– Есть такая штампованная фраза «мир не будет прежним». Но в данном случае, это правда. Пандемия, действительно, коснулась всех стран. Есть какое-то совершенное новое ощущение общности, общей беды.
– Это совершенно поразительное ощущение – видеть, как развивается первая на нашей памяти по-настоящему глобальная катастрофа. Есть такое избитое выражение – «чужой беды не бывает», но в обычное время все равно переживать за всех одинаково не получается. Ты всегда кого-то включаешь в свою картину мира, а кто-то остается за ее пределами. Но сейчас происходит буквализация этой метафоры: беда на всех одна, в Нью-Йорке, и в Руанде, и у тебя под окнами происходит примерно одно и то же, может быть, немного в разной динамике.
Другое дело, что проблема общая, но способы ее разрешения и последствия будут разные. Уже сейчас они в Китае одни, в Италии другие, в Великобритании третьи. Все зависит от того, какие решения принимают чиновники и эксперты, – и отчасти от того, как работают коммуникации между обществом, чиновниками и экспертами.
Я даже не могу сейчас сказать, где эта коммуникация лучше выстроена – именно с точки зрения борьбы с вирусом. Это такая ситуация, в которой мы не можем сказать, смотрите, как в Китае все получилось ужасно, потому что у них авторитарная власть и человеческая жизнь стоит недорого, а в Британии все будет хорошо, потому что у них демократические традиции. Непонятно, какую роль именно в этом вопросе играют демократические традиции.
Что точно играет роль – это степень доверия к чиновникам и экспертам, а также степень общественной солидарности. Наверное, там, где эти параметры выше, выйти из кризиса будет легче. Мы видим, как в Европе и США общество требует от властей не только запретительных мер – немедленно закройте метро и спасите нас от этого проклятого вируса – но и формулирует свои экономические требования: мы теряем работу, мы разоряемся, нам в одиночку не выплыть. Какими бы вы, чиновники, ни были суперкапиталистами и неолибералами – помогайте. И этот запрос оказывается услышан, мы видим, как на него, не успел он еще прозвучать, реагирует тот же Трамп или европейские лидеры.
Прозвучит ли такой запрос у нас в России и какова будет на него реакция, я не знаю. Это тоже интересный тест. Что нас обеспечат тестами на коронавирус, я не сомневаюсь, а вот пройдем ли мы это испытание на солидарность – вопрос.
Начальство, конечно, будет пытаться использовать ситуацию обычным образом – в эти тяжелые дни мы должны сплотиться в едином порыве и проголосовать за то и за это. Но почему-то это сплочение понимается как-то односторонне: ок, мы сплотимся. А начальство готово сплотиться с теми, кто прямо сейчас теряет свою работу или отправляется в бессрочный неоплачиваемый отпуск? С теми, кто не сможет из-за взлетевшего курса купить импортные лекарства? С разными необязательными, но уже привычными и необходимыми маленькими книжными магазинами или фермерскими лавками? Я уж не говорю про собственно людей заразившихся и заболевших? В какой форме должно произойти это сплочение, чтобы все эти пострадавшие от кризиса и карантина люди его почувствовали? Мы очень сочувствуем бедам наших нефтяников, у них там все падает и рушится, а они нашим? А лечить нас, в случае чего, тоже будут «в едином порыве» – или сначала тех, кто может «решить вопрос» с главврачом, а потом всех остальных? Это еще и тест на уровень взаимного доверия, конечно – и чем выше оно, тем больше шансов быстро выплыть из этого водоворота.
– Мне кажется, это утопия. Граждане традиционно не доверяют власти, а власть довольно равнодушна к гражданам. У нас-то в стране точно.
– Посмотрим. Было бы очень странно, если бы начальство в этот момент сказало обществу: «Ну что же, разорились ваши авиакомпании, турагентства, рестораны, кафе, концертные залы и так далее – это ваши проблемы. Вы просто неправильно выбрали профессию. Давайте справляйтесь как-нибудь сами, а у нас тут Конституция, День Победы, нефть, Сирия и прочее». Было бы замечательно, если бы начальство для разнообразия повело себя каким-то иным образом. Оно в какой-то момент должно – я не экономист, и наверное, любой профессор РЭШ за эти слова разнесет меня в пух и прах – но я бы сказал, что наша власть должна стать немного социалистом. Помочь тем, кто идет на дно.
