В понедельник в камере городского судьи дан был комический спектакль с юмористической целью показать публике необязательность для домовладельцев обязательных постановлений думы.
В комедии участвовало шестьдесят именитых граждан города, не устроивших, вопреки постановлению думы, тротуаров около своих бедных хижин на Дворянской улице.
Сам господин судья в то же время один из «неисполнителей» и тоже подлежит суду другого судьи.
Положеньице!
Осудив шестьдесят купцов за халатность, он должен был и себя предать суду за то же качество…
Обвиняемые – всё люди солидные, с весом, бородатые и богатые…
Говорят сытыми басами, держатся корректно, улыбаются скептически.
Точно думают про себя:
«А интересно, как это нас судить будут за неисполнение постановления, которое мы сами же сотворили и издали? Хе, хе, хе! Чудно!»
Действительно чудно!
Большинство обвиняемых – гласные5, и некоторые из них авторы постановления.
Издали они его к сведению и руководству домохозяев – и сами же первые отринули свой закон, не исправив тротуаров в установленный ими срок.
И вот привлечены к ответственности за то, что пошли сами против себя.
Начинается суд.
– Господин Z! – вызывает судья.
Z выходит и заявляет:
– Это я. Но только я тут ни при чём.
– То есть как?
– А так… мне какое дело до тротуаров? Я не домохозяин, а квартирант…
– Так как же вы? Вот полиция составила акт на вас…
– А мне какое дело? Составила, так составила…
– Да вы, может быть, ошибаетесь, – домохозяин вы?…
– Желал бы этого!
– Как же теперь? – недоумевает судья.
– А не знаю. Спросите полицию.
– Гм! Ну… господин X!
Но господин X тоже пока ещё не домохозяин.
Господа Y, F, V и ещё несколько господ также оказываются привлечёнными «занапрасно».
Наконец, добираются до настоящих «нарушителей».
Они подходят к столу судьи и спокойно ждут своей участи, уверенные в своей правоте, чистоте и святости.
– Мы законы сочиняли, мы их и нарушаем… И никому, кроме нас, до всего этого дела нет…
Это написано на их почтенных, уверенных лицах.
– Господа! Вы обвиняетесь… – говорит судья.
– Знаем…
– Как же это вы?..
– Чего?
– Нарушили свои же постановления?
– А как нам их не нарушить-то было? Сказано – строй тротуары и чтобы все они были на один лад. Как так на один лад? Не понимаем!
– Да чего же тут не понимать?
– Высоты не понимаем. Низость нам понятна, в уровень с мостовой, например, а какая высота? Нужно, чтобы тротуар был выше мостовой? Так? А на сколько? На аршин? На сажень? Никто нам высоты не объяснил. Ну, мы и того, и ждали. Объяснят, мол… А заместо того полиция составила акты и вот причинила нам беспокойство… Это как будто бы и не порядок… За что беспокоить купцов? Мы народ сырой…
– Да вы бы спросили думу насчёт этой высоты?
– Для чего? Сама должна сказать. Мы строй, да мы же ещё и расспрашивай, как строить…
– Да ведь некоторые из вас сами гласные думы?
– Нук что ж?
– Наверное, кто ни то из вас имеет же представление о типе тротуара, установленном думой?
– Никакого типа нету…
– То есть как же нету?..
– А так же… Да вы, господин судья, сами-то почему не строили тротуара?
– Я? Гм? Я! Мне… тоже не известно, что требуется… Я тоже ни ширины, ни высоты не знаю…
– Ну вот, то-то же!
– А всё-таки что-то не так у нас выходит. Постановление есть, авторы его налицо, а тротуаров нет, и представления о них тоже нет…
– А на нет и суда нет!
Суда и не было…
Ограничились разговором и благополучно разошлись по домам…
Только…
Как ни хороша погода, но веяние зимы на всём и всюду заметно…
Меховые магазины прихорашиваются, выставляя товар лицом.
Жёны заводят с мужьями тёплые разговоры о модном зимнем костюме.
Всё сжимается в предчувствии холодов.
И разные самарские тёплые ребята, пользуясь благоприятными для них, но роковыми для других условиями времени, тоже сжимаются.
Не только сами сжимаются, но и других жмут.
Так, например, местные владельцы вальцовых мельниц6, несмотря на то, что теперь самое бойкое время для их заведений, и не принимая в расчёт того, что они завалены работой, – убавили своим рабочим жалованье на трёшницу в месяц…
В сентябре платили 12 рублей, а теперь платят 9 рублей.
Расчёт верный.
В сентябре ещё навигация не закрывалась, и рабочий, чувствуя, что его жмут, мог уйти с мельницы и поехать искать «где лучше».
Теперь не уйдёт, шалишь!
Пароходов ходит мало, да и те, которые ходят, берут дорого.
Значит – хочешь не хочешь – работай со скидкой 25 процентов.
Рабочие, конечно, будут работать – ничего не поделаешь.
Осень, холодно…
На Татьянке, по летнему положению, теперь жить нельзя, и как-никак, нужно работать на купца.7
Купец это понимает.
