Рита проснулась не раньше семи часов утра, смутно припомнив, что Игоря вызвали в два часа ночи. Это была последняя неделя, когда она могла проводить неспешные утра за чашкой кофе, наблюдая за рассветом из окна кухни. У Игоря отпуск закончился как раз сегодня. Вернее, две недели отпуска, которые он взял летом, чтобы ещё две недели взять в октябре, когда она только пойдёт в декрет.
И, видимо, его так ждали на работе, что не дождались утра и вызвали среди ночи. Рита усмехнулась своим мыслям. Нет, она всё прекрасно понимала. Срочный вызов, дело особой важности, ненормированный рабочий график. Но Игорь стоял на службе Родины, а это налагало особые обязательства.
Рита позаботилась о троих питомцах и едва успела налить себе кофе, как на её смартфоне раздался звонок.
– Я тебя не разбудила? – прозвучал извиняющийся голос Анастасии Яковлевны Волчиковой, юной коллеги Риты, по всей видимости, оставшейся в эту ночь в клинике на дежурстве.
– Всё нормально, – Рита улыбнулась. – Что случилось?
– Сухомлинский, из двадцать третьей палаты, – сообщила Анастасия. – Сегодня утром умер.
Рита мгновение помолчала. Она помнила Сухомлинского Артемия Андреевича —безобидного сумасшедшего, в прошлом – петрографа, попавшего в психиатрическую клинику около года назад при довольно странных обстоятельствах. Супруга Сухомлинского сообщала, что он вернулся из очередной экспедиции сам не свой – слишком загадочный и увлечённый. И ещё он не переставал повторять, что скоро они сильно разбогатеют, и в этом им поможет гранит. Раиса Павловна Сухомлинская изначально решила, что муж собирается открыть производство по обработке камня. Но когда Сухомлинский начал рассматривать каждый лежащий на дороге камень, стучать по нему, улыбаясь и напевать одну и ту же мелодию, стало понятно, что это был обычный бред. И не смотря на профессорское звание, Сухомлинский был помещён в психиатрическую клинику.
Уже находясь в месте лечения, он любил прогуливаться по двору, собирая камни с тропинки и с загадочной улыбкой рассказывая о них любому, кто попадал в его поле зрения. При этом физически он был здоров.
– Как это произошло? – спросила Рита.
– Сегодня ночью, где-то в час, у него случился приступ бреда, – ответила Анастасия. – Вчера у него внезапно развился кататонический синдром. Часов в десять. Такого никогда не было. Я думала, может, побочный эффект…
– Что он у нас принимает? – перебила Рита.
– Сонапакс.
– С него такого не может быть.
– Вот и я не ожидала, – продолжала Анастасия. – А тут такое. Пока мы с Евгением Фёдоровичем думали, он впал в агрессивное состояние. Начал набрасываться на санитаров. Я предложила дать ему орфирил, чтобы приступ агрессии снять. Но Евгений Фёдорович сказал, что нормотимики тут не помогут и распорядился дать феназепам.
– Я бы тоже так сказала, – согласилась Рита.
– Ну, я дала. И думала, успокоится. А тут – час ночи – он просыпается. После феназепама. Понимаешь?! И начинает что-то на каком-то языке непонятном говорить, типа казахского. А потом начал бросаться на стену. Вернее, знаешь, такое чувство, что он бросался на кого-то, как будто сталкивал кого-то откуда-то, или что-то в этом роде.
– И сколько это продолжалось?
– Минут пять, не больше. Затем постоял, что-то кому-то сказал, как будто отчитался. Потом резко успокоился, порисовал у себя в тетради и лёг спать. И всё. А сейчас утром мы нашли его мёртвым.
– И ты боишься, что вы неверно подобрали лекарство? – предположила Рита.
– Да, – призналась Анастасия. – Не знаю, что теперь будет.