Но дело даже не только во власти. Есть врачи, например. Сейчас настанет критическая ситуация, когда они будут делать все, что могут, но где-то этого будет недостаточно, и их начнут обвинять в некомпетентности, в обмане, в том, что они лечат не так и не тех. Они будут находиться под очень серьезным давлением общественного мнения. Как этот сюжет будет развиваться в экстремальной ситуации? Это вопрос ужасно чувствительный и болезненный. Потому что, если ты работаешь по 24 часа на передовой, с риском заразиться, а тебе со всех сторон говорят, что ты криворукий костолом, а также жулик и вор – ну, ни к чему хорошему это не приведет.
– В Испании врачам каждый вечер аплодируют на балконах.
– Это замечательно. Но можно даже не аплодировать, достаточно не писать гадости в фейсбуке, не распускать слухи в WhatsApp. Я бы исходил из презумпции, что врачи будут делать все, что в их силах. Многие, наверное, потеряют на этом здоровье, покой и сон. Если они не смогли помочь вашему родственнику – возможно, вот эти конкретные врачи, которые не смогли, виноваты в этом меньше всего. Или виноваты как часть крайне несовершенной системы здравоохранения, с которой мы к этому моменту подошли. Но ведь и система эта тоже возникла и существует с нашего молчаливого согласия.
— Зачем обязательно искать виноватых?
– Это естественная человеческая реакция. Тебе уронили на голову кирпич, и ты, пока еще находишься в сознании, немедленно начинаешь смотреть, кто на тебя его кинул. Но тут вопрос в глубине рефлексии. Стоит ли бросаться на первого человека, который попадается нам на глаза и до которого мы можем дотянуться?
Когда я задаю эти вопросы, я понимаю, что они отчасти риторические, в них заложен отрицательный ответ. А с другой стороны, если проговорить все эти риски заранее, есть надежда, что у нас хватит мудрости вести себя иначе и не срываться на стрелочника, не становиться заложником собственных эмоций, даже если для них будут все основания.
— Может быть, мы выйдем из этого кризиса с каким-то положительным опытом новой солидарности?
– Если даже так – он дорого будет стоить. Как говорил Черчилль, не могу обещать нам всем ничего, кроме крови, пота и слез. Да, наверное, мы выйдем окрепшими и станем лучше. Но может быть, было бы еще лучше, если бы все остались живы.
– Есть и веселое. Его много, и не только бесконечные шутки про гречку. Я хохотала на днях, когда встретила на YouTube песню преподавателя американского колледжа о трудностях перехода на онлайн-обучение. Он очень смешно переделал песню I will survive, и ее с удовольствием слушали учителя из России. Проблемы у нас, действительно, общие. Мир стал глобален, несмотря на закрытые границы. Меня это радует.
– Меня тоже. Мы все-таки немножко дети перестройки. Когда мы вновь оказываемся в ситуации, где вдруг становятся актуальными какие-то идеологические конструкции, которые грели нам душу в то время, мы испытываем невероятное облегчение. Общечеловеческие ценности, новое мышление, все, за что выступали Горбачев, Саманта Смит и Катя Лычева. Мы снова, как в детстве, принадлежим единому миру, нет никакого геополитического противостояния, это все Путин придумал или там, Збигнев Бжезинский.
Я сейчас с некоторой иронией об этом говорю, но мы ведь в самом деле верили, что есть какая-то общая гуманистическая, общечеловеческая основа, которая нас всех удерживает вместе на этой планете. И что в экстремальных ситуациях она работает лучше, чем какие-то стратегии взаимного сдерживания, слияния-поглощения и так далее. И что человек или государство по своей природе – не обязательно хищники. Иногда это птицы, которые вместе летят по льдистому арктическому небу и должны друг друга поддерживать, чтобы долететь до цели. Так думаем мы. Но что думают в этот момент deсision-makers, или политические акторы, или как их еще называют? Словом, люди, принимающие решения?