И, подождав, когда будет ещё холоднее, он ещё трёшну скинет.
Он не только просто хозяин, но и хозяин всего современного экономического положения.
И он, прекрасно понимая это, стремглав летит к своему идеалу, к такому положению вещей, при котором на его милость работали бы совсем даром.
Что ж? С богом!
Сведущие люди говорят, что его успехи подвигают к нему его гибель.
На днях редакция и контора «Самарской газеты» выдержала целый натиск хронически голодающих людей, – людей, чающих куска хлеба и ради него готовых всё делать и всюду ехать.
Это было прямо-таки нашествие.
Сначала являлись по одному.
Приходит человек, пытливо озирается и вожделеющим тоном спрашивает:
– У вас было напечатано, что нанимают людей на сибирскую железную дорогу. Где остановился агент по приёму?
– В Харькове…
– Не знаю такой гостиницы. Где это она?
– Это не гостиница, а губернский город на юге.
– Так… Значит, это не в Самаре?
И лицо спрашивающего покрывается тенью разочарования.
– Ну, разумеется, не в Самаре, коли в Харькове…
– Н-да… А зачем же вы это печатали?
– Что?
– Да что принимают…
– Ну так что?
– Так, только людей мутите.
И он, несколько подавленный открытием, убившим его надежды, уходит.
За ним – другой:
– У вас было напечатано, что нанимают…
– Это в Харькове…
– В Харькове? Ишь… Вам бы не печатать ин…
За ним ещё двое поют дуэтом:
– У вас было напечатано…
– Идите в Харьков, в Харьков.
– В Харьков?
– Да, да, и всем говорите, что нанимают не здесь.
– Н-да… Прощавайте…
Проходит пять минут без посетителей.
Но вот отворяется дверь, и снова звучит вожделеющий голос:
– У вас было…
– Харьков!
– …напечатано…
– В Харьков! – орёте вы, потому что вам мешают.
Вы уже выпили два стакана холодной воды и приняли шестьдесят капель валерьянки.
Тем не менее вам хочется принять ещё и кали, дабы гарантировать себя от окончательного разрушения нервной системы.
– У вас… – раздаётся из-за двери.
Вы вырываете клок волос у себя из головы и, скрежеща зубами, думаете, скоро ли посетят вас все самарцы, чающие мест?
– У в…
Вы приходите в холодное бешенство и внутренно предаёте себя анафеме за то, что позволили себе возбудить путём печати человеческие надежды.
Вы даёте себе клятвенное обещание молчать, всегда могильно молчать о требованиях на человека, которые заявляет кто-то где-то.
Вы достаточно наказаны.
Впредь вы не скажете, что на земле есть свободные места для людей.
Есть на свете довольно вульгарная, но очень верная поговорка:
«У всякого свой вкус – кто любит арбуз, иные же предпочитают свиной хрящик».
Я вспомнил эту поговорку, когда посмотрел, что читают канцеляристы8
Их литературный вкус отдаёт полное предпочтение «свиному хрящику».
Так, например, толстущие, скучнейшие, якобы исторические романы Георга Самарова, написанные тяжеловесным языком до тошноты точного немца и далеко уступающие как со стороны стиля, так и со стороны содержания творениям нашего графа Салиаса, взяты 80 раз в течение года, – каждая книга 10 раз.
Чем так полюбился канцеляристам Георг Самаров?
Семь книжек другого Георга – Георга Борна, бездарного подражателя Террайля, – взяты 42 раза.
И таким образом Борн, с точки зрения канцеляриста, так же интересен, как и Золя, 10 книг которого взяты 60 раз, и более интересен, чем Шпильгаген, 12 книг которого взяты 65 раз.
Бессмертные у нас, но давно уже забытые на родине Монтепен и Габорио читаются более, чем Ауэрбах, Жорж Занд.
Фламмарион, туманный мистик, бесшабашный фантазёр и «любитель риторики скучной», и сентиментальный подражатель Жорж Занд – Марлитт, вместе с Дюма-сыном, пользуются одинаковым почётом с Самаровым, – их тоже читают по 10 раз.
Компания!
Но всё-таки всем им предпочитается и более всех читается Гюго, одна книжка которого взята в году 17 раз!
Вторым по качеству, с точки зрения канцеляристов, следует Вернер, хотя тоже романтик, но уже совсем в другом духе: скучный, сладкоречивый и любитель добродетельных героев, добродетельных во что бы то ни стало и против всякой логики.
Бальзак, Флобер, Диккенс, Мопассан, Бурже, Эллиот, Мольер, Бомарше и много других величин европейской литературы пока ещё не существуют для господ канцеляристов…
Но они уже обзавелись Сю, Эберсом, Купером, Эмаром, Онэ и с удовольствием их почитывают.
Вообще отдел иностранных писателей в клубе канцеляристов печально беден, а пользование им до слёз смешно.
Конечно, библиотека ещё молода, но, приобретая книги, будет ли она помнить имена великих писателей?