– Ну, что будет, – невозмутимо произнесла Рита. – Похороны будут. Констатируйте смерть, оповещайте родственников. Ничего лишнего ведь не давали?
– Нет. И дозировка, вроде, верная.
– Тогда нечего бояться. Здесь должна быть совершенно другая причина. Может, – Рита снова на мгновение задумалась. – Может, у него были сильные галлюцинации, и сердце не выдержало.
– От страха? – предположила Анастасия.
– Всё может быть, – Рита села на стул, почувствовав лёгкое головокружение. – Настя, ты должна знать одно. Вы с Евгением Фёдоровичем всё сделали верно. На феназепам у Сухомлинского никогда не было аллергии. Всё было нормально. Так что делай всё по инструкции и ничего не бойся.
Ей показалось, что Анастасия облегчённо вздохнула.
– Спасибо, Рит. Прости, что потревожила.
– Ничего страшного, – Рита улыбнулась. – Знать бы, конечно, что он там такого перед смертью видел. Ты говоришь, рисовал в тетради. Ты смотрела?
Настя нервно рассмеялась.
– Слушай, мне ведь голову даже не пришло. Я посмотрю.
– Отлично. Мне перешлёшь?
– Да… Рит, я перезвоню, – Анастасия быстро положила трубку.
Рита отложила телефон и взяла чашку с всё ещё горячим кофе. Эмоциональная реакция на трагедию, пусть и затрагивавшую её косвенно, как и всегда пришла к ней после рационального восприятия. Возможно, она просто привыкла реагировать таким образом – сначала услышать, вникнуть, осознать, продумать пути решения, а после уже выплеснуть эмоции. Или, по крайней мере, поддаться им. Нет, для неё известие о смерти Сухомлинского не было трагедией. Скорее, она испытывала волнение за свою коллегу, которой теперь придётся пройти все круги ада, объясняя, почему и как умер пациент. И она готова была её поддержать.
И, всё же, второй вопрос прочно засел в её сознании, не смотря на всю сложность ситуации – почему у Сухомлинского случился припадок? И от чего он умер? Насколько Рита помнила, ему констатировали простую шизофрению. И агрессивных припадков не наблюдалось в принципе. Может, ошиблись с постановкой диагноза? Или произошёл переход из одной формы в другую? Необходимо будет поднять документы и ещё раз их изучить. А кто ставил диагноз?
В это мгновение на её WatsApp пришло уведомление о входящем сообщении. Рита открыла его. В сообщении были фото трёх тетрадных листов.
На первом листе был похожий на детский рисунок горного озера и скалы, на которой угадывался вход в пещеру. На втором снимке было изображено женское лицо в стиле «Крика» Мунка, а на третьем жирными буквами на весь лист была сделана надпись: «Яркынай сказала мне и я сделал».
«Это он нарисовал ночью», – значилось в сопровождающем сообщении. – «Может, он это видел».
«Образ малоприятный», – согласилась Рита. – «Он раньше подобного не рисовал?»
«Не знаю. По крайней мере, не видела»
«Кто ставил диагноз?»
«Кисенко Тамара Петровна» – ответ пришёл в сопровождении злобного смайлика.
Рита усмехнулась. Кисенко часто торопилась с выводами и не любила признавать свои ошибки. У Сухомлинского вполне мог оказаться другой тип шизофрении. А, вообще, вопрос в другом: как она у него так резко проявилась? Среди родственников Артемия Андреевича не было шизофреников. Сам он обладал, по словам жены, устойчивой психикой. Был всегда спокоен, уравновешен, рассудителен. И вдруг начал разговаривать с камнями. Предположить, что это была шизофрения шубного типа, предполагавшая резкий сдвиг с внезапным проявлением? Но что тогда стало триггером?
«Не помнишь, после какой экспедиции он к нам поступил?» – написала Рита.
«Кажется, Алтай», – ответ от Анастасии пришёл с небольшим промедлением. – «На какое-то озеро».
