Палец я себе сломал на левой руке. Драка была принципиальной: за честь прекрасной дамы! Результат: на третьем курсе музучилища я остался на два месяца с одной правой. Шеф посоветовал поработать серьёзно.
В училищной библиотеке нашёл я старинную «Школу игры на виолончели». Там оказалось множество самых разных упражнений. И что самое интересное – разбирались технические трудности трёх знаменитых Концертов для виолончели с оркестром: Гайдна, Дворжака и Шумана. Каждый трудный момент раскладывался на простые элементы. И превращался в упражнения. После такой работы всё становилось легко! Эти три концерта, их исполнение, сыграли серьёзную роль в истории моего ученичества. И в училище, и в консерватории…
Но туда, – в консерваторию, – надо было ещё попасть! А я сам поставил под серьёзный удар возможность этого…
…Весна 64-го была щедрой на события. Шеф, как-то, затеял поехать с классом в Серебряный Бор. Пикник устроить. Запомнилось, как он, такой шикарно одетый, закурил «Мальборо» в сосновом лесу. И говорит:
– Чувствуете, какой дивный воздух! – А я подумал:
– Чего ж этот воздух сигаретным дымом портить?..
Не скажу – дух противоречия во мне сидел. Только ни пить, ни курить я не хотел. Курить противно было (видно, материнская затрещина после первого «общения» с куревом, – лет около девяти, – сработала). А пить?..
…Я вырос в переулках возле Бутырской тюрьмы. Разный там народ жил. До шестого класса я отличником был. Посылали меня помогать уроки делать к двоечникам. Нравился мне в классе один паренёк – Вовка Климанов. Учился он слабо.
Пришёл я к нему домой…Сидим с ним за столом – задачки решаем. А на единственной кровати мать его, пьяная до бесчувствия, лежит. Рядом, на полу, такой же бесчувственный отец… (Я позже шёл по Новослободской улице и увидел этого папашу, лежащего мертвецки пьяным на проезжей части. Носом в канализационную решётку…) Это он так бил Вовку, что тот всё время в синяках ходил…
…Вот я и решил:
– Не хочу отвечать за поступки той скотины, в которую превращает человека вино! –
А поступил в училище – начались гулянки. Затаскивали меня на какие-то праздники, вечеринки. Редко, но метко. Шеф приезжал – собирались у кого-нибудь, отмечали дни рождений и т. п. Он – сорокалетний. И мы… Лет по шестнадцать – девятнадцать. Пить молодёжь не умела. 15 – 20 минут разговора, а потом начиналось… Типа: «Ты меня уважаешь?» Я не пил. И никакой радости в таком обществе не испытывал…
…Подходит ко мне Миша М.:
– Шеф послал меня с тобой поговорить. Ты себя неправильно ведёшь. Мы все пьём, а ты – как «белая ворона». И всем неприятно… – Я ему:
– Давай так. Ты сейчас мне рассказываешь, что хорошего в питие. Убедишь – я тогда буду пить наравне со всеми. – Он:
– Ну вот, понимаешь, это так здорово! Ощущение полёта, интересные беседы… – Я:
– Какие беседы?! Да вас через двадцать минут по очереди в ванную оттаскивают. А уж разговоры: я тебя уважаю, ты меня… – Понял Миша М. и отвалил…
А на том пикнике в Серебряном бору я в пьянке не участвовал. Фотоаппарат, как всегда, был при мне (я с детства фотографией увлекался). И «нащёлкал» я там много всего. Потом проявил, отпечатал и в класс принёс. А там сцены на травке. С Шефом в обнимку. Ну, думаю, кто захочет – разберут…
…Через несколько дней подходит ко мне в коридоре Шеф и говорит:
– Миша, продай мне плёнку… – Продать? Ему?! За деньги?!! Я буркнул что-то вроде «Нет». Больше он на эту тему со мной не разговаривал.
Я оставался при своём мнении. И, как-то, кому-то сказал, что мне не нравится, как NN наших девочек «совращает» (кажется, так). Имел в виду питие, поцелуйчики и т. д…
А Шефу-то и доложили… Буча поднялась страшная!
Устроили надо мной суд показательный.
В каком-то классе собрались все действующие и недействующие ученики Шефа. NN тоже. И меня тянут к ответу. Я у рояля… Наверное, я волновался. Поддержала меня только моя Таня. Она после операции аппендицита долго не появлялась. Не была в курсе событий… А тут на меня налетают… А я нравственные ценности защищаю. Это и её ценности тоже….А мне:
– Как ты мог?! На кого!? На NN, значит и на Шефа?!
Требовали покаяться и признать… Но я категорически стоял на своём. С тем и разошлись…
В коридоре один из «бывших» сказал мне, что после ТАКОГО – надо из класса уходить…
А я не желал – и всё тут! Третий курс закончился. Оставался дипломный год. Я хотел в консерваторию поступать. Большинство из выпускников Шефа – поступали. Уйду – о поступлении нечего и мечтать…
Вот выгнать меня из класса в тогдашней ситуации было невозможно. Только что на общем комсомольском собрании выбрали меня первым заместителем секретаря комитета училищного. Отец помог. Сказал:
– Что вы там разговоры разговариваете. Дело делать надо. К примеру, в ПТУ моём устроили бы культурный «ликбез» – концерты с объяснениями, что ли!..
На собрании коммунисты задали комсомолу «разгон» скандальный. Мол, опять танцы-обжиманцы, выпивки с поцелуйчиками. Ничего хорошего не делаете!.. Вот кто что-нибудь дельное предложит?..
И наступил мой «звёздный час». Вышел я и всё сказал…
В результате весь прежний комитет «сковырнули». Меня «толкнули» сначала в состав нового. И тут же выбрали первым замсекретаря… К тому же директриса (педагог вокала) очень любила Зою Григорьевну Соловьёву-К., которая в 40 – 50-е годы, обладая замечательным голосом, была ведущей солисткой музтеатра им. Станиславского и Немировича-Данченко. А теперь работала в нашем училище. Это её чувство перешло на Таню (дочь З.Г.). И на меня отчасти…
Шеф – партийный деятель. Секретарь парткома Мос. Гос. Филармонии! Он знал, что ему грозит, если он меня «тронет», а я отвечу (с плёнкой-то!)..
…Понял я это много позже. Лет двадцать спустя. Умудрённый хитросплетениями взрослой жизни…
Ну, что же! Зато