– У нас отделение спецтипа, в нем организовано наблюдение за больными, которые не могут содержаться в обычных отделениях,– она кивнула в сторону других корпусов Больницы,– тут у нас за тяжкие преступления лежат, те, кто в других отделениях совершил нападение на медперсонал, кто как Сережа, который в твоей палате, наносит себе телесные повреждения, кто совершил побег, кто постоянно бухает, то есть алкоголизируется там. У нас тоже…– тут она осеклась и прислушалась. Было тихо, только жужжала длинная лампа над постом. Валерьевна продолжила:
– Еще после Костромы сюда сначала присылают.
Она вытащила еще один журнал.
– “Костромы”?– я решил уже, что это тоже какое-то жаргонное название.
– Ка-Пэ-Бэ-эС-Тэ-И-эН-Костромская Психбольница Спецтипа с интенсивным наблюдением,– продекламировала Валерьевна,– там как в тюрьме-палаты запираются как камеры. Вышки, охрана из ФСИН с оружием, овчарки. Там содержатся особо опасные психбольные. Маньяки, насильники, убийцы. И те, кто не смог даже в нашем отделении находиться. Опять же: за побег, алкоголь, наркотики, нападение на других больных и медперсонал.
Я немного загрузился от новой информации.
– А маньяки, значит, там в Костроме всю жизнь сидят?
– Нет, не все. Кто остается опасным, тот там. А кто уже не представляет опасности, того сюда сначала переводят, а потом, если и у нас хорошо себя ведет, то в обычное отделение.
Валерьевна, видимо, уже немного устала от разговора и услала меня спать. Я попрощался с ней и ушел. Залез под одеяло и попробовал представить себе эту КПБСТИН. Название еще такое. Устрашающее. Хотя, может, это я все придумываю. Ведь там вышки, собаки, охрана с автоматами. А доктор там какой, интересно? Такой же интеллигентный как Алексей Николаевич? Или все же как доктор Чилтон? Вот там то, судя по всему, мог жить в подземной камере Ганнибал Лектор.
С этими мыслями я погрузился в сон. А во сне не было ни КПБСТИН, ни Юрочки, ни Сережи. Была снежная равнина, по которой плавно ехала машина Левы, в которой пассажиром был я, а рулем почему-то никого. Ехать было весело и приятно, пока внезапно впереди не показалась какая-то черная фигура. Тут я проснулся, обнаружил себя в надзорке, повернулся на другой бок, и больше мне уже ничего не снилось до самого утра.
Прошло два дня. Я освоился в надзорке, оброс некоторым имуществом: у меня теперь были чай, печенье, конфеты. Отдал прочитанный томик Чехова и выбрал Тургенева. Я заставил себя аккуратно заправлять кровать, потому что заметил, что только Губошлеп и “тот в углу” держат свои постели в беспорядке. Сережа все больше лежал в кровати и дремал, видимо, от уколов, которые он теперь получал три раза в день. Ходил он немного пошатываясь, когда вставал в туалет или в столовую, лицо было покрыто испариной и припухло.
После завтрака я теперь тоже шел на таблетки. Принимал белую капсулу. Это был Ноотропил-препарат, всего лишь улучшающий мозговое кровообращение. Его назначил Алексей Николаевич для того, чтобы хоть что-то назначить, а то лечить меня не от чего, припадка, подобного тому, из-за которого я попал сюда, повториться не могло. Все этот объяснила мне Нонна, когда в пятницу позвала меня на “таблетки”. Я запил капсулу водой и потом полдня выискивал у себя признаки ее действия. Я не доверял Нонне, думал, что она это сказала, чтобы меня успокоить и обмануть, а через полчаса я буду лежать такой же сонный и отрешенный как Сережа. Но ничего такого не произошло, но и улучшения мозгового кровообращения я тоже не ощутил, хотя, как его ощущают, мне было неизвестно.