«И там ничего не произошло?»
«Нет, обычная поездка».
Рита некоторое время рассматривала рисунок озера и пещеры. Может, что-то и произошло, только Сухомлинский не помнил? Может, его сознание вытеснило какой-то неприятный факт? Может, он по какой-то причине убил человека? Например, столкнул со скалы? Если предположить, что рисунок озера – не результат работы воспалённого мозга, а реально существующая местность и Сухомлинский сошёл с ума, побывав в этой местности, значит, что-то там должно было случиться. И образ с картины Мунка сюда как раз подходит. Оставалось понять, что такое Яркынай – плод больной фантазии или герой фольклора? Или что-то ещё?
Игорь поднялся и прошёлся по кабинету, позволив себе размяться после двухчасового сидения за столом. На данный момент в его распоряжении было много информации, но для того, чтобы понять, насколько её достаточно и чего ещё не хватает, нужно было её обработать и по каким-то аспектам классифицировать.
В первую очередь нужно отправить дневник на экспертизу, чтобы посмотреть, чья это кровь. И он отдаст дневник вместе с образцами, как только у специалистов начнётся рабочий день.
За это время он успел прочитать дополнительные документы, большая часть которых содержала информацию о геологической истории озера, описании горных пород, составе камня, дна и воды. В некоторых документах упоминалось о заброшенных рудниках. Также прилагалась спутниковая карта Киндыктыкуля, где ручкой и маркерами были отмечены месторасположения рудников, связанные друг с другом выходы и глубина, на которой пролагались каналы. Получалось, что по берегу озера протянулась целая система подземных пещер, как искусственного, так и естественного происхождения. Однако ни обозначений, ни каких-то записей, содержащих дополнительную информацию, не было.
Итак, что имелось на момент здесь и сейчас? Была группа специалистов в составе восьми учёных. Степнов возглавлял экспедицию. Двадцать первого июля группа осуществила заброску на озеро Киндыктыкуль. Двадцать второго июля они осмотрели пещеру вопреки советам проводника и взяли образцы мрамора. Может, это разгневало горных духов?
Лет десять назад он бы посмеялся над подобными мыслями. Но прохождение спецподготовки в горной местности, а также ежегодные поездки на Алтай заставили его прийти к единому выводу: ни одна легенда не возникала на пустом месте. Он сам был тому живым доказательством. И он знал – горы таили в себе слишком много тайн, может, даже больше, чем космос и океанские глубины.
Горы, подобно древним замкам, являли своих призраков. Горы умели говорить, петь, угрожать. И это иносказание казалось вполне ощутимым и естественным, стоило попасть в их стихию, перед которой человек был бессилен. И не зря местные жители предупреждали о гиблых местах и разгневанных духах. Так, может, и в случае с экспедицией было что-то подобное?
Игорь вернулся на место. Но, что они исследовали? Что искали? Пещеру, пригодную для жизни? Пещеру, богатую рудой? Или Степнов изучал алтайский фольклор и хотел научно доказать, почему пещера считается опасной? Тогда для чего камни?
Игорь глянул на пластиковый контейнер с образцами пород. Что-то было здесь не так. К этим породам должны были прилагаться хоть какие-то записи. Конечно, эксперты определят, что это за камни и откуда они. Но, вопрос, для чего они? И как связаны с фольклором?
Игорь подтянул к себе контейнер и осторожно извлёк образцы. Как он определил, на наклейках были обозначены номер, дата, место и что-то ещё.
Взяв лист бумаги, Игорь начал методично переписывать все данные с пробирок. Вскоре у него получился следующий список:
28.03.21; Образец №3; Базальт; 2.6. Yst. P.
16.05.21; Образец №24; Кальцит (?); 1.8. Pmk.
12.07.21; Образец №12; Ракушечник; 3.5. Crm.
22.07.21; Образец №1; Мрамор; 3.0. Alt. – Алтай, Киндыктыкуль.
