубов. Как человек в крайней степени решительный, он быстро расчистил дорогу для соединения основных сил с Суворовым в назначенное время. Поляки быстро отступали перед Зубовым, который шел за ними по пятам. Перейдя Буг, неприятель стал разрушать мост у местечка Попково. Наши казаки, шедшие впереди, были остановлены неприятельской артиллерией, бившей с противоположного берега. Зубов, посадив свою пехоту на обозных лошадей, прискакал к переправе. Я тогда был при нём и получил приказание под выстрелами неприятеля кинуться вперёд и сбросить в воду работников, разрушавших мост. Приказ был выполнен под ядрами и пулями противника. Это было последнее приказание Зубова в ту кампанию: подойдя вплотную к переправе и пренебрегая собственной безопасностью, он руководил атакой на мост. Эта опрометчивость дорого обошлась герою: ядром ему оторвало ногу. Зато корпус на следующий день вовремя соединился с Суворовым, прорвав третью и последнюю линию обороны поляков.
Теперь же, познакомившись с нашим начальником, я ещё более жалею о том, что Суворов не принял Кавказский корпус. Эдакий фанфарон, этот генерал-аншеф Гудович будет руководить столь сложным делом. Впрочем, в столице поговаривают, что затеянное Гудовичем заканчивать будет не он!
– Кто же, если не секрет?
– Не знаю. Наше дело маленькое: есть приказ, стало быть, нужно готовиться к выступлению. А под чьим началом – то Бог покажет!
Ермолов хитрил: он уже знал имя будущего руководителя компании.
– И каковы, позвольте полюбопытствовать, размеры нашей артиллерии в будущем походе? – продолжил расспросы Карягин.
– Невелики, но, построенные по новому принципу, весьма эффективны.
– Военная новинка? Интересно! Продолжайте, любезнейший Алексей Петрович!
– В Петербурге, в артиллерийском мире я нашёл диковинку, занимавшую всех артиллеристов: конно-артиллерийские роты, о которых уже несколько лет ходили толки, усилиями генерал-фельдцейхмейстера князя Платона Александровича Зубова наконец-то были сформированы. Мне кажется, что стоит вам пояснить, в чём была новизна этого типа артиллерийских формирований. Дело в том, что сама по себе конная артиллерия возникла во Франции ещё в XVI веке. В русской армии её культивировал Петр. Она отличалась от пешей артиллерии, где орудия тоже тащили лошади, тем, что орудийная прислуга ехала верхом, а не шла рядом с пушками и не сидела на передках, увеличивая вес орудий. Это делало конную артиллерию стремительной и манёвренной. Но главное не это. Появился новый принцип организации войск с помощью артиллерийских рот. Ещё в сентябре 1794 года Зубов испросил разрешения императрицы на формирование пяти конно-артиллерийских рот. Реально же эти роты только-только начали формироваться.
Одна из них будет придана корпусу и вверена мне в командование. Если, конечно, генерал-аншеф Гудович не пойдёт против воли Зубова. Ведь, не скрою, благодаря его протекции мне выпала честь испытать новое формирование в боях.
До сего дня существовала одна-единственная конно-артиллерийская рота в гатчинских войсках наследника Павла Петровича, которой командует капитан Аракчеев.
Создание Зубовым конно-артиллерийских рот как самостоятельных боевых единиц было попыткой упорядочить и сделать рациональной структуру русской артиллерии. Ведь в нашем любимом роде войск царит сплошной хаос. Полевая артиллерия состоит из полков бомбардирских и канонирских, разделённых на батальоны, которые в свою очередь делятся на роты. Непонятно, почему эта организация удерживается, когда она только усложняет переписку, не принося никакой пользы, и лишает начальника возможности не только управлять, но и видеть свои части. Штаб бомбардирского полка, в котором я числюсь, находится не где-нибудь, а аж в Казани, один его батальон стоит лагерем на Охте, а рота того же полка ныне послана в Тирасполь. Артиллерийские батальоны и роты перепутаны по всей России. При составлении отрядов для военных действий назначаются артиллерийские роты, которые могли бы поспеть на сборный пункт, зато орудия назначаются больше по вдохновению, не соображаясь ни с численностью отряда, ни с числом артиллерийских рот. В кампании 1794 года едва приходилось по пять человек на орудие, а сейчас выделено едва ли не по двадцать.
