В кафе «ИКС» я поехала на такси. Еще пока я ждала машину возле «Чайханы», я записала Мари сообщение про разговор с Лисетской и по дороге слушала ее ответ, а точнее, ответы – Мари записала десяток сообщений.
«Ты пообщалась с ней всего пару часов и уже собираешься совершить преступление, – сказала она. – Еще пара таких разговоров, и ты пойдешь и сама этого Васильева придушишь подушкой».
«У меня приключение», – написала я в ответ. Я и сама до сих пор не до конца понимала, как Лисетской удалось убедить меня попробовать найти архив Васильева. Наверное, если бы она отправила меня не в «ИКС», в который я и так собиралась поехать, а куда-нибудь подальше, я бы отказалась. Или если бы в этой истории не были замешаны красивые девушки с профессиональными фотосетами, я бы отказалась. Или если бы Лисетская не была загадочной критикессой из Франции, я бы отказалась.
Кафе, как и обещало описание в группе в вк, найти было трудно. В конце концов я прошла через темную подворотню мимо нескольких закрытых дверей и оказалась перед узким проходом, в глубине которого виднелась деревянная створка. К ней был приколот листок принтерной бумаги с большой надписью, сделанной черным маркером: «РА». Я еще в такси проверила, что в кафе сегодня не намечалось никаких мероприятий и работало оно до полуночи, но тем не менее я как-то занервничала.
В Москве у меня не было феминистской тусовки, и поэтому я очень уверенно чувствовала себя в плане фем. дискурса, но здесь-то собирались настоящие феминистки. Я осмотрела себя и поправила рубашку.
За дверью с надписью «РА» оказалась обыкновенная лестница жилого дома, на которую выходили двери квартир без номеров. Везде висела строительная пленка и валялись пустые банки из-под краски. Я поднялась на второй этаж, где на лестничной клетке было устроено что-то вроде небольшой гостиной или курилки. В нос сразу ударил сигаретный запах – на лестнице, ведущей выше, сидели две девушки. Одна была повернута ко мне спиной, и мне были видны только ее черные вьющиеся волосы, а вторая, наоборот, смотрела прямо на меня. Видимо, услышала звук открывающейся внизу двери.
– Вы куда? – спросила она. Я вышла на площадку и присмотрелась к ней внимательнее. Она оказалась старше, чем я думала, – скорее женщина, чем девушка.
– Я в кафе, – сказала я, оглядывая курилку. Здесь было две двери – одна скрыта пленкой, а вторая, с кодовым замком, очевидно вела в «ИКС». Стены лестничной клетки были обклеены бумагой, которую покрывали надписи и рисунки. Надписи, видимо, были сделаны за один раз – авторки использовали один черный маркер и старались копировать один и тот же шрифт. Единственная надпись, которая выделялась на фоне остальных – арабская вязь посередине стены:
00
На видном месте, прямо над вязью, висела большая фотография Ив Косовски Седжвик.
Женщина поднялась с лестницы и подошла ко мне.
– Я – Рита, – сказала она. – Вы у нас уже были?
– Нет, – сказала я. – Я в первый раз.
Рита улыбнулась и повернулась к своей подруге, которая все так же сидела на лестнице. В руке у нее светился телефон. Я бросила на нее беглый взгляд и сразу же отвернулась, потому что поняла, что сидящая на лестнице девушка – Женя Мыльникова, основательница кафе «ИКС».
– Как вас зовут? – спросила Рита, протягивая мне руку.
Я так разнервничалась, что сначала хотела соврать и назвать выдуманное имя, но потом спохватилась, что я еще не на том уровне конспирации, и протянула свою ладонь, – Маруся.
– Если ты у нас в первый раз, – Рита все еще улыбалась, – хочешь, я тебе все покажу?
Я кивнула. Рита подошла к двери с кодовым замком и вбила код: девять-ноль-ноль-ноль. Я пошла за ней, спиной чувствуя присутствие Жени. Мне очень хотелось подойти к ней и хотя бы получше ее рассмотреть, но я, конечно, не стала бы так делать. Рита открыла дверь и пропустила меня внутрь кафе.
Кафе представляло собой просторное помещение, почти пустое и ярко освещенное. В правой стене было четыре больших окна, под которыми были набросаны разноцветные пуфики, на которых сидели какие-то девушки. Они тихо переговаривались и даже не оглянулись на нас.