23.07.21; Образец №8; Гранит; 2.6. Alt. – Алтай, Киндыктыкуль.
Игорь присмотрелся к образцу ракушечника. Конечно, это было не его дело. Это определят эксперты. Но где можно было найти ракушечник? В промышленных масштабах его добывали в районе Крыма. Крым…. А не могло ли сокращение Crm. означать «Крым»? Вполне подходило. А двенадцатого июля Степнов вполне мог быть в Крыму. И делать что? Исследовать местные пещеры? И тогда возникает следующий вопрос: если Степнов исследовал горные породы, почему об этом не было записей? Или они были, но оказались в других руках? Например, у Каргиля? И либо он отдал записи американским коллегам, либо те сами их забрали.
Внезапно ему вспомнились строки из дневника учёного:
«Она вышла ночью. Она хочет убить нас. Она забрала Уолтона».
Что значит – забрала? Игорь снова пролистал дневник. Нет, больше никакой адекватной информации он найти не мог. Означало ли это, что Уолтон Мартин Голдберг погиб? Или этот дневник – фейк и имитация шизофрении? Тогда по какой причине Степнов так себя вёл на крыше? Играл роль до конца? Зачем? Нет, в это не верилось. Степнов сошёл с ума. По крайней мере, это выглядело очень похоже. Но почему тогда остальные участники экспедиции не сообщили о пропавшем или погибшем коллеге? При том ни русские, ни американцы. Или Степнов бредил? Или?
– Отряд не заметил потери бойца, – произнёс себе Игорь, поднимаясь из-за стола, чтобы спуститься в IT-отдел. Главный специалист отдела – Виталий Морозов – как раз должен был подойти. Нужно поставить ему задачу найти переписку Степнова. А также дать задание капитану Михалёву отследить передвижение археолога.
Это дело обещало быть не только крупным, но и слишком запутанным. А если в нём были замешаны ещё и горные духи, то какова вероятность его раскрытия? Игорь выдохнул. После обеда он зайдёт к Озерову. Тут слишком о многом придётся говорить.
– Товарищ майор, опять опоздал? – Олег, как всегда, тепло приветствовал коллегу.
– Пробки, – отмахнулся Алексей, садясь за свой стол и включая компьютер.
– Это в метро-то?
– Ты не представляешь, какие в метро бывают пробки, – рассмеялся Алексей. – Мне никто не звонил?
– По твоему делу? – уточнил Олег. – Нет.
Алексей поднялся и прошёл к сейфу, где хранились дела, находившиеся в разработке.
– Алексей Егорович, как успехи? – поинтересовался Николай Иванович.
– Ну, по предыдущим двум глухарям я отчитался, – Алексей достал очередное дело. – Сейчас занимаюсь делом Колесникова Тимофея Дмитриевича. Аспирант Института геологии и минералогии, – он открыл папку, садясь за стол. – Обучался по направлению «Геотектоника и геодинамика». Год назад пропал после поездки в экспедицию на Алтай в составе группы некоего профессора Сухомлинского. Девушка, с которой он проживал, сказала, что он странно себя вёл после этого. Даже к психиатру обращались. Он всё какие-то голоса слышал и боялся, что за ним следят. Шестнадцатого сентября двадцатого года уехал в неизвестном направлении и не вернулся.
– Может, всё-таки, сумасшедший? – предположил Николай Иванович.
– Ну, его девушка говорит, что раньше за ним такого не замечала. И она считает, что его убили. В любом случае, тело не найдено.
– Да, Егорыч, повесил ты на себя глухарей с прошлого раза, – Олег ненадолго оторвался от дел. – Николай Иванович, Вам помочь? – спросил он, заметив, что полковник Селезнев, надев очки, с недовольным видом изучает свой смартфон.