Юрочка все продолжал любезно звать меня “куить”, я все так же отвечал ему, что не курю. Судя по всему, он полагал, что нет в мире ничего застывшего, упорядоченного, а потому и ситуация с моим отказом от курения может измениться в любой миг. Юрочка по-гераклитовски каждый раз входил в надзорку. Время показало, что он был чертовски прав, а с моей стороны было в высшей степени наивным думать обратное.
В целом, я уже не так тяготился нахождением в надзорке, где мне все еще следовало придерживаться тех правил, которые мне в первый день описал Коля. И я нетерпеливо ждал того дня, когда мое примерное поведение будет вознаграждено, и я смогу перемещаться по всему отделению. Кто бы мог подумать, что я буду мечтать о том, чтобы ареал моего обитания увеличился до пяти палат и коридора! Что я буду страстно желать получить в свое владение одну из тумбочек, которые я с завистью наблюдал каждый раз в соседней палате, когда шел в туалет и обратно! Что я смогу выбирать собеседника из тех шестидесяти, среди которых, я был уверен, найдется тот, с которым мне будет хотя бы не тошно что-нибудь обсуждать.
Сегодня в воскресенье, лежа в кровати, я читал, но краем сознания постоянно ожидал, что меня сейчас позовут на свидание. Замок двери в комнату охраны часто гудел, впуская и выпуская больных. Они шли к посту довольные, оживленно беседуя с приятелями, которые, учитывая большие пакеты с гостинцами, сразу появлялись в избытке. По пути к посту раздавались долги, заключались новые сделки и договоры о намерениях.
Мама точно должна была приехать, скорее всего с papa, еще я ожидал Веньку с Левой. Насчет них я немного сомневался, но гнал от себя эти мысли. Мне было невыносимо даже подумать о том, что Венька спишет меня со счетов, и я снова повисну в пустоте. Сам я не мог придумать своего будущего, за меня это уже сделал Венька.
Наконец, позвали и меня. Сегодня на посту была Алевтина Ивановна-монументальная женщина с лицом Екатерины Второй в годах, говорила она почти баритоном и сильно окала, что придавало ее образу еще бОльшую строгость. Больные Ивановну побаивались и никто не посмел после завтрака прятать таблетки. Усатый утром поприветствовал ее, назвав “царицей”. Санитаркой была Семеновна, как в тот первый мой день здесь. Я постучался в дверь охраны, после недолгого ожидания меня впустили. За стойкой сидел высокий молодцеватый мужчина лет тридцати пяти, он кивком отправил меня в комнату для свиданий. Проходя мимо, я заметил за его стойкой стационарный пульт с кнопками и монитор, на котором были изображения с четырех камер. В комнате свиданий, сидя у окна, наблюдала за посетителями медсестра, которую звали Елизавета Федоровна, профилем похожая на Императрицу Елизавету, говор у нее был городской, но такая же как и у Алевтины Ивановны фактура и харизма. Две императрицы сегодня на смене!
Из-за стола в углу ко мне бросилась мама, а отец поднялся и оглядел с головы до пят.
– Илья, ну, как ты тут?– мама уже не плакала, она увидела, что я веселый и выспавшийся, но все равно пальцы ее подрагивали.
Отец молча уселся и принялся сверлить меня взглядом. За соседним столом тихо беседовали незнакомый мне высокий молодой больной с угрюмым взглядом и хорошо одетая приятная женщина, судя по всему, его мать. Больной вынул из пакета пирожки и красный лимонад, Елизавета Федоровна царственным жестом показала, чтобы ей принесли его проверить. Больной поднес открытую бутылку медсестре, она нашла запах приемлемым, тот снова ушел за стол и стал пить мелкими глотками. Пока мы с мамой садились, отец внимательно наблюдал эту сцену и довольно произнес, глядя на меня:
– Да, тут тебе не Москва, не разгуляешься!– Это, очевидно, понравилось медсестре, потому что она одобрительно посмотрела на него.
– Да все нормально, мама: сплю, ем, читаю, сплю,– я проигнорировал намек.
– А небритый какой!– притворно рассердилась мама.
– Бритье по средам только бывает, побреюсь тогда,– пояснил я и невольно бросил взгляд на неизменно гладковыбритого отца.
