К полуразрушенному дому подъехал автомобиль, агенты угрозыска и чекисты будят беспризорных, выводят их на улицу, беспризорные энергично сопротивляются. Лёнька вырвался, бежит прочь. Чекист вслед ему:
– Эй, зря бежишь, всё равно поймаем.
Другой чекист:
– Вон ещё под воротами двое.
Из-под ворот выбегают трое, одного чекист поймал, другой – бежит, третий успел перепрыгнуть через забор.
Глухой переулок. Два грузовика. Чекисты выгоняют из ворот «хазовки» беспризорных. Один авто уже нагружен и охраняется милицией, беспризорные орут, бьют друг друга, некоторые из них плюют на милиционеров, бросают в них шапками, опорками, пытаются сорвать фуражки с чекистов. Визг, свист, ругань.
Чекист. Вам бы, обезьяны, с буржуями сражаться, а не с нами…
В числе захваченных прилично одетый Язев и Поп. Они стоят рядом и оживлённо перешёптываются. Пред ними картина боевой схватки. Чекисты и милиционеры едва справляются с мальчишками.
Вагонный двор. Милиционеры и чекисты осматривают пустые вагоны, извлекают из них сонных ребят. В стороне, под конвоем, стоят и сидят человек десять мальчишек. Один просит у милиционера:
– Дай папиросу.
– Не курю.
– Я тебя не спрашиваю: куришь – не куришь, я говорю: папиросу дай, чёрт.
Другой чекист. Хочешь, по затылку дам.
Беспризорный. Драться не смеешь.
Чекист. Верно, пацан! Ну, получи папиросу…
Двое беспризорных вскочили и бегут в разные стороны. Товарищи свистят и кричат вслед им.
Беспризорный. То-то, мы свои права знаем!
Чекисты, милиционеры смеются.
Светает. Трое чекистов ведут группу малышей, человек 20.
Из-за угла выбежал Лёнька, за ним, должно быть, кто-то гнался. Лёнька, подбегая к чекисту:
– Берите и меня.
Чекист. Шагай, сявка.
Лёнька. Я не сявка.
Чекист. Ну, урка.
Лёнька. И не урка.
Чекист. Значит – туз.
Лёнька. Дурак. Что ты, не видишь, что я маленький.
Чекист. Тузы-то старики – говоришь – а как их зовут?
Лёнька. Так я тебе и скажу, ишь ты.
Воинская площадка вокзала. У площадки вагоны 3 класса.
Подъезжают машины, разгружая беспризорных. Мальчишки проходят в ворота, между шеренгами беспризорных. Чекисты и милиционеры обыскивают их, отбирают ножи, ремни, деньги, монету бросают в какой-то чемодан, бумажные деньги – рвут в мелкие клочья, – это очень удивляет ребятишек. Мальчик кричит из окна вагона:
– Зачем червяки рвёте?
Чекист. А чтобы вам видно было: не берём себе.
Беспризорный. Ну и – дурачьё.
Внутри вагона. Тесно. Толкотня, борьба, крики.
– Поехали-и!
– Братук! Куда нас везут?
– В болото.
– Топить, как щенят…
– Эхма!
– Ребята – смирно! Слушай команду… Раз… два-три! Делай тарарам!
Выбивают стёкла из окон, орут, пытаются ломать скамьи, полки, адский шум, которому чекисты и милиция не мешают.
Внутри другого вагона. Здесь ребята постарше, настроение серьёзное. Одна из групп слушает объяснение Язева:
– Едем, конечно, в Соловки.
– Хитро сделано!
– Сразу всех забарабили.
– Всех – не всех, а тысяч пять загребли…
В дверях – чекист:
– Ребята – слушай – сейчас поезд остановится, будет прицеплен вагон с продовольствием и одеждой. Сорганизуйтесь так, чтобы всё распределить в порядке, без драк – ладно?
Молчание. Ребята недоверчиво рассматривают чекиста, удивлённо, испуганно перешёптываются. Кто-то громко говорит:
– Значит – верно: в Соловки! И-эх-х, мать…
Третий вагон. Здесь среди ребят – Лёнька, Язев, Поп, Узбек. Поезд стоит.
Поп. У меня червяк в затырке был.
Вынимает изо рта червонец, один из мальчиков согнулся, подставил спину, червонец разглаживают на его спине.
Язев. Водочки бы купить, а?
Голоса: – Верно! Дело! Хорошо бы погорчиться!
– А как отсюда вылезешь? Двери заперты, под окошками – менты.
Узбек. Пол надобно ломать! Ну? Начинай!
Язев. Правильно! Делай!
Голоса: – Не шуми слишком. А кого пошлём?
– Лёньку. Лёнька – идёшь?
Лёнька. Обязательно!