Стены здесь были одноцветные, светло-бежевые, совсем без рисунков или плакатов. В дальнем углу стояло что-то наподобие барной стойки, над которой висело короткое меню. Рядом со стойкой была дверь, за которой, кажется, находился еще один зал. От входной двери я разглядела только повернутый боком стул.
– Правила знаешь? – спросила Рита. – Можешь сделать взнос или что-нибудь купить.
Мы подошли к барной стойке.
– Можно кофе? – спросила я.
– Какое молоко? – спросила Рита, скрываясь за стойкой. Вскоре от пола раздалось жужжание кофе-машины.
– Миндальное? – сказала я и струсила, добавила: – Или можно обычное.
– Есть миндальное, – сказала Рита. Она наконец выбралась из-под стойки и поставила передо мной белую кружку с кофе.
– Бери, – сказала она. – И пойдем. Деньги можешь положить на стойку.
Кафе состояло из трех комнат и кухни-кладовой. Кроме большого зала, был еще зал поменьше, в котором на стене висел экран для проектора. В этот же зал выходили двери туалета и кладовки. Рита показывала мне все – мы даже несколько секунд постояли в кладовке, разглядывая свернутые плакаты и упаковки чайных пакетиков.
За средним залом располагалась совсем уже небольшая выставочная комната. Посередине заклеенного газетами пола стояли несколько мольбертов, а стены покрывали рисунки. От дверей лучше всего было видно один огромный портрет – с листа на меня смотрел какой-то лысый мужчина, которого было трудно узнать из-за того, что его лицо было разделено на четверти, и правая половина его подбородка была помещена на место левой стороны лба.
– Это Мишель Фуко, Аля нарисовала. Она очень талантливая, – сказала Рита, заметив, что я разглядываю портрет. – У нас был вечер, посвященный образам мужчин в культуре. Я нарисовала Родю Раскольникова.
Вряд ли Рита могла быть моложе тридцати. Она не особенно стремилась обсудить со мной феминизм или права женщин. Вместо этого она рассказывала про тех, кто ходит в кафе, и я никак не могла понять, кем является сама Рита – хозяйкой, организаторкой, баристкой или просто случайной гостьей кафе «ИКС». В конце концов стало понятно, что больше всего ей хочется поговорить о себе.
– Вот мой портрет, – сказала Рита, указывая на большой лист бумаги, который почти целиком был закрашен красной краской. Только в левом верхнем углу виднелось что-то похожее на гнилой банан, перетянутый шпагатом.
– Топор, – догадалась я, вспомнив про то, что Рита рисовала Раскольникова.
– Именно. – Рита качнула плечами. – Я сначала попробовала нарисовать Соню, но получилось как-то вульгарно. Мне ее образ всегда казался слишком недостижимым. У Достоевского все женщины такие, потому что ему самому очень не везло в любви. Я когда читала роман, очень переживала за Родю, ведь очевидно, что они с Соней никогда не смогут быть по-настоящему вместе. Вот у тебя есть такая большая любовь?
– Нет, – сказала я.
С каждой секундой мне становилось все неудобнее обращаться к ней на «ты». С Лисетской я почему-то совершенно не ощущала такой разницы в возрасте, при том, что критикесса была старше меня лет на шестьдесят.
– Мой муж часто говорит о том, как он в меня влюбился, когда мы только познакомились, – сказала Рита. – Ты можешь сегодня с ним познакомиться. У нас после семи можно приходить всем.
Я постаралась скрыть свою реакцию на слово «муж» и повернулась к другой стене, на которой висели какие-то совсем дурные акварели. Мне показалось, что это какая-то совершенная дикость для фем. кафе. Рита засмотрелась на свой портрет топора, и я достала телефон, чтобы быстро набрать сообщение Мари: «Пришла в „ИКС“, фем-кафе в Питере. Тут у них проходят вечера, посвященные образам мужчин в культуре». Мари прочитала сразу и тут же стала наговаривать мне ответ.
– Но мне, конечно, очень повезло с мужем, – сказала Рита, подходя ко мне и кладя мне руку на плечо. – Ты, наверное, сейчас еще не нагулялась с мальчиками. Просто смотри внимательнее и не прогляди. Вот!
Она сделала шаг вперед и указала на одну из акварелей. На зеленом фоне летело что-то вроде фиолетового дирижабля.
– Можно я здесь одна побуду? – спросила я, делая шаг в сторону.
– Давай, милая. – Рита ласково улыбнулась. Она похлопала меня по плечу и вышла.