К вопросу о принятых недавно решениях. Сейчас опять меня разнесет в клочья любой экономист, но я со своей обывательской колокольни скажу: зачем было в разгар этого, по всей видимости, уже глобального кризиса затевать ценовую войну за нефть? Чтобы выдавить американцев с рынка? Не будет больше никакого рынка. Мы сами зачем-то стреляем себе в ногу в тот момент, когда эти ноги уже гангрена пожирает.
В общем, с одной стороны, есть наш интеллигентский «абстрактный гуманизм», с другой стороны – большая власть и большой бизнес, у которых сознание устроено совсем иначе.
– Скажите как человек, делающий проект «Полка», посвященный литературе. У вас есть какая-то книга, которую вы бы посоветовали прочесть или перечитать, потому что она больше всего созвучна сегодняшнему дню? Мой топ-3 – это «Декамерон» Боккаччо, «Пир во время чумы» Пушкина и «Чума» Камю. А какие у вас предложения?
– На самом деле, Альбер Камю во многих отношениях был бы сейчас полезен. Он же писал не про эпидемию и не про бактерии, а про социальное зло – фашизм. И про готовность самых разных людей перед лицом этой чумы сплотиться и преисполниться мужества. Я хотел бы вспомнить книгу не про болезнь, а именно про мужество. Самый очевидный пример – «Властелин колец». Как стать этим хоббитом, который непонятно зачем идет по темному лесу, тащит куда-то это кольцо? Ему больно, страшно, он каждую минуту ждет беды, со всех сторон его подстерегают опасности. Но идти все равно надо. Вот сейчас, по-моему, такая книжка нужна.
– По состоянию на 26 марта у вас было два человека на ИВЛ. Вы ждете какого-то прироста в ближайшие дни?
– Как бы сказать мягко… Оптимизм у нас, безусловно, есть. Большого прироста не ждем, но готовы ко всему, конечно.
– В палатах есть свободные койки?
– Конечно, есть. Про другие больницы не скажу, но мы находимся в режиме круглосуточной готовности и готовы постоянно принимать пациентов.
– Но порядок госпитализации, как я понимаю, изменился?
– Согласно приказу, который действует с понедельника, госпитализируются только пациенты в группе риска – беременные и пожилые, с серьезными симптомами. Все остальные самоизолируются, в том числе от членов семьи.
– Если больной находится в группе риска, его привозят в Коммунарку и на месте сразу сделают тест?
– Если врачебная бригада определяет, что пациенту требуется эвакуация, то по нашему стандарту мы обязаны проводить тесты. Это трехступенчатая процедура, она проводится на первый, третий и десятый дни пребывания. Два отрицательных результата – критерий для выписки.
– Недавно группа ученых смоделировала закономерность, как может распределяться нагрузка на ИВЛ при условии взрывного роста заболевания. Они пишут, что «если не удастся сплющить кривую», то прогнозное количество больных на один ИВЛ составит от 7,4 в Ханты-Мансийском округе до 210 человек в Калужской области, где выше плотность населения.
– Понимаете, все эти гипотезы, расчеты по теории вероятности – может быть или не может быть… На сегодняшний день существуют два сценария: итальянский, тяжелый, и китайский – скорее неплохой. Но мы можем пойти своим путем. Может быть, наш результат будет даже лучше.
Сегодня, мне кажется, мы, уже имея пример Италии перед глазами, делаем выводы и находимся на шаг впереди. Они ведь сначала не верили в опасность, гуляли на карнавале. А мы заранее стали готовить стационары к приему больных. Мне кажется, что в Москве сейчас сделано все возможное.
– Все же нам несказанно повезло, что стационар в Коммунарке был фактически готов к сдаче в эксплуатацию?
– Стационар готовился к плановому открытию в середине марта – в начале апреля. Персонал был практически набран. В какой-то момент экстренно было принято решение, что, по сути, это идеальное место, чтобы начать бороться с возможной готовящейся эпидемией. Больница была развернута максимально быстро. Конечно, в первые дни нам помогали другие стационары, в том числе все московские. Если нам требовались дополнительные силы, мы с чем-то не справлялись, нам всегда помогали.