Из-под вагона вылезает Лёнька, бежит по железнодорожным путям. Стоит на углу улицы, под фонарём, рассматривая червонец. Нерешительно оглядывается. Раздумывает: вернуться к товарищам, в вагон, или не стоит? Вернуться – наверняка отправят в какой-нибудь детдом. А может быть, и в тюрьму. Убежать с червонцем – нехорошо пред товарищами. Вероятно, убежит ещё кто-нибудь, станет известно, что он украл у «своих» – изобьют. Да и стыдно у своих воровать. Решил. Бежит по улице.
Ленька в «хазе». Какая-то баба подвязывает к его лохмам бутылки за горлышки.
Лисица. Гляди не разбей.
Лёнька. Знаю!
Лисица (бабе). Лишили нас помощников, дьяволы.
Вагон. Поезд в пути.
Узбек (рассказывает). Он мине сказал: «Приедем – дадут всем кило хлеба, фунт колбасы, одёжу выдадут, мыть будут».
Голоса: – А ты верь, дурак! Ему чаю с вареньем обещали. Пирожных…
Лёнька (выпивши). Дадут всем кашки из поганой чашки, пожрём, охнем, да и – подохнем! Эх – ребята! Не верь милиции, держи свои позиции! Споёмте – что ли?
Вид Звенигорода.
Звенигородский монастырь.
Вокзал Звенигорода. Перрон. Чекисты и местная милиция ждут поезда.
Старший чекист. С этим поездом прибудет пятьсот, сразу направить в монастырь. Следить, чтобы не разбежались.
Голоса: – Пятьсо-от. Держись, город Звенигород.
– Да-а, зададут встряску здешним жителям. Разграбят городишко.
Старший чекист. Решительно воспрещается применение каких-либо физических мер воздействия – поняли? Не бить, не толкать, не орать! Сразу, по разгрузке вагонов, давать каждому хлеб и колбасу. Авось – не побегут, если едой займутся.
Эшелон беспризорных идёт улицей города. Все жуют. Из ворот, из окон неодобрительно смотрят обыватели. Некоторые выражают сочувствие и сожаление:
– Эх, бедняжки! Куда это вас ведут?
– Господи, грязные какие.
Беспризорные отвечают сочувствующим руганью, свистом, показывают языки, кулаки. Вслед им обыватели говорят:
– Жульё всё! Это на горе наше привезли их.
– Заставят нас кормить ораву такую… А ведь!
– Пожалуй, и заставят. Да и обуть, одеть тоже нам велят… Эх, жизнь…
Двор монастыря. Беспризорники ошеломлённо разбились по группам, хмуро озираются, перешёптываются, в общем ведут себя тихо. Их раздевают и лохмотья бросают в костёр среди двора. Восемь парикмахеров стригут их. После стрижки голых ведут в баню.
Баня. Ребят – моют. Охотно моются единицы, в их числе – Узбек, Лёнька, – большинство сопротивляется, хулиганит, плещет друг на друга водой из шаек. Дикий визг, шум, брань, попытки петь.
Ребята выходят из бани на двор, одетые в однообразные костюмы и шапочки. Вид у большинства ошарашенный.
Голоса: – К чему это готовят нас? Во святые, что ли? В монахи постригли. Чёрт их знает чего они выдумали.
Лёнька. Братишки! Знай своё дело: ни в чём не уступайте. Нас хотят в миленькие перекрестить.
Старший чекист. Ребята! Рассчитывайтесь по десяткам и выберите десятников.
Голоса: – Это можно! В этом плохого не видно. Увидишь, погоди.
Заметно выделяются группы ребят, которые довольны тем, что вымылись, одеты в чистое. Доволен Узбек, он смотрит в кадку с водой, любуется своим отражением, хохочет, рядом с ним – Язев и Куманёк – парень лет 15.
Язев. Чего же это будет?
Куманёк. Увидим.
Узбек. Хорошо будет.
Язев. Тебе, Узбек, немного надо…
Узбек. Мине? Мине всё надо.
Язев. Тебе дать кусок, ты и не лаешь.
Узбек. Врёшь.
Васька Кабан, тупорылый, низкорослый парень, лет 20, ухмыляясь, агитирует в группе ребят. Их человек двадцать.
– Ну вот, пацаны, значит – прокатились мы на дураках, в бане помылись, пожрали, чуть-чуть оделись. Чего надо делать? Ну, надо, значит, бежать – кто куда! Прямо – сади всей массой! Всех не переловят, а если и поймают которых – ноги не оторвут, опять можно бежать. У них нет такой силы, чтобы сладить с нами. Верно?
Голоса: – Верно… Когда бежать? Надо сговориться, чтобы – сразу всем.
Старший чекист (кричит). Эй, братишки, обедать!