Но этим неустройство не ограничивается. Артиллерию отрядные начальники разделили на команды по 3, по 4, по 6 орудий. Иногда их число доходило до 10. Команды, снабжённые орудиями, поступали под начальство или ротных командиров, или бывших старших офицеров, сверхкомплектных капитанов, иногда же мимо капитанов начальник отряда давал их поручикам. Случалось, что ротный командир, распределив людей по командам, не имел для них ни одной пушки. Команды также не составлялись из людей одной и той же роты; бывали случаи, что они принадлежали трём различным.
Конно-артиллерийская рота мыслилась единым постоянным организмом с постоянным командиром, что, естественно, должно повысить её боеспособность. Это в намечающемся походе и должно провериться. Новые формирования как нельзя лучше приспособлены к тому типу боевого манёвра, который более всего импонирует мне, – маневра стремительного, неожиданного, дерзкого. В конно-артиллерийские роты, любимое детище и предмет гордости Платона Зубова, назначаются офицеры, которые приобрели военную репутацию, георгиевские кавалеры, люди с протекцией и красавцы.
– Вы вполне отвечаете всем этим признакам! Что же вы не остались в Петербурге?
– К сожалению, к моменту моего возвращения из Италии столичные роты были укомплектованы, а здесь всё только начинается. Мне, боевому офицеру, скучающему на придворных балах, оставалось одно – отправиться на ближайшую войну добровольцем.
– Честь за это вам особая. Я знаю многих офицеров, готовых поменяться с вами местами и ищущих причины отбыть в столицу. Тем более рад, что нам придётся служить вместе!
Повсюду стук, и пули свищут;
Повсюду слышен пушек вой;
Повсюду смерть и ужас мещет
В горах, и в долах, и в лесах;
Во граде жители трепещут;
И гул несётся в небесах.
М. Ю. Лермонтов, «Черкесы»
Гудович с нетерпением ожидал реакции Петербурга на его идею овладения всем Закавказьем посредством военной операции, направленной против вероломной Персии. Наконец-то 16 ноября 1795 года курьер доставил ему ответ от самой императрицы Екатерины II: «Донесение ваше, о выходе войск Ага-Мохаммед-хана из Тифлиса в Ганжу, об отзывах к вам царя Ираклия Теймузаровича и хана Аварского, о приготовлениях, чинимых вами для перехода войск чрез горы Кавказские, и о посылке в Кахетию двух батальонов пехоты и 6 орудий в первых числах ноября, мы получили в 15-й день сего месяца, и потому учиненные вами распоряжения одобряя в полной мере, возобновляем вам войска обращать лучшим усмотрением вашим по обстоятельствам». Далее императрица, прекрасно разбиравшаяся в военном деле, рекомендовала, какими силами и где наносить удары по войскам Ага-Мохаммед-хана. Она разрешила послать на выручку царю Ираклию пехотные батальоны, и Гудович особо порадовался своей прозорливости и дальновидности, так как два батальона егерей ещё до получения высокого рескрипта из столицы уже преодолели перевалы и вступили в пределы Кахетии. Но больше всего радовало то, что императрица развязала ему руки, и он мог действовать самостоятельно. План Персидского похода, разработанный им, перешёл в фазу реализации.