Не только наша больница, но и другие, все мы вместе – команда. Такое впервые в моей практике и очень мне импонирует.
– При этом больница в Коммунарке является чем-то вроде ресурсного центра для других клиник? Вы обучаете их, проводите тренинги.
– К нам приезжают из других стационаров, смотрят, как у нас организован процесс, и понимают, где и что нужно доработать. Все учатся в режиме реального времени, потому что никто из нас не сталкивался с пандемией. В начале прошлого века мы не жили, испанку не застали.
– Каким образом вы попали на работу в Коммунарку?
– До февраля я работал в другой больнице, а дальше предлагалось, что здесь, в 40-й, я буду заведующим отделением анестезиологии. Но то, что это случится внепланово, стало, конечно, сюрпризом. Впрочем, в профессии анестезиолога-реаниматолога редко все идет по плану, поэтому мы всегда ко всему готовы. Если происходит какая-то беда, неважно где, – ты должен приехать помочь. Четко работать по расписанию не получится. На заводе в шесть часов вечера прозвенел звонок, а у нас плановая операция продолжается. Эта работа – точно не только для зарабатывания денег.
– В чем для вас сейчас главный драйв вашей работы?
– Смотрим на пример европейских соседей, как там анестезиологи смогли сплотиться и организоваться. Хочется и здесь работать так же или лучше. Выраженное командное чувство в непростых условиях – это здорово.
– А заразиться от пациентов не боитесь?
– Такая опасность есть всегда, не только сейчас. Но в своей рутинной, ежедневной практике мы все же работаем, имея более низкий класс защиты. А сейчас у нас костюмы, респираторы, маски, две пары перчаток, в так называемой грязной зоне – то есть в палатном корпусе, – мы их не снимаем.
– Как складывается ваш рабочий день?
– Приходим, переодеваемся в нашу стандартную медицинскую одежду, затем происходит конференция, если нет дежурства. После этого идем на свои рабочие места – либо в приемное отделение, либо в реанимацию. Принимаешь пациентов, проводишь скрининг, определяешь место, куда будет транспортирован пациент. Назначается терапия, необходимые исследования. Но вот сегодня я был в основном в отделении реанимации. Туда пациенты не поступают, а переводятся из отделения.
– Сколько больных сейчас в реанимации? Вот те самые 2 человека на ИВЛ? Еще кто-то?
– Состав пациентов в реанимации все время меняется – кто-то переводится обратно в палату, поступают новые. Сегодня было в общей сложности 10 человек среднего и старшего возраста. Но кстати, из тех, кто сейчас находится у нас в реанимации, – минимальное число с коронавирусом.
– Какие основные симптомы коронавируса – сухой кашель, температура 380 и больше, что еще? Говорят еще про расстройство желудка.
– Это в редких случаях подтверждается, согласно даже мировой статистике.
– Люди сейчас очень много спорят о том, что можно и чего нельзя. У многих маленькие дети, и усидеть с ними дома очень трудно. Можно ли гулять подальше от больших групп людей – или все равно не надо?
– С моей точки зрения, лучше не надо. Если помнить про металлические поверхности, на которых, по разным данным, вирус живет от 9 до 12 часов. Говорили даже про 48 часов, хотя это уже совсем сюрреалистично. Раз уж дали возможность эти девять дней посидеть дома, то, наверное, нужно посидеть дома, без шашлыков, вечеринок и массовых прогулок. Вот я сейчас еду домой с работы через Южное Бутово – и вижу, что люди гуляют повсюду большими группами.
– Главное ведь, чтобы пожилые не гуляли, да?
– По европейскому опыту, дети болеют этим вирусом редко, справляются с ним легко, зато сами являются переносчиками. Например, дети любят нажимать кнопки в лифтах, а следом войдет пожилой человек и, ни о чем не подозревая, нажмет ту же кнопку. Знаете, что придумали китайцы? Они приклеили поролон на двусторонний скотч в лифтах, вставляли в этот поролон зубочистку, нажимали ею нужную кнопку этажа, после чего выбрасывали. Идеальная находка!