С криком, свистом – толпа бежит.
Лёнька – десятник. Намеренно неправильно режет пшеничный хлеб, неровными порциями. Куски прячет за пазуху. Бросает их через головы ребят, вызывая этим протесты.
Лёнька (орёт). Вы что здесь – у родной бабушки? Жри, что дают, пока по мордам не дали. Наелся – уходи…
Чекист докладывает старшему:
– Там Лёнька хулиганит…
Старший чекист. Дан приказ в еде не отказывать – никаких конфликтов! Подайте хлеба дополнительно. Они хотят разыграть нас на хлебе.
Чекист, Узбек и Куманёк несут хлеб. Лёнька, поняв, что его затея сорвана, бросает нож, идёт прочь с куском хлеба в руках. Кричит:
– Глядите, Узбек с Куманьком в лакеи нанялись…
За углом церкви Кабан, Лёнька, Язев и ещё человека три.
Лёнька (угрюмо говорит). Сегодня ничего не будет. Все сытые, разморило всех… Да и охраны за стенами много…
Язев. Это верно. Обмякли все.
Кабан. Н-да… значит – надобно солить им, ментам, всяко, кто что придумает, чтоб им невтерпёж солоно пришлось.
Лёнька. Чтоб не мы от них, а они от нас бежали!
Лунная ночь. Трапезная монастыря превращена в спальню, тесно набита беспризорными. Кое-где ребятишки спят. В углу группа слушает, что рассказывает Куманёк.
– А этот, Мартынов, который застрелил Лермонтова, похоронен здесь…
Голоса: – Сукин сын, выкинуть его из могилы!
– Да это – давно было, от него и костей не осталось.
В другом углу фабрикуют карты из страниц евангелия. Один мальчик аккуратно режет их, другой – растирает кирпич в порошок – готовит красную краску, третий – размешивает сажу в коробке из-под ваксы, четвёртый – готовит трафареты для печатания карт. У двери стоят на стрёме двое мальчиков.
Голоса: – Эх, покурить бы.
– Водочки бы хлебнуть кусочек!
Идёт игра на одежду. Выигрывает Кабан. Около него лежит несколько гимнастёрок, ботинки, брюки. Человек пять уже проигрались, раздеты, с угрюмой завистью смотрят на играющих.
Стрёма (кричит). Зекс!
Суматоха. Выигрыш покрывается телами играющих, карты исчезают.
Ребята дружно начинают петь:
В воскресенье мать-старушка…
Стрёма делает успокоительные знаки. Игра продолжается.
Утро. Две деревенские бабы привезли на монастырский двор солому и дрова. Кабан отводит одну из них за угол, показывает гимнастёрки, ботинки.
Баба. Сколько просишь?
Кабан. Пять бутылок водки.
Баба. Да ты с ума сошёл! За этакое! Пять?
Кабан. А сколько!
Баба. Две.
Кабан. Ты, тётка, не шути, а то я тебя по башке кокну. Видишь, сколько нас тут? Мы, гляди, неласковые. Мы те избу подпалить можем и вообще… Ну?
Баба. Не стращай. Три – принесу.
Кабан (толкнув её). Пять, поняла?
В зарослях монастырского сада – человек двадцать. Выпили. Кабан ораторствует:
– Ограды, решётки на кладбище вокруг могил – ломайте, вооружимся и прямо, напролом…
Язев. Я порох умею делать.
– А стрелять из чего?
Лёнька. Он не врёт! Он – может!
С этого места необходимо очень наглядно и даже резко провести линию разрыва между беспризорными. Наиболее взрослые и анархизированные организуются под водительством Кабана и Язева в целях побега и вооружаются, чем попало, на случай сопротивления.
Большинство, следуя за Куманьком, Лёнькой, Узбеком, чувствуя себя хозяевами положения, увлечено процессами разрушения, ломки всего, что можно сломать, и процессами изобретательства.
Группа Кабана ломает решётки кладбищенских оград. Некоторые натачивают железные прутья о могильные плиты.
Мальчуган забрался на купол колокольни, зацепился ногами за перекладину креста и, вися вниз головой, орёт песню.
Двое ребят, изготовив рогатки, спрятались за углом стены и выбивают стёкла из окон церкви.
Кое-где, по углам, играют в карты, ссорятся, дерутся.
По двору, по саду расхаживает старший чекист, пощипывая усики, почёсывая затылок. Пробует разговориться с ребятишками, это плохо удаётся ему, – ребята настроены враждебно. Добродушнее других относятся к нему Куманёк и Лёнька. Он беседует с ними о чём-то вполголоса. Лёнька, отрицательно качнув головой, показывает ему кукиш и уходит.
К завхозу приходят проигравшиеся в карты, босые, в одном белье, требуют обмундирования.