Я достала телефон и быстро наговорила пару сообщений Мари. В первую очередь я попыталась передать ей свое разочарование – я не ожидала, что столкнусь в «ИКС» с вот такой вот Ритой. Больше всего она напомнила мне Никсель-Пиксель – хотя Рита была очевидно старше и выглядела похуже. Это была шумная женщина, для которой феминизм – это способ побольше поболтать о себе, своем муже и своих рисунках. От нее у меня не осталось не то что чувства активизма, а даже чувства уважения ко мне – она провела меня через кафе, как экскурсовод по Суздальскому кремлю. Я подошла к портрету Фуко, которому уж точно было не место в фем. пространстве, потому что он был гомосексуалом и вообще не интересовался женщинами, и стала разглядывать линии. Если бы в комнате была хотя бы одна работа такого качества, я бы не стала разглядывать Фуко, но все остальные рисунки на стенах были совсем плохие – какая-то цветная размазня.
Фуко же был нарисован с практически фотографической точностью – если не считать того, что два куска его лица были поменяны местами и дужка очков из-за этого упиралась в перевернутую бровь. Я встала почти вплотную к стене, чтобы рассмотреть картину, и оказалось, что она состоит из маленьких квадратиков – как будто авторка взяла лист клетчатой бумаги и закрашивала их по одному, создавая портрет. Это была настолько тонкая работа, что я подумала, что зря приняла ее за рисунок – скорее всего, передо мной была просто обработанная и распечатанная на большом листе фотография. В правом нижнем углу фотографии была подпись, сделанная от руки черной ручкой: «Аля, июнь, 2019». То есть фотография была распечатана совсем недавно.
В выставочную кто-то вошел, и я чуть отошла от стены, стала внимательно разглядывать какие-то другие рисунки. Справа от меня оказалась невысокая девушка с длинными светлыми волосами, одетая в ярко-розовую худи и спортивные штаны. Я достала телефон и глянула на фотографию в инстаграме – девушка, которую хотела найти Лисетская, была уже в плечах и чуть старше. К тому же у нее был довольно угрюмый вид – моя же соседка улыбалась, разглядывая рисунки. У нее за спиной стояла еще кто-то, но я не могла увидеть эту человека, не оглянувшись.
В телефоне горело сообщение от Мари, и я достала наушники, чтобы его послушать. Делать это в маленькой выставочной комнате мне показалось невежливым, и я вернулась в большой зал, на ходу бросив взгляд на спутниц блондинки. Это были парень и девушка, очень похожие друг на друга – у обоих были длинные черные волосы и одинаковая черная одежда. В отличие от своей спутницы, эти двое больше походили на девушку из инстаграма по стилю, и я подумала, что можно попробовать с ними заговорить, но я пока не успела придумать причины, по которой я могла бы разыскивать модель из инстаграма. Вряд ли был смысл в том, чтобы говорить правду.
В любом случае эти трое не могли выйти из кафе никак, кроме как через основной зал, поэтому я могла подождать их там.
В большом зале все было так же, только Женя, видимо, докурила и теперь стояла возле барной стойки. Лицо у нее было сосредоточенное и немного грустное. Я раньше считала, что так она выглядит только на фотографиях, а в жизни должна быть более веселой и приветливой, учитывая количество ее социальных проектов, но, по крайней мере сейчас, Женя выглядела довольно неприступной. Тем не менее я была просто обязана к ней подойти. Мой блог в инстаграме был не особенно большой, семьсот с чем-то подписчиц, но достаточный для того, чтобы я ощущала себя Жениной коллегой – у нее подписчиц было всего-то в сто раз больше.
– Здравствуйте, – сказала я, подходя к стойке. – Можно с вами познакомиться?
Женя постучала пальцем по стойке, очень похоже на то, как это делала Лисетская, и я поняла, что она хочет, чтобы я немного подождала. Ее взгляд блуждал по экрану телефона, как будто она пыталась найти отличия на двух одинаковых картинках. С моего роста я могла бы легко заглянуть в экран, но я не стала этого делать – и вообще, все силы у меня уходили только на то, чтобы не развернуться и не убежать. Я только успела порадоваться тому, что переоделась в отеле и теперь выглядела, кажется, чуть старше своих семнадцати.
– Да? – Женя подняла на меня взгляд и улыбнулась. Я тут же протянула ей руку.
– Маруся, – сказала я. – Я из Москвы и у вас впервые.
– Женя. – Она пожала мою руку. – Вы представляете какое-то студ. СМИ или просто?