Менее чем за месяц вирус настиг более одного миллиона человек в мире, в России – более 106 тысяч человек. Ведущие ученые, медики и эпидемиологи мира разбираются в симптоматике, способах передачи и методах лечения новой болезни.
Продолжаются вывозные рейсы россиян из-за границы – все прибывшие проходят двухнедельный карантин. В России вводят штрафы и уголовные наказания за нарушения карантина и распространение фейков. В Москве объявлен пропускной режим.
В стране регистрируют новые тест-системы коронавируса и иммунитета к нему.
Президент сообщил о дополнительных выплатах медперсоналу за особые условия труда и повышенную нагрузку – до 80 тысяч рублей.
– Еще недавно мы наблюдали два типа реакции на пандемию: «Караул, у нас будет как в Италии» и «Все это паника и пиар». Середина встречалась не так уж часто.
– Я бы сказала, что группа, которая говорит «караул», делится на две подгруппы. Одни – настоящие паникеры, которые уехали на дачу, заперлись и ждут апокалипсиса. Другие не боятся ничего лично для себя, но призывают окружающих соблюдать новосложившееся общественное благо, при котором ограничение твоих личных свобод – залог спасения неизвестных тебе людей.
Но, вы правы, есть большая вторая группа людей, которые отрицают само наличие опасности. Среди них есть конспирологи, которые говорят, что коронавирус – это медийный заговор, и сторонники «теории», что мы все уже переболели коронавирусом осенью и сейчас у нас иммунитет. Поэтому не надо поддаваться панике, разрушать экономику и социальные связи. «Теория» эта сама по себе не только ошибочна, но и опасна – люди, которые так рассуждают, разрушают карантин вокруг себя.
– И скептики, и паникеры имеют какую-то свою, на глазах формирующуюся мифологию?
– Конечно. На самом деле не первый раз в истории это случается.
У нас на глазах сейчас происходит пересборка понятия «общественное благо». Она на самом деле крайне болезненна. Для того чтобы спасти пожилых людей, потенциально находящихся в группе риска, я должен сидеть дома, лишиться работы или перестроить ее, у меня на голове будут прыгать дети, которые не могут выйти на улицу и т. д. Похожая массовая переоценка «общественного блага» происходила в Англии в 60-х годах XIX века во время борьбы за вакцинацию (против оспы). Сторонники прививки говорили, что ее сделать необходимо, для того чтобы защитить не только себя, но и вообще всех граждан. Для убеждения граждан в необходимости и безопасности прививки королева Виктория показательно вакцинировала своих детей.
Тем не менее, многие люди отказывались прививаться, говоря «мои дети – мое дело», а «общественное благо» – это нечто призрачное. Битва разыгралась, как мы это знаем, нешуточная. Были бунты. Английское правительство три раза повышало штрафы за отказ от вакцинации, а потом началось уголовное преследование. Только очень суровые меры остановили поток отказчиков.
Это была одна из первых массовых дискуссий, которую я знаю, связанная с переосмыслением общественного блага в ситуации болезни и эпидемии: готов ли я сделать что-то, что спасет неизвестных мне людей и что чревато некоторыми неудобствами и рисками для меня самого? Сейчас мы наблюдаем очень похожую пересборку.
– Про прививки, как мы знаем, существует множество фейков. А про коронавирус? Мне кажется, самая распространенная страшилка «партии паникеров» – про вирус из китайской лаборатории. Страх заморской инфекции – это же что-то очень древнее.
– В человеческой культуре существует извечный страх чужого, это одна из немногих вещей, которые универсальны. Как правило, этот самый чужак может заражать своим телом, которое в прямом смысле опасно и ядовито для нас. Когда в мире началась эпидемия ВИЧ-инфекции, в СССР стали бояться «заразных» иностранцев. Одна моя финская коллега вспоминала, как их, иностранных студентов в Киеве, подозревали в том, что они являются разносчиками болезни.