– Что вы издеваетесь над нами? Голыми ходим! Давайте наше старое барахло!
Завхоз. Да ведь вы же видели, что мы его сожгли?
– Ничего мы не видели! Давай!
Им выдают новую форму, некоторые получают её в третий раз.
Куманёк (кричит). Ребята! Вот он где похоронен, Мартынов, который Лермонтова убил!
Лёнька. Давай сюда кости его! Давайте выроем, выкинем их из земли! Давай лопаты…
Разрывают могилу.
Язев. Бросьте, ребятишки, это – не дело покойников тревожить!
Лёнька. Боишься покойников-то? Мы на тебя, когда спать будешь, положим одного, который посвежее. И-эх, ты! Работай, братишки!
Язев в углу сада устроился на могильной плите, толчёт в жестянке уголь. Лохматый парнишка режет зазубренным ножом водопроводную трубу. Третий мальчик затёсывает полено, – делает приклад ружья. Подбегает ещё один – кричит:
– Вот – сера! Фунта два будет…
Бежит пятый:
– Братцы! Айда Мартына хоронить, – вот здорово!
Похороны Мартына. Кладбищем, между могил, идёт толпа беспризорных; впереди – Куманёк, в руках его – палка, на палке – череп. Рядом с ним Лёнька в рогоже на плечах, в изломанной камилавке3, в руке его – маленький горшок на верёвочке, из горшка поднимается дым. Дальше – десятка полтора мальчишек с палками, концы палок намазаны смолой или сапожным варом. Зажжены, дымят. На многих ребятах – монашеские клобуки, скуфейки, на плечах рогожи, тряпьё, мешки. Орут, свистят, приплясывают:
Эх, ох, эх, ох!
Мартын подох!
Он был рыженький такой.
Со святыми упокой
Сукиного сына – Мартына!
Процессия вышла на монастырский двор, окружила помойную яму, и под свист, крик, пляску бросают череп в яму. Особенно возбуждены двое: Лёнька и Узбек.
Лёнька (Куманьку). Что теперь делать? Придумывай.
Куманёк (оглядываясь). А где менты-агенты?
Лёнька. Попрятались! Вся наша воля! Действуй.
Кабан, Язев и другие подбегают:
– Ребята! Валяй напролом. В город. Погуляем. Бери палки.
Язев. У нас шпалера есть!
Прикладывает к плечу оружие, – полено с отрезком водопроводной трубы, – зажигает спичку, из трубы извергается огонь и дым. Язев плашмя, спиной, падает на землю, часть ребятишек бросается во все стороны, – крик, свист, смех.
Кабан, как военачальник, действует в тылу своей армии, толкает ребят в спины, бьёт по затылкам, действует пинками, орёт, гоня армию к воротам:
– Айда, черти! Дружно, все сразу. Ну! Прямо на лавки, бей стёкла, хватай, что под руку попало…
Старший чекист появился откуда-то из-за монастырской гостиницы и кричит, приставив ладони рупором ко рту:
– Выдают махорку, папиросы!
В толпе – смятенье. Множество ребят обратилось вспять, окружая старшего чекиста, он что-то кричит, смеётся, указывая за угол гостиницы. Ребята бросаются туда.
Три агента арестуют Кабана, Язева, ещё троих взрослых, уводят их за ворота. Ворота закрываются. Лёнька выглядывает из-за угла.
Старший чекист ведёт Язева, за ними толпа ребятишек.
– Ну-ка, герой, раздевайся! Язев снимает блузу – под ней другая.
Старший чекист. Дальше!
Куманёк снял ещё блузу – под ней третья.
Голос. Эх, чёрт. Вроде кочна капусты.
Язев, ухмыляясь, снимает ещё одну блузу – под ней четвёртая.
Старший чекист. А штанов сколько на тебе? А куда выигранные ботинки спрятал?
Мальчики смеются.
Старшийчекист. Вот, ребята, в этом и вся беда жизни: у одного – лишнее, а другой – голый.
Голос. Голый, да весёлый.
Старший чекист. Тепло – так весел, а холодно – нос повесил. Ну-ка, давайте поговорим о деле, о жизни… Вы бы сели, в ногах правды нет.
Лёнька. Правды нигде нет.
Старший чекист. А ты где её искал?
Лёнька. Везде.
Старший чекист. А как? Какую правду искал?
Лёнька. А ты какую нашёл?
Старший чекист. Вот послушай!
Беседуют. Народа собралось много. Слушают внимательно. Подходит дядя Иван, старик-сапожник.
– Нет ли охотников сапожному делу поучиться? Я бы взял человек пяток. А?
Голоса: – Пошёл к чёрту! Проваливай, старикан, не мешай сказки слушать.