– Просто, – сказала я. Я могла бы соврать, что учусь в университете, но почему-то мне показалось, что Женя сразу поймет, что я вру. Теперь я могла лучше разглядеть ее лицо – и тут стало понятно, что я как-то неправильно представляла себе ее возраст. Я думала, что ей где-то около двадцати двух, но она была заметно старше.
– Спасибо, что заглянули. – Женя посмотрела куда-то мне за спину. – Рита вам уже все показала?
Я кивнула.
– Хорошо. – Женя еще раз улыбнулась и посмотрела на меня выжидательно.
– Я очень ценю все, что вы делаете, – сказала я. – Спасибо вам.
Женя кивнула, продолжая улыбаться.
– У нас завтра будут поэтические чтения, – сказала она. – Если у вас будет возможность, заглядывайте. Вот там есть афиша.
Она указала на стену, на которой и вправду висел розовый листок размера А4, который я не заметила раньше.
– Спасибо, – сказала я. Женя еще раз кивнула и вернулась к своему телефону.
Я огляделась. Возможно, кто-то из присутствующих была девушкой из инстаграма. Я не представляла, как ее искать, поэтому достала телефон, чтобы изобразить, будто рассеянно листаю инстаграм. Потом, вспомнив про чтения, я подошла к афише. Большую часть листа занимал список поэток. Внизу плаката было написано, что про чтения можно подробно прочитать в группе кафе в вк. Я открыла группу, нашла нужный пост – в нем, кроме имен, были еще краткие описания поэток и их фотографии.
Я просмотрела фотографии. Особенно меня привлекли две из них. На одной была изображена пара бритых наголо девушек, стоящих за диджейским пультом. В тексте поста я прочитала: «Белла и Вита (Касе) – музыкантки, играющие EDM на лучших площадках нашего города. На нашем поэтическом вечере Белла и Вита будут читать стихи, которые граничат с музыкой и ни на мгновение не дадут забыться». Музыкантки мне понравились тем, что были совершенно не похожи на остальных поэток, которые в основном были сфотографированы на чтениях. На одной фотографии я даже узнала барную стойку «ИКС» за спиной у черноволосой поэтки.
На второй фотографии, которая меня заинтересовала, был изображен парень. Он стоял боком, и его левая рука лежала на плече у светловолосой девушки, которую я сразу узнала. Волосы здесь у нее были коротко острижены, но это, несомненно, была та самая девушка, которую искала Лисетская. Я прочитала описание: «Леша пишет и читает стихи про детство. На нашем вечере он будет читать стихи, написанные в соавторстве с Алей, которая тоже пишет о детстве, но никогда не читает свои стихи сама».
Я оглянулась на кафе. Можно было просто позвать Алю и понадеяться, что мне повезет. Вместо этого я осторожно осмотрела всех сидящих на пуфиках и поняла, что Али в зале нет. Зато я заметила Риту, которая только что вошла в зал с чайником в руках.
– Простите. – Я подошла к ней и постаралась улыбнуться как можно более невинно. – Можно вас спросить про чтения?
– Конечно. – Лицо Риты даже не расплылось, а разлилось в улыбке. – Что ты хочешь узнать?
Она подошла со мной к афише и ткнула пальцем в первое имя в списке.
– Соня очень хорошая поэтка, – сказала Рита, – очень современная.
Ее палец опустился ниже.
– Леша. – Рита покривилась. – Он хороший, хотя мне кажется, что он мог бы выступать и на любом другом микрофоне. Но он читает Алины стихи, а они очень хорошие.
– А кто такая Аля? – спросила я.
– Аля… – Рита улыбнулась, – не знаю ее фамилию. Она много времени здесь проводит и пишет такие ностальгические грустные стихи.
– А сегодня она здесь? – спросила я, надеясь, что вопрос не очень подозрительный.
Рита огляделась и покачала головой:
– Я ее сегодня не видела. Но она наверняка будет позже. Или нет. Сегодня что, суббота?
Я кивнула.
– Кажется, они с Лешей и Верой собирались на концерт сегодня, – сказала Рита. – А что?
– Да ничего, – сказала я. – Просто было интересно.
– Ага. – Рита пошла дальше по списку. – Мишель… Не знаю, мне Мишель совершенно не нравится, но Женя почему-то это любит. Я бы на ее месте это не звала. И Ашли тоже туда же. Я вообще против того, чтобы звать в кафе мужчин, но Женя считает, что это делает чтения более инклюзивными.