– Да, справлюсь, Олеж, – Николай Иванович улыбнулся. – Сын купил новый телефон, – пояснил он. – Я пока тут с уведомлениями разобраться не могу. Всё какие-то новости сыпятся. Не знаю, где отключить.
– В настройках посмотреть надо, – посоветовал Алексей.
– Так, найти бы эти настройки, – Николай Иванович рассмеялся, открывая уведомление. – Ладно, хоть новости почитаю. Вот, кстати, товарищи офицеры, вы в курсе, что сегодня в отеле «Марриотт» какой-то московский учёный совершил самоубийство?
– Учёный? В «Марриотте?» – Олег усмехнулся.
– Ну, так пишут, – Николай Иванович отстранил смартфон, поправляя очки.
– Странно, что нам не довели, – заметил Алексей.
– А этим ФСБ занимается, – ответил Николай Иванович. – Видимо, дело особой важности.
– Это ты у Кошкина спросишь, – Олег глянул на Алексея.
– Он расскажет, – усмехнулся Алексей. – А что за учёный известно?
– Так, – Николай Иванович пролистал статью. – Какой-то археолог. Степнов фамилия.
– Археолог Степнов? – Алексей оживился. – Да ладно! Это двоюродный дядька Светы! Блин! Мы даже не знали, что он в Новосибе!
– Может, были причины? – предположил Олег. – Потому и не сказал. Потому и ФСБ занимается.
Алексей перевёл взгляд на лежавшее перед ним дело аспиранта Колесникова. Нет, Колесников и Степнов не могли пересекаться. Степнов вообще не был связан с Институтом геологии и минералогии, по крайней мере, с Новосибирским филиалом. Он, насколько майор Меркулов помнил, занимался историей, в частности, тюркских народов. Изучал фольклор и исследовал связанные с древними легендами места. При этом был профессиональным спелеологом. Но не минерологом, это Алексей знал точно. А ещё Степнов поддерживал неплохие отношения со своей двоюродной племянницей. Они переписывались, созванивались. А тут он ни слова о своём приезде не сказал. Это было, как минимум, странно. И почему Алексею вдруг показалось, что дело Колесникова и дело Степнова что-то может объединять? Вот, только что? Странность?
Раздавшийся звонок телефона отвлёк его от размышлений. Алексей глянул на экран смартфона, где высветился номер рабочего телефона подполковника Кошкина.
– О, Игорь, – прокомментировал он.
Олег откинулся на спинку компьютерного кресла, заложив руки за голову.
– Ну, понеслась, – рассмеялся он.
– Владимир Владимирович, разрешите? – Игорь заглянул в кабинет Озерова. Получив утвердительный ответ, он вошёл и закрыл за собой дверь.
– У меня первый вопрос, – он сел за стол, выложив перед начальником папку с документами. – Я могу видео показать Рите?
– Конечно, – Озеров подтянул документы. – Делай, что считаешь нужным. Уже какие-то версии есть?
– Версии пока сыпятся, – признался Игорь. – Только что отдал образцы и дневник на экспертизу. Хотя информации уже слишком много. Позвольте, начну по порядку. Как выяснилось, Степнов – родственник Светланы Эдуардовны Меркуловой.
– Жены твоего Меркулова, – уточнил Озеров.
– Так точно. Отношения поддерживали неплохие. Потому ещё более удивительно, что он остановился в дорогом отеле, а не у родственников. При этом у него не было посетителей. Светлана Эдуардовна говорит, Степнов был более чем адекватным. Никаких странностей за ним не замечала.
– У них были настолько доверительные отношения? – удивился Озеров.
– Светлана говорит, да, – Игорь кивнул. – Он обо всём рассказывал. Про поездки. Ездил он много, – Игорь выложив из папки документы, полученные у капитана Михалёва. – Например, в июле двадцать первого ездил в Крым. В мае этого же года ездил в Турцию, Анталия. До этого, в марте, был в США, Нью-Йорк.