Незамедлительно Гудович отдал приказ готовить отдельный отряд для отправки в Дагестан. В последних числах ноября 1795 года 3-й и 4-й батальоны Кавказского егерского корпуса, 2 батальона Московского и Кавказского мушкетёрских полков при шести орудиях, 100 моздокских, 100 гребенских, 200 терских казаков; 160 человек легионной команды во главе с генерал-майором Савельевым получили приказ Гудовича выступить из Кизляра в поход на Дербент. По дороге с отрядом Савельева должны были соединиться несколько сотен калмыков. Время, выбранное для похода, было наименее удачным, но при имеющихся у Гудовича сведениях медлить было нельзя. Разрозненные обстоятельства, как ему казалось, сложились в единую картину, и нынешнее выступление никто не посмеет рассматривать как агрессию. Дербентский Шейх Али-хан ещё два года назад отправлял Екатерине II посланника с письмом-просьбой о принятии Дагестана в состав России. И вот сейчас, когда с юга Дагестану угрожает опасность в лице Ага-Мохаммед-хана, но при этом нанести удар он не может, так как зима надёжно закупорила кавказские перевалы, а дербентский правитель сам выявил желание присягнуть России, снимая угрозу со стороны Каспия, Гудович принял, как ему казалось, единственно правильное решение. К весне, согласно его плану, русские батальоны, укрепившиеся в городе, сумеют организовать оборону. Да и само присутствие егерей в Дербенте должно если не отпугнуть, то, по крайней мере, посеять сомнения в душе Ага-Мохаммед-хана в правильности его намерений. Кроме того, было и ещё одно соображение. Дербент должен был стать опорным пунктом для егерей, которых можно быстро перебросить через кавказские перевалы. Присутствие русского гарнизона в Дербенте являлось бы сдерживающим фактором для всего каспийского региона. Под контролем России оказывались бы Бакинское, Шушинское, Шамаханское, Кубинское и Гянджинское княжества. А в случае надобности всегда можно было успеть отправить сильное армейское подразделение в Грузию в подкрепление двум батальонам Сырохнева, которые, по сведениям Гудовича, уже добрались до Тифлиса.
Исходя из этих соображений, отряд генерал-майора Савельева пришлось отправить немедля. Стоявшие на Кавказской линии небывалые морозы задержали переправу Савельева через Терек, и он смог выступить из Кизляра только 19 декабря 1795 года, имея при себе продовольствия всего на два месяца.
Несмотря на то, что Гудович заранее рассчитал силы и начал подготовку, не дожидаясь распоряжений из столицы, запас дров, заготовленных для дальнего похода, закончился уже на середине пути. На редкость многоснежная и холодная зима не позволила отряду Савельева выдержать темп, и вскоре русские войска испытали на себе все сложности зимнего похода. Офицеры, видя бедственное состояние солдат, решили разделить свой рацион с подчинёнными. В одну из холодных ночей Савельев приказал раздать всё вино из офицерских запасов. И хотя вышло не более 50 граммов на душу, солдаты были благодарны своим отцам-командирам за проявленную заботу. На следующий день в отряде узнали, что прошлой ночью были сожжены последние дрова, и фуражиры не смогли найти в окрестностях и единой хворостинки.
На помощь пришёл новый проводник отряда – армянин Вани. Он рассказал Карягину, как согреваются зимой местные жители, указав на смёрзшийся навоз, который здесь называли кизяком. К удивлению русских солдат, кизяк хорошо и долго горел. К вечеру в лагере вырос настоящий террикон нового горючего. Благодаря смекалке армянского мальчика русский отряд был спасён от холода. У одного из таких костров, рядом с палаткой традиционно радушного Карягина, собрались молодые офицеры и старые солдаты. К костру подсел и Вани, которого Карягин продолжил учить русской грамоте. Долго сидели молча. Немного согревшись, Карягин стал вслух размышлять, вызывая на разговор армянского мальчика:
– Скажи, Вани, а почему вы, армяне, так тянетесь к России?
– У нас одна вера.
– Только поэтому?
– Нет. Когда вы приходите, наступает мир. Солдаты всех армий мира приходят на чужие земли за добычей. А вы, русские, не просто ничего не берёте, а ещё и заботитесь о нас.