– Доктор тебя не вызывал больше? Когда комиссия?– спросил он.
– Пока не вызывал. Когда комиссия, не знаю.
– Илья, как у тебя в палате с больными? Как отношения?– вглядывалась в меня мама, пытаясь найти признаки того, что надо мной издеваются убийцы и насильники.
Отец передернулся:
– Как отношения с больными? Да он сам теперь больной! По крайней мере теперь будет считаться таким на всю жизнь!
– Ну, погоди, мы же говорили…– понизила голос мама.
– Ладно, ладно,– он отвернулся и начал изучать рамку с разрешенными к передаче продуктами.
Мать больного с интересом поглядела на нас. Елизавета Федоровна вынула из кармана халата сканворд.
– Илья сказал, что тут хорошая библиотека,– мама попыталась снова привлечь к беседе отца.
Я кивнул. Отец вздохнул и спросил:
– Так, и что сейчас читаешь?
– Книгу,– ответил я.
Он сдержался и съязвил:
– Рекомендую “Записки из Мертвого дома” и ” Записки сумасшедшего”. Только не перепутай, а то теперь у тебя все вместе.
– Не перепутаю.
Мама заулыбалась, сделав попытку примирить нас:
– Зато выйдет и напишет “Записки из сумасшедшего дома”. Да, Илья?
– Да, мама.
Мы еще помолчали. Потом мама принялась рассказывать, как Ашотыч ходил к директору той самой школы, чтобы понять, успокоился ли тот, узнав, что меня отправили сюда. Директор еще сердился, но обещал больше не звать журналистов, чтобы не поддерживать их интерес, раз уж меня увезли подальше. Мама старательно избегала слов “сумасшедший дом, “сумасшедший”, “психбольной”. Наверняка теперь читает кучу статей в Интернете под заголовками вроде: “Если в вашей семье псих”. Нет, конечно, она не считала меня больным, но как-то по ее мнению надо было мне помочь, значит, надо изучить проблему! Наверняка уже и с какими-нибудь психиатрами поговорила, чтобы те посвятили в проблематику “Патологического опьянения и его правовых аспектов”.
Отец снова передернулся:
– Стыд какой! А перед Ашотычем как стыдно! Его сын на третьем курсе, отличник, не носится со своими дружками по всяким злачным местам!
Я сделал демонстративно скучающий вид. Отец вспылил:
– Я запрещаю тебе реагировать подобным образом!
– Mon papa ne veut pas que je danse, que je danse,– пропел я начало песенки из советского водевиля.
Мать угрюмого больного и Елизавета Федоровна постарались спрятать улыбки. Мама приобняла отца:
– Ну, не нервничай! Ну, зачем?
– Все, ладно!– буркнул он и снова вернулся к списку продуктов.
Я еще немного поотвечал на мамины вопросы. Отец в это время спросил Елизавету Федоровну о моем поведении, та отвечала, что по журналу в поведении упорядочен, режиму следует, время проводит в основном за чтением книг, что она только сегодня меня увидела в первый раз, а потому может сказать, что сегодня с восьми утра мое поведение соответствует тому, что написано в журнале за предыдущие дни. Из всего услышанного отец сделал вывод, что мое теперешнее времяпрепровождение не в пример лучше того, что было в Университете.
– Может, дурдом тебя еще и человеком сделает! Образование получишь тут за книгами. Совсем как борцы с царским режимом получали по тюрьмам!– С иронией заключил он.
Мать больного и Федоровна аж закашлялись, маскируя смех. Определенно, мой отец им нравился.
– Ладно, пойду,– не выдержал я.
– Илья, перестань,– мама удержала меня за рукав и недовольно посмотрела на отца,– и ты перестань, что вы как маленькие? Ехали сюда три часа, чтобы поругаться?
– Да-а, приехали…– глубокомысленно произнес отец и замолчал.
Мама рассказывала о своей работе в Университете, старательно избегая говорить о том, как восприняли там все, произошедшее со мной.
– Отец, ты то тоже расскажи, как у тебя на работе,– попросила она отца, чтобы я не терял связи с “нормальным” миром, что, наверное, тоже рекомендовалось в поучительных статьях.