– Образцы оттуда? – поинтересовался Озеров.
– Выясняем более точное место получения, – ответил Игорь. – Сейчас спецы работают. Думаю, завтра будет известно. Ну, а помимо поездок рассказывал ещё про всякие мелочи на работе. Про то, что в последнее время у него давление высокое, что были проблемы со сном. Если бы он обращался к психиатру, он бы рассказал, Светлана уверена. Ну, мы, на всякий случай направили запросы в московские психиатрические клиники. Пока ответа нет.
– Но про шизофрению вряд ли бы стал говорить, – предположил Озеров.
– Ну, – Игорь пожал плечами. – Высока вероятность, что сказал бы.
– То есть, шизофрения возникла после поездки на Алтай, – Озеров изучающе посмотрел на подполковника.
– Выходит, так, – Игорь кивнул. – Далее, майор Меркулов ведёт сейчас одно дело – об исчезновении некоего Колесникова Тимофея Дмитриевича. В прошлом году ездил на Алтай в составе экспедиции профессора Сухомлинского. Тоже на Киндыктыкуль. После этого за ним начали замечать какие-то странности. Начал разговаривать сам с собой, слышать голоса, говорить, что за ним следят и хотят убить. А через два месяца пропал. На данный момент Меркулов отрабатывает круг его знакомых. Узнаёт, с кем они ездили, куда конкретно, что за экспедиция.
– Думаешь, это связано? – Озеров взял в руки протоколы.
– Местность та же, – пояснил Игорь. – Они могли быть там, только в разное время. Потому я поднял всю информацию, какую мог, об этом озере. Его считают священным. Но не более. Но я пока изучаю. Но это всё прелюдия, а теперь – самое интересное, – Игорь сделал паузу, прежде чем продолжить. – В дневнике Степнова запись, что одного из них, Уолтона Голдберга, цитирую, «забрала» она. Кто она – пока не понятно. Но судя по записям, – Игорь снова сделал паузу. – Какой-то алтайский дух. Соответственно можно предположить, что один из членов экспедиции погиб.
– Но об этом не сообщалось, – Озеров сдвинул брови.
– Нет, – Игорь кивнул. – Мы связались с родными остальных членов экспедиции. Вчера вечером – по Питерскому времени, в двадцать один час, пятнадцать минут – Касьянов Григорий Фёдорович – петрограф и Щербинский Данила Валерьевич – спелеолог, археолог, покончили жизнь самоубийством. Спрыгнули с крыш своих домов. По словам очевидцев, перед этим они как будто сопротивлялись или боролись с кем-то невидимым.
– Господи, – Озеров помотал головой. – И вы уже изучили всю информацию?
– По крайней мере, никто из них на учёте у психиатра не состоял. И, что касается Прохорова Вячеслава Никитича – археолога, сейчас он содержится в психиатрической больнице. Вызов был как раз в девять вечера. По Питерскому. Пытался спрыгнуть с крыши. В общем, судя по их психическому состоянию, о гибели члена экспедиции они могли просто не заявить.
Озеров помолчал, обдумывая информацию.
– А американцы? – наконец, спросил он. – Там что?
– Пока не узнавали, – ответил Игорь. – Это я беру на себя. Буду звонить от лица студента. Но сейчас у них ночь, в институтах вряд ли кто будет. Семьи спят.
– Согласен, – Озеров покивал, глядя на документы. – Как думаешь, там что-то сможем узнать?
– Вы думаете, они тоже все с ума посходили? – догадался Игорь. – Мне кажется, есть вероятность.
Озеров отстранился, скрестив руки на груди.
– Не нравятся мне эти твои алтайские духи, – произнёс он. – Так, узнай, заявляли ли, всё же, об этом Голдберге. А Меркулов отрабатывает всех, кто связан с Колесниковым?
– Так точно.
– Отлично, – Озеров кивнул. – Пусть делится всей информацией с нами.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.