XX век нам сильно добавил ужаса еще и потому, что люди начали бояться химического и бактериологического оружия. Еще в Первую мировую войну стало ясно, что убивать можно не с помощью железа и стали, а просто потравив всех хлором. А значит, гораздо эффективнее воевать не на поле боя с помощью пушек, а ядом и заразными насекомыми. Из уроков истории мы все знаем про реальные разработки бактериологического оружия в Америке, Советском Союзе, Японии во время Второй мировой войны. Но в то же время любому здравомыслящему человеку понятно, что бактерии-убийцы контролировать невозможно. Чума или сибирская язва в конечном счете заразят всех, а не только врагов.
– Многие люди говорят, что нынешний коронавирус разработан для массового убийства. Бытует еще более мягкий вариант, что вирус случайно покинул пределы лаборатории, потому что, например, лаборант упустил мышь.
– Да-да-да, это подспудно живущая в массовом сознании вера в тайные лаборатории, а также в образ mad scientist – безумного ученого с тайной колбочкой, которую случайно разбили и всех заразили.
На самом деле перед нами – метакогнитивные искажения, то есть, попросту говоря, искажение нашего «знания о знании». У человека есть две области незнания. Он может представить, чего он не знает. Быстро ответьте на вопрос, как называется столица Тайваня? – «Я не знаю», точнее, я знаю, что я не знаю. Но есть и другая область незнания, про которую мы не так легко понимаем, чего мы НЕ знаем. Так, человеку, далекому от науки, сложно представить себе, как устроена мутация вирусов и их переход от животного к человеку, а потом от человека к человеку. Он не знает, чего он не знает, чтобы адекватно воспринять медицинскую и биологическую информацию.
В результате эта вторая область незнания заполняется простой и, как правило, биполярной картиной мира – например, где-то есть злодей, который решил всех погубить.
Так нам в голову приходят вечные фольклорные сюжеты, которые легче, стройнее, нагляднее объясняют, что происходит.
– В этом и состоит ужас фейка. Искаженная картина гораздо изящней и проще, чем реальная, поэтому разубедить людей, не имеющих специальных знаний, почти невозможно.
– Конечно, требуется признать собственное незнание и провести больше когнитивной работы. Но давайте я вам дам общий ответ в виде метафоры. Представим себе, что вся эта история с распространением фейков – это некоторый паровоз, который мчится по рельсам. Рельсами – тем, что определяет вектор движения, – является тот самый набор упрощенных фольклорных и полуфольклорных моделей. Топливо – это недоверие к официальным источникам власти. Оно в России очень сильное, поэтому наш родной паровоз мчится быстро. А машинист – это наше эволюционное свойство в ситуации опасности объединяться и друг друга предупреждать, в том числе с помощью сплетен и слухов.
Известный эволюционный психолог и антрополог Робин Данбар провел очень известное исследование о том, что у разных сообществ приматов существует понятие социального груминга. Между обезьянами существует групповой тактильный контакт (они гладят, вычесывают друг друга) не просто так, а чтобы упрочить социальные связи и иметь группу поддержки. Если ввести обезьян в состояние стресса, у них груминг проходит сильнее.
– А при чем тут люди?
– Данбар считает, что развитие языка – это груминг второго порядка, который позволяет поддерживать больше связей.
Один из видов социального груминга – сплетня. Он замерял типы сплетен и их количество в повседневной жизни рядовых американцев. Что они обсуждают в баре после работы. Большинство, например, сплетен – это good advice, то есть хорошие советы, как правильно сделать то-то и то-то. На втором месте – обмен опытом. А есть еще сплетни про free riders («безбилетников») – это бесконечные истории про людей, которые нарушают в свою пользу принципы общественного блага: не платят налоги, но пользуются госмедициной, отдают детей в бесплатную школу и так далее.
Дальше, согласно исследованиям Данбара, выясняется, что в ситуации опасности и разобщения людей сплетня выполняет роль социального консолидирующего сигнала: «Я – такой же, как вы, мы поддержим друг друга, и в доказательство я готов поделиться с вами важной информацией». Обмен слухами и фейками является частью таких сплетен.
То есть сейчас, когда все наши социальные связи распадаются – мы не ходим на работу и даже в магазин, дети не ходят в садик, – желание консолидироваться еще сильнее. Это тот рычаг, который управляет нашим поездом.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.