– А что у меня? Куем щит Родины! Для кого только?…– он посмотрел на меня.
Ага, самое главное, от кого? Войны то давно уже нет и не предвидится.
Мы еще помолчали. За соседним столом больной начал прощаться с матерью. Та обняла его и помогла уложить все со стола в пакет. За спиной Елизаветы Федоровны спускался автобус. Она посмотрела на часы и проговорила:
– Давайте я перепишу продукты, а то сейчас другие посетители приедут.
Мама торопливо начала выкладывать привезенное на стол.
– Майонез привезла, спасибо!– Я приобнял маму, за эти дни пища безо всяких приправ мне основательно надоела. Особенно тушеная капуста и тертая свекла требовали майонеза.
Медсестра написала маркером мою фамилию на пакете майонеза, все остальное зафиксировала в тетрадке.
– Ну, что, Илья, – мама немного разволновалась, но бодрилась,– мы приедем в следующие выходные, не скучай!
Мы еще раз обнялись. Отец неуклюже потрепал меня по плечу и подал пакет с передачей.
– Что привезти тебе?– еще одна попытка с его стороны. Мама благодарно посмотрела на отца.
– Да ничего, вот привезли столько, мне бы это все доесть.– Не остался я в долгу.
Мы дошли до стойки охраны. Мама обняла меня, отец снова потрепал по плечу, они попрощались с охраной, вышли. Я тоже двинулся к двери в отделение, но охранник остановил негоромко:
– Погоди.
Подошел ко мне с ручным металлодетектором, почти таким же как у московских конвойных, но с перемотанной синей изолентой рукояткой и тщательно поводил им вдоль меня, не забыв и пакет. Потом ушел за стойку и кивнул на дверь. Загудел замок, и я пошел к посту. Отдал пакет Алевтине Ивановне, она положила пока его под стол и спросила:
– Много там посетителей осталось?
– Елизавета Федоровна одна там, ждет новых.– Я подумал, что мама захочет увидеть меня в окно и спросил,– можно мне к окну подойти, помахать родителям?
Ивановна посмотрела на часы и сказала:
– Сходи, сходи. Пойду поменяю Федоровну.– И тяжело ступая ушла в комнату свиданий.
Я стоял у окна и ждал. Родители сразу нашли мое окно и замахали. Мы немного попереговоривались жестами, потом они еще помахали и пошли. Отец крепко поддерживал маму за локоть, смотрел в сторону, иногда кивая. Мама, наверно, передавала ему свои впечатления, а тот думал о своем. Перед тем как уйти за угол первого корпуса Больницы, они еще немного помахали мне, наверно, они уже не различали меня в темном окне, а я их на фоне снега отлично видел. Минут через пять в гору резво взобралась наша машинка, я как будто увидел, как мне оттуда машут, но, конечно, было слишком далеко.
Я уже повернулся и хотел пойти обратно в надзорку, как услышал знакомый рык-так мог рычать только левин “Мустанг”! Он показался из-за угла, где недавно скрылись родители и подкатил к тому входу, который был почти прямо под окном, где я стоял, а не с другой стороны корпуса, где заходят посетители и где заходил я с конвоирами. Вышел Венька, размял колени, попрыгал, через минуту вылез Лева. Оба они не видели, как я показывал им, что надо обогнуть здание и зашли в подъезд. Послышался звонок, которым обычно возвещает о своем приходе смена утром и вечером. С поста поднялась Федоровна, а я выглянул из зарослей:
– Елизавета Федоровна, это ко мне приехали, они не знают, что надо с другого входа.
Та ничуть не удивилась, махнула мне рукой, мол, обычное дело и ушла через дерматиновую дверь. Через минуту Венька с Левой вышли и, смеясь и жестикулируя, направились по правильному курсу. Снова не догадались посмотреть наверх, где я приплясывал, одновременно изображая радость и указывая им путь. Скрылись.
Я выбрался из “джунглей”, Федоровна уже снова сидела на посту и улыбаясь, сказала:
– Друзья твои-вежливые, приличные такие мальчишки, в институте учатся, наверно?