Я удивленно потянулась к телефону. Кроме Леши, я не видела на фотографиях ни одного мужчины.
– Ева, – Рита постучала пальцем по имени на афише, – Ева волшебная. Чуть старше тебя, но пишет изумительные, очень красивые стихи. Ради нее совершенно точно стоит прийти. Белла и Вита… Не знаю, я еще не слышала, как они читают, но вряд ли что-то приятное. Девушки довольно ветреные, особенно Белла.
Рита дошла до последнего имени в списке.
– Станка, – сказала она, – пфф.
Она помолчала, и я подумала, что она больше ничего говорить не будет.
– Не буду ничего плохого о ней говорить. – Рита вздохнула. – Но не надо думать, что это хорошо представляет наше кафе. Как ты видишь, обычно таких людей у нас тут нет.
Она развернулась и показала на зал, будто дирижерка, поднимающая руки перед оркестром.
– У вас очень красивое кафе, – сказала я, чтобы сгладить неловкость. Было очевидно, что с этими поэтическими чтениями у Риты связаны какие-то очень странные эмоции.
– Спасибо. – Рита повернулась ко мне. – Ты такая душка. Чаю хочешь?
– Спасибо, – сказала я.
Получив от Риты кружку чая, я нашла пустой пуфик в углу и села слушать сообщения от Мари, которой очень многое хотелось мне сказать.
«Маруся, – Мари звучала чуть грустнее, чем полчаса назад. – Мне тебя не хватает, и я надеюсь, что тебе удастся там найти время со мной еще попереписываться. Я тут с мамой поссорилась, так что сижу у себя. И думаю, что еще сделать к твоему приезду. Что бы ты хотела в своей комнате? И вообще, не знаю. Расскажи, как там твоя жизнь?»
Я осмотрела кафе и стала печатать.
«Прости, – написала я. – Не могу пока говорить, потому что сижу в „ИКС“, но место так себе. Это не пространство без мужчин, и они тут сами не могут решить, как оно должно работать. Я поговорила с Женей Мыльниковой и с Ритой какой-то, они основательницы, и обе не слишком приятные».
– Маруся! – Меня позвали через весь зал, и я вскочила, уронив телефон. Меня звала Рита. Она стояла у открытой двери кафе и призывно махала рукой.
– Иди сюда! – Она широко улыбалась и выглядела очень глупо. На нас смотрели уже все люди в кафе, и я подобрала телефон и поскорее пересекла зал, чтобы это прекратить.
Рита положила руку мне на плечо и подтолкнула к курилке за дверью.
– Аля, – позвала она. – Вот, смотри, эта девочка из Москвы хотела с тобой познакомиться.
Я увидела каких-то удивленных молодых людей перед собой и услышала в ухе голос Риты потише:
– Давай, не стесняйся.
Потом она хлопнула в ладоши, и я оказалась один на один с блондинкой из инстаграма. Мы обе молчали, и я начала медленно приходить в себя. Для начала я ее осмотрела. Аля была ниже меня сантиметров на пятнадцать. На ней была большая серая футболка, которая свисала почти до колен. Под футболкой виднелись такие же серые треники, стянутые резинками на щиколотках. Волосы у нее были коротко острижены, как на фотографии в группе. Еще я заметила белые браслеты у нее на руках, под которыми виднелись какие-то маленькие цветные татуировки. Кроссовки у Али тоже были белые. Вообще, вся ее фигура была светлой, если не считать карих глаз и выкрашенных красноватой хной бровей.
Аля была не одна. Расфокусировавшись, я заметила рядом парня с фотографии. Он был одет почти так же, как и поэтка, только у него на руках не было браслетов, поэтому я смогла рассмотреть его татуировку – слово «pride», выведенное черным курсивом на левой руке. Под словом был символ, который я не распознала, – знак бесконечности, пересеченный сердцем. Парень стоял ко мне вполоборота, потому что разговаривал с темноволосой девушкой чуть старше меня. Девушка была одета точно так же, как и Аля, только поверх футболки у нее был наброшен бежевый пиджак, широко расходящийся на груди. Все вместе они выглядели как подростки с плаката гитлерюгенд.
– Ты кто? – спросила Аля. Она, кажется, была удивлена не меньше, чем я.
– Маруся. – Я протянула ей руку.
– Аля. – Она пожала мою руку и обернулась к подруге: – Это Вера и Леша.
Вера улыбнулась и махнула мне рукой, на которой я увидела такие же белые браслеты, как у Али, а Леша шутливо поклонился. Я тут же повернулась обратно к Але, чтобы на него не смотреть.