И новые книги исправят ли литературный вкус читателя?
Вопрос туманный, и решение его в положительную сторону сомнительно…
Делу развития литературного вкуса у средней читающей публики могло бы сильно помочь устройство популярных лекций по истории литературы… Но это, конечно, лишь «пленной мысли раздраженье».
Ибо кто тот человек, который взялся бы устроить такие в высокой степени полезные лекции, и где то общество, которое откликнулось бы на его начинание?
Ах! На Набережной города Самары следовало бы устроить такую же вывеску, как у жигулёвского завода, и на этой вывеске написать:
Смертный, входящий в Самару с надеждой в ней
встретить культуру,
Вспять возвратися, зане город сей груб и убог.
Ценят здесь только скотов, знают цены на сало и шкуру,
Но не умеют ценить к высшему в жизни дорог.
Посмотрим на русскую литературу.
В ней первой величиной является…
Карнович!
Его читали 11 раз.
Он тоже исторический романист, и не знаю, кому из двоих – ему или Самарову – следует вручить пальму первенства за своеобразное понимание истории и за изложение скучным языком исторических анекдотов.
За Карновичем следуют: Мордовцев, Баранцевич, Мещерский князь-гражданин и Станюкович.
Все они одинаково интересны и прочитаны по десяти раз.
Есть ещё очень хороший писатель – крещёный еврей и юдофоб Сергей Сергеевич Окрейц – читан 9 раз.
Поучительно и занимательно…
Лейкина читали 8 раз.
Ещё бы, это такой смешной писатель!
Смирнова, Маркевич, Назарьева – две дамы в компании ярого консерватора, читаны по 9 раз.
Каждый том Достоевского взят по разику.
Тургенев – 4 раза.
А Неистович-Вральченко – 5!
Глеб Успенский взят 5 раз.
А Ясинский – 8!
8 книг Некрасова взяты 11 раз.
Каждую, значит, читало полтора канцеляриста.
Чехова читали в год пять раз.
Загоскина же и Авсеенка – по 8…
Будет!
Ясно – крупные русские писатели не в чести у средних читателей.
Знаете ли вы, читатель, что в Самаре есть «Корневильский рынок»?
Настоящий «Корневильский рынок», на котором всегда к вашим услугам:
Есть блондинки
И брюнетки…
Предлагающие вам взять их в качестве нянек, кухарок, горничных по цене от трёх рублей за месяц каторжной работы.
Предлагая свои услуги, они не поют, как в оперетке:
– а просто говорят:
– Барин! Не нужно ли вам какую-нибудь рабочую женщину?
Или:
– Барыня! Не требуется ли вам кого-нибудь для услужения?
По причине их простоты и жалобного тона их обращения, по причине полного отсутствия в их словах какой-нибудь гривуазности10 и в их поведении опереточного жанра на них никто не обращает внимания.
И они уныло высиживают по двенадцати часов в сутки на холоде и под дождём в чаянии спроса на их руки.
Место их упорного сидения – угол Алексеевской площади и Дворянской улицы, на тротуаре, против дома Бахаревой.
Ранее они сидели в сквере, а теперь облюбовали себе как сборный пункт тротуар Бахаревой и ныне с полным удобством вымораживают из себя надежды на работу и на кусок хлеба.
Их спрыскивает дождь, посыпает снег, продувает ветер до мозга костей, но они всё-таки сидят и ждут.
Чем чёрт не шутит?
Среди них создалась легенда, что когда-то одна из них чуть-чуть не попали кухаркой в хороший, богатый дом и даже, наверное можно сказать, попала бы, но простудилась во время сиденья на ветре, под открытым небом, схватила воспаление лёгких и умерла ранее, чем успела окончательно переговорить с нанимателем относительно условий найма.
В эту легенду верят и ждут подтверждения её реальным фактом – путём найма на службу одной из них на глазах всех её товарок.
Они коченеют от холода.
Они немножко неделикатны от голода.
С шести часов утра они идут дрогнуть на холоде и ветре до шести вечера, и всё безуспешно – на рынке труда перепроизводство рабочих рук, и никто из нанимателей и работодателей не хочет взять одну из этих замерзающих женщин себе в услужение.
И они сидят день за днём, сидят и ждут работы, простужаясь, заболевая, уродуя себя.
Мимо них ходят, ездят, но всё это мимо них.
А они мокнут на дожде и удивляются.
– Почему это, товарки, не нанимают нас куда-нибудь? а? – спрашивают они друг друга.
Никто не знает почему.
Добрейшая управа!
Твори добрые дела!
Пора!
Дни выборов близки – чем помянут тебя преемники после того, как большинство твоих членов помрёт гражданской смертью, убитые чёрными шарами?
Прикрой крышей «Корневильский рынок» на Алексеевской площади!
Дай где-нибудь приют корневильским брюнеткам и блондинкам, ничем не защищённым от капризов самарской осени!
Осени крышей кухарок, нянек, мамок, горничных и других особ из категории «услужающих людей»!
Сунь их куда-нибудь в уголок!