– В Университете, да,– я был в нетерпении и едва не прыгал на месте.
Уловив мое состояние, она поскорее отпустила меня на свидание. В комнате охраны их пока не было, я прошел дальше. Там, к счастью, было немного народа: к Герцогу приехала, судя по всему, дочка-невзрачная женщина лет тридцати в больших очках. Она молчала, сжав на коленях серую сумочку, а Герцог не торопясь вкушал сиреневый йогурт пластиковой ложкой. Он был целиком поглощен процессом и на дочь не обращал никакого внимания. Алевтина Ивановна вопросительно взглянула на меня, я ответил, что сейчас придут мои друзья-я их видел из окна. Тут же послышался голос Веньки, потом их с Левой ржание. Я дернулся к ним.
– Посиди тут, пока их документы перепишут,– осадила меня Ивановна.
Слышно было, как охранник потребовал паспорта, я похолодел: а вдруг они ничего не взяли? Я же не думал, что это потребуется! Мама с отцом как люди бывалые все время брали в поездки документы, а у друзей и в мыслях такого не было, хотя, Лева то с водительскими правами должен быть. А считаются ли тут права за документы? К счастью, рассудительный Венька догадался взять паспорт и Леве, наверно, наказал. Они шумно ввалились в комнату и оказались перед фундаментальной Александрой Ивановной. Она надменно оглядела их и только потом бровями показала на стол, где сидел я. Они повернулись налево и бросились ко мне. Пока мы обнимались и обменивались теми возгласами, которые всегда присутствуют на встречах молодых людей, считающих себя уже достаточно умудренными жизнью, но не растерявших пока детских привычек, я подумал, что Венька по дороге сюда обсудил с Левой манеру, с которой следует держаться: не показывать вида, что они считают меня психом, а по итогу наблюдений уже сделать вывод, считать или нет. Наконец, мы уселись за стол и принялись рассматривать друг друга, я искал и находил в них свое прежнее радостное, бесшабашное время, а они приготовились с сожалением получать подтверждение своим опасениям. Коренастый Венька сразу оккупировал бОльшую часть стола, а долговязый, сдержанный Лева примостился на углу. Я пытался пристроить сбоку пакет с фруктами, который мне вручили друзья.
– Ну как, психи приняли тебя в свою мафию?– Венька решился начать с провокации, показывая, что уж он-то меня психом ни в коем случае не считает.
– Пока нет, но я стараюсь,– поспешил я обозначить, что шутку понял и ничего не вижу в ней обидного.
Лева пока молчал, и на его лице еле заметно проявлялось выражение сожаления по поводу моего умственного состояния.
– Что ты тут делаешь то вообще? Смирительную рубашку уже приобрел?– Венька решил придерживаться выбранной модели общения.
– Смирительные рубашки не видел пока, комнат с резиновыми стенами тоже,– эти стереотипы меня сейчас уже почему-то раздражали.
– А почему Вы не выдали нашему другу смирительную рубашку?– Венька внезапно обратился к сидящей у окна Ивановне. Он всегда отлично знакомился с самыми разными людьми, без опаски и даже бесцеремонно входил в контакт и далее общался несколько свысока, чему никто почему-то не препятствовал.
Ивановна посмотрела так значительно, что казалось, что Венька сейчас просто обязан встать у парты и опустить глаза.
– Смирительные рубашки в Психиатрии уже давно не используются. Мы применяем современные препараты в инъекциях, которые снимают психомоторное возбуждение.– В ее словах так явственно читался намек на то, что и Веньку не мешало бы полечить такими препаратами, что Венька расхохотался и далее уже общался со мной как прежде до Больницы.