Карягин минуту подумал и, взглянув на звёздное небо, ответил:
– Русские – это не просто народ, это мировоззрение. Здесь на Кавказе всё подчинено грубой силе. Оно и понятно: суровые условия выживания заставляют здешних людей быть жёсткими и с детства отстаивать право на жизнь. Россия другая. Она необъятная, и там не надо биться с соседом за клок земли. С соседом нужно уметь поладить и извлечь выгоду из доброго отношения друг к другу. Русским человеком правит любовь, он научился покорять сердца окружающих его людей добротой и уважением, любовью и вниманием. На Кавказе же выгоду можно извлечь только тогда, когда разрушаешь окружающий тебя мир. Сосед живёт лучше – значит, его нужно ограбить! Здесь правит закон: всё лучшее должно стать моим, даже если мы станем врагами. В России другой закон: всё лучшее я готов отдать тебе, главное, чтобы мы остались друзьями. Русские люди сделали любовь инструментом развития нации. Более того, мы, как можем, учим любви окружающие народы, показывая на деле, что не братоубийством, а добрыми помыслами за одно и то же время – одну человеческую жизнь – можно добиться большего. А любовь порождает совесть. Начинаешь сомневаться иной раз, а правильно ли ты поступил, не обидел ли кого своим словом и делом? А вот совесть имеет такое свойство: она не направлена выборочно на кого-то, она всеобъемлющая. Я не могу поступать со своим соплеменником по совести, а с инородцем бессовестно. Если сердце моё открыто – оно открыто для всех: женщин и мужчин, стариков и детей, к простому солдату и к государыне-императрице в равной степени. Я не могу, любя русскую женщину, поднять руку на женщину армянскую или грузинскую. Я не смею убить чужое дитя, ибо не я ему жизнь даровал, так вправе ли отбирать её? И персидский ребёнок, и русский, и армянский – равно как дети других незнакомых нам земель – рождаются одинаково голыми, признающими лишь один язык – голос матери, верящими не в Господа и не в Аллаха, а в ту, что подарила им жизнь. И эту первородную любовь важно не утратить на протяжении жизни, а нести её под сердцем и раздавать тем, кому она нужна. Россией правит любовь.
– Кавказом правит слово!
– Давший слово и сдержавший его – человек честный! Значит, Кавказом правит честь!
– Если бы было так! Здесь человек может сказать слово, ты поверишь ему, но на следующий день он говорит другое слово, утверждая законность этого последнего слова. Вам, русским, будет тяжело! Вы ещё услышите много клятв в верности и любви, которые будут подкреплены выстрелами в спину.
– Мы пришли, чтобы объединить Кавказ и открыть дорогу ремёслам, торговле. Мы пришли не для того, чтобы убивать вас, а чтобы убить ваш страх друг перед другом. Чтобы предложить нечто иное, большее, чем просто желание обустроить свой быт дикими, зверскими методами, который в итоге никогда не будет находиться в безопасности. Ваш уют всегда будет оставаться предметом зависти соседа, а значит, вы, ваши жёны, ваши дети всегда будут находиться под прицелом ружей. Ваше спокойствие будет блистать лишь на кончиках ваших сабель.
– Да, это так! Чтобы жить, мы должны ненавидеть.
– Господин майор прав! – вмешался в разговор Ермолов. – Чтобы жить, нужно любить, а не ненавидеть. Зло ничего, кроме зла, породить не способно, а добро порождает любовь, дружбу, веру в справедливость. Вот я, например, артиллерийский офицер, по приказу стреляю картечью в мчащихся на меня людей. Батарея производит залп, но я не чувствую ненависти к врагу. Мне их даже где-то жалко. Безумцы! Вместо того чтобы научить своих детей ремеслу гончара, мельника, портного, их отцы, которые после моего выстрела никогда уже их не увидят, отцы, не умеющие понять другого, не слышащие слов, не умеющие вникнуть в ситуацию, на всём скаку мчатся навстречу своей смерти. А может, так и должно быть? Может быть, именно эти дикие и непокорные разуму люди должны умереть, чтобы расчистить путь оставшимся в живых, которые ценили бы жизнь и учились красоте, любви, пониманию. Может, я и не людей картечью расстреливаю вовсе, а людскую гордыню.
За такими разговорами коротались вечера. Слова сближали людей, а огонь согревал тела. К Дербенту рота Карягина подошла не серой безликой массой, а боеспособным подразделением со своим внутренним стержнем.
Трёхмесячный переход, начавшийся в середине декабря 1795 года, закончился сосредоточением казачьих, пехотных и артиллерийских подразделений в феврале следующего, 1796 года у берегов Каспия. Перед русским солдатом раскинулась крепость Дербент.
Самое раннее упоминание о Каспийском проходе – естественном узком понижении Кавказских гор вдоль морского побережья, который и перекрывала крепость, – Карягин, прочитавший множество книг, встречал в трудах Геродота. В ранних письменных источниках I века н. э. город упоминался под названием Чола. Он был крупным административным центром Переднего Кавказа и являлся центром Албанского государства. Город Чола был перестроен и ещё более укреплён при сасанидском шахе Хосрове I Ануширване и переименован в Дербент, название которого переводилось как «узкие ворота». Тогда же было построено первое каменное укрепление – башня Нарын-Кале. Исходя из географического положения города, название своё он вполне оправдывал.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.