Аля помолчала. Я не знала, что сказать, и поэтому улыбнулась.
– Ты тут в первый раз? – спросила Аля.
Я кивнула.
– Тебе Рита все показала, – сказал сбоку Леша. Это был не вопрос, и я не стала на него реагировать.
– Не обращай на нее внимания, – сказал Леша. – Она дура.
– Леш. – Вера, кажется, взяла парня за руку. – Отстань.
Леша заткнулся.
– Ты что-то ищешь? – спросила Аля. Я решила идти ва-банк. Мне уже совершенно не хотелось выполнять задание Лисетской, поэтому я не особенно боялась, что эти странные люди меня просто пошлют. «ИКС» меня страшно разочаровал, и я хотела поскорее уйти.
– Я фанатка Аркадия Васильевича Белова, – сказала я. – Приехала в Питер, чтобы с ним увидеться.
– А. – Аля кивнула. – Тебя Женя к нам направила.
Я кивнула. Предположение Лисетской оказалось верным – эта девочка была как-то связана с Васильевым, причем в такой степени, что меня могли к ней «направить» по этому вопросу.
– По адресу, – сказала Аля. – Только Аркадия Васильевича сейчас увидеть нельзя. Он в больнице. Ты не слышала?
– Я читала, – сказала я осторожно. – Я надеялась его навестить.
Аля задумчиво покачала головой.
– Прости, – сказала она. – Не знаю, возможно ли это, но я могу спросить Станку.
Это имя я помнила по афише. И помнила, как на него среагировала Рита. Чувствовалось, что я попала в место, в котором есть два разных лагеря. В одном полноватая женщина в цветастом платье, а в другом – отряд черно-белых пионеров.
– Подожди секундочку. – Аля улыбнулась и достала из кармана телефон. Это было не так просто, потому что ей пришлось задрать длинную футболку.
Я посмотрела по сторонам. Вера и Леша о чем-то увлеченно болтали. Мне очень хотелось спросить кого-нибудь о том, почему здесь находится парень, ведь кафе исключительно для женщин, по крайней мере до позднего вечера, но кроме нас в курилке никого не было. Я достала телефон и стала набирать сообщение Мари.
– Маруся? – спросила Аля. Я совершенно этого не ожидала и снова чуть не выронила телефон.
– Если ты правда хочешь повидать Аркадия Васильевича, это можно устроить. – Аля постучала по экрану собственного телефона. – Станка говорит, что может тебя к нему провести. Но нужно будет поехать прямо сейчас.
Я молчала.
– Нужно, чтобы ты сказала. – Аля повернулась к Леше и Вере, привлекая их внимание. – У нас концерт в одиннадцать. Если Маруся сейчас захочет, то я отвезу ее к Станке, и мы вместе скатаемся в больницу. Я успею к одиннадцати, но вам нужно будет самим найти и взять Киру. О’кей?
Леша поднял перед собой руки.
– Конечно, – сказал он.
– Езжайте. – Вера что-то смотрела в телефоне. – Только не опаздывай.
– А Кира уже тут, – сказал Леша. – Она писала, что зашла с Евой и Мишель.
Аля повернулась ко мне:
– Мы не заходим внутрь, потому что Леше туда нельзя. Мы просто договорились тут встретиться, поужинать и потом пройтись до концерта. Ну так что, ты хочешь поехать в больницу?
– Не нужно. – Я хотела сказать, что ей не нужно организовывать мою поездку. Все, что можно было узнать от Васильева, от него и так должна была узнать Лисетская. К тому же я не представляла, что буду говорить при встрече с Васильевым, – я ничего не знала о его работе и совершенно не горела желанием что-то на ходу узнавать. Мысли какого-то старичка о феминизме меня интересовали очень мало.
– Поехали, – сказала Аля. – Его только мы навещаем. Я уверена, что ему будет очень приятно!
Аля была, с запасом, самой интересной девушкой, встреченной мной в кафе. И улыбалась она по-доброму. Я, вообще-то, раньше всегда обращала внимание на красивых девушек, но с тех пор, как мы начали встречаться, если так можно было сказать, с Мари, я как-то совершенно отключилась от социального мира. В Москве у меня не было знакомых, интересующихся феминизмом (если не считать вечно занятой Тани), и мне на самом деле очень не хватало вот такой девушки в жизни.
– Давай, – сказала Аля. – Поехали.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.