Я рассказал ему о своих перспективах: предстоит комиссия, что доктор не собирается пока меня лечить, потому что и не от чего, персонал относится по-человечески, больные не донимают. В целом, все в порядке, плотно занялся чтением и отказываться от учебы не собираюсь. Жаль, пока непонятно, сколько предстоит здесь провести времени, доктор предполагает, что не меньше нескольких месяцев. Венька и Лева слушали все это уже заметно расслабившись и с интересом рассматривали простоватый интерьер комнаты. Герцог завершил прием йогурта и теперь решал какую-то экзистенциальную проблему, глядя на стену за спиной своей дочери. Та поглядывала на часы, не зная, когда завершится аудиенция у Его Высочества, и не лучше ли будет, если она пойдет уже сейчас на остановку автобуса. Мы принялись вспоминать старые проделки, через некоторое время раздался звонок с улицы, потом щелканье на пульте охраны. Ввалилось, судя по звукам, несколько человек, шумно разговаривали с охраной, затем направились сюда. Пожилая невысокая женщина, негромко матерясь и прихрамывая, прошла первой и уселась не спрашивая прямо возле дочери Герцога. Та обрадовалась поводу уйти и засобиралась. Следом за женщиной показались два небритых мужика, лет сорока на вид, с всклокоченными от шапок волосами, от них сильно несло перегаром. Они развязно улыбаясь остановились у стола Герцога, дочь в это время уже уложила передачу по пакетам и неловко приобняла его. Тот, как будто очнувшись, поднял на нее свои мудрые глаза.
– Ну, Сережа, пойду я. Вот и другие приехали уже, надо место освободить.– Скороговоркой произнесла она. Так она не дочка, а жена? На его сестру она никак не была похожа.
Тот медленно поднялся и протяжно произнес густым, бархатным басом:
– Да-а… Иди…
Эти два слова были сказаны с таким устало-мудрым видом, что сразу же представилось, как он отправляет ее в Путь, полный опасностей и приключений, конец которого еще не ведом никому, кроме самого Герцога. Герцог с женой вышли, а немного пьяненькие мужики уселись за стол. Воздух в комнате сразу наполнился тягучей смесью дешевого табака, пота, огуречного рассола и какой-то смазки наподобие солидола. Александра Ивановна ничуть не удивилась их необъявленному визиту, очевидно, они были ей известны. С поста охраны донесся голос:
– Я позвонил на пост, это к Парамонову, Алевтина Ивановна.
Та отозвалась немного свысока, как хозяйка:
– Спасибо, Алеша!
Венька и Лева уставились на прибывших. Таких заскорузлых, дремучих мужиков они встречали разве что только в Русской Классике. Венька был сыном именитого теле-и радиоведущего, маститого журналиста, с детства вращался исключительно среди “золотых” людей и сейчас он с изумлением взирал на этих мужиков как на инопланетян. Лева тоже был не из “простой” семьи-его родители владели сетью автосалонов, он видел, конечно, слесарей у отца на работе, но все они были в чистых комбинезонах, выбритые и трезвые. Я то некоторое время жил у тетки здесь в городе, так что мне пьющие рабочие мужики были отлично знакомы, но эти были особенно колоритны! Они сидели за столом с этой теткой, как будто давно уже выпивали тут и ждали только, когда появится их товарищ, ушедший за очередной бутылочкой. Пока они довольно улыбались друг другу, кивали своим незатейливым мыслям и под строгим контролем своей матери скромно соблюдали порядок. Мужики лица имели самые обыкновенные-широкие и скуластые. Роста они были среднего и довольно крепенькие, и мне показались в своих потертых коричневых кожаных куртках похожими на приземлившихся майских жуков. Александра Ивановна не удостоила их и взглядом и принялась за сканворд, оставленный ей подругой. Венька изрек с восхищением:
– Класс! Не зря приехали!– и легонько толкнул Леву в плечо. Тот все принюхивался и не отрываясь продолжал смотреть на них.
Мужики даже ухом не повели, один вытащил скрюченную пачку каких-то сигарет, но мать взглянула на него и тот спрятал ее обратно. Заскрипела дверь, зашел больной в пижаме и сразу стало ясно, что он им брат. Они шумно обнялись, он поцеловал мать в недовольно подставленную щеку и уселся. Несмотря на то, что больной был абсолютно трезв, он сидел и смотрел на своих братьев с тем же умильно-довольным выражением лица, что и у них. Только он был коротко стрижен и опрятен, но было понятно, что и он до Больницы ходил такой же вихрастый, благоухающий, расхристанный. Они сидели за столом, одинаково сложив перед собой ладони как перевернутые лодки, и на узловатых пальцах оврагами и буераками простиралась въевшаяся вековечная грязь, только у больного она была не такая отчетливая как у братьев.
– Да их рисовать надо!– продолжал восхищаться Венька и предложил мужикам сфотографироваться на телефон.
Те поднялись, приосанились и собрались было составить композицию, как Александра Ивановна строго произнесла:
– С больными фотографироваться запрещено!– причем, было полное впечатление, что она всю семью считает за больных.
Мужики облегченно заняли прежнее положение и стали негромко переговариваться, обсуждая какого-то Ваську, который недавно попал в милицию по пьяному делу. Больной горячо сочувствовал этому Ваське и качал головой. Мать в разговор не вмешивалась, но своими гримасами регламентировала беседу.
Венька разочарованно вернулся к разговору:
– Ну и что ты думаешь, как выбираться отсюда поскорее?
– Да сейчас пока в надзорке… в наблюдательной палате,– я понял, что мои друзья не могут представить себе эту “особую” палату,– это, в общем, просто палата, в которой больные с обострением лежат,– друзья напряглись,– и такие “новенькие” типа меня,– поспешил я добавить.
Я замялся, потому что не знал, сколько меня еще в этой палате продержит доктор. Венька спросил меня, как зовут медсестру и тут же обратился к ней как к доброй соседке по подъезду:
– Алевтина Ивановна, а когда Илью могут отпустить из надзорки?– как будто спросил о ее внуке.
Та откликнулась ровно так же, как и любой, на кого Венька распространял свои чары-обмякла и заулыбалась:
– Да вот завтра будет обход, тогда и выведет и из надзора, и из наблюдательной палаты,– потом немного подумала, пришла в себя и уже обычным строгим голосом заключила,– если не успеет нарушить режим.
Она была явно раздосадована на себя за то, что так быстро потеряла бдительность от венькиного шарма, отбросила сканворд обратно на подоконник и принялась сверлить взглядом плакат, призывавший мыть овощи и фрукты перед едой. Венька еле заметно кивнул на нее и самодовольно ухмыльнулся. Он продолжил узнавать мои перспективы:
– А когда тебя выведут из надзорки, что ты будешь делать?
Я и сам еще не до конца уяснил, какими правами и свободами я буду вознагражден в этом случае, спросить у персонала почему то постеснялся, а общение с Усатым и Недовольным ограничивалось только приветствиями поутру. Они держались от остальных в надзорке отчужденно и в основном перетирали одно и то же: про огород, про “прежнее” время, про цены, которые все растут и растут, а потому и я не набивался к ним в приятели.
– Ну, я смогу ходить по всему отделению, у меня будет тумбочка, в нее буду складывать книги, печенье, чай и все такое. Смогу ходить на прогулку, правда, ее пока не было, потому что морозно, и я не знаю, где вообще она проходит,– сказал и сам удивился, как это мелко прозвучало в присутствии моих дорого и стильно одетых друзей.
– Заманчивое будущее,– Венька развалился на стуле, изображая какого то киногероя с сигарой в откинутой руке.
А Лева посмотрел на меня с сочувствием. Он вообще был весьма сентиментален, несмотря на то, что в школе постоянно выступал на соревнованиях по боксу. Когда перебирал с коньяком, начинал театрально декламировать из Бодлера, Рембо и особенно экспрессивно читал “Октябрь уж наступил…”, но его до конца дочитать никогда не мог, потому что на строчках “Она жива еще сегодня, завтра нет” закрывал лицо ладонями и опускался на корточки, чтобы через минуту встать с обычно бесстрастным лицом и ходить взад-вперед, повторяя “Плывет. Куда ж нам плыть?..” Венька часто говорил, что Леве надо было идти в Театральный, что пропадает талант, но тот только улыбался.
– Ладно, на променад будешь ходить и все такое, а с учебой что ты делать будешь? Я расчитывал на тебя, ты помнишь?– Венька смотрел теперь предельно серьезно.
Дело в том, что по прошествии двух месяцев с начала нашей учебы Венька на очередной вечеринке обрисовал мне некое предложение, которое я обещал обдумать и вскоре дал на него согласие. По словам Веньки, отец еще за два года до окончания школы ввел его в понимание “как все устроено в жизни”, то есть что требуется, чтобы пробиться на те высоты, которых достиг такой известный и влиятельный человек как он. Отец рассказал ему про иерархическую структуру, про верность сюзерену и клану, про правила, которые надо соблюдать и правила, которые ни в коем случае нарушать нельзя, иначе будешь навсегда вышвырнут из Системы. Кланов таких было великое множество, сами они в свою очередь входили в состав уже гораздо бОльших структур, а те в совсем грандиозные. Конкурировали друг с другом, вступали в альянсы и разрывали их, но всегда сохраняли верность своему вышестоящему, а тот своему. Так вот, отец уже приготовил ему место в своем клане, отнюдь не захудалом, но Венька сразу захотел войти в него уже со своим небольшим “доменом”, то есть, он решил строить свою команду еще до того, как его самого включат в состав отцовской. Отец немало порадовался такой хватке отпрыска и дал добро на то, чтобы Венька начал приуготовляться заранее к своей завидной карьере. Об одном только просил он : поставить верность своей команды Веньке на первое место изо всех качеств будущих кандидатов, а уже потом выбирать по уму, сообразительности и талантам. Венька присмотрелся к своему окружению и среди многих выбрал Левку и меня. Он объяснял это тем, что ему будет скучно с верными, но туповатыми вассалами, а мы с Левой выгодно отличались от остальных. Тем более что Лева несколько раз выручал Веньку и меня из нескольких заварушек возле ночных клубов, невзирая на то, что противники были опасные. А я еще в сентябре, когда машину Левки остановил патруль, о принадлежности найденной “травки”, выпавшей из куртки пьяненького Веньки, ответил, что это моя. Венька успел мне шепнуть, что отмажет меня через час, только чтобы я взял ее на себя. Так и произошло-не успела дознаватель приступить к моему допросу, как откуда надо позвонили и меня тут же выпроводили из участка. Венька потом объяснил мне, что если бы его взяли с тем пакетиком, то информация о том, что сын известного журналиста и ведущего известной программы пойман с травкой, непременно дошла бы до СМИ через одного милицейского начальника, который принадлежал к конкурирующему клану, и тогда клан Венькиного отца подвергся удару, а их сюзерен мог потерять некоторые позиции. А меня знать никто не знает, и потому один звонок отца прокурору своего клана мгновенно закрыл проблему. Но вот когда я залез в школу и потом мертвецки спал в околотке, прошло слишком много времени, и делу дали ход. А уж когда запись моего дебоша, снятого случайным прохожим, дошла до телевидения и Интернета, замять уже не удалось. В тот вечер я покинул своих друзей и ушел, как я им сказал на прощание-побродить, и потому они и не подозревали до обеда следующего дня о случившемся. Венька уговаривал своего отца вмешаться, но тот не посчитал это целесообразным-не следовало присоединяться к делу, которое подсвечено СМИ. Тем более из-за чужого человека-я же пока формально не вошел в его клан, однако, он и не запретил сыну самому предпринимать шаги к изменению моей участи. Ведь по их неписаным правилам верных подчиненных не следовало предавать и оставлять в беде. Если, конечно, они сами не лезут головой в петлю.
Вот по таким причинам я и решил держаться Веньки, тем более, перспективы от моих родителей были невелики: мама смогла лишь поспособствовать тому, чтобы я попал в ВУЗ, где она преподавала Английский язык и не занимала сколько-нибудь значимого положения. Отец же предлагал мне пойти по его стезе-инженером на Оборонном предприятии, где он был начальником Конструкторского Бюро, но у меня к механизмам никогда не лежала душа, и я отказался идти на технические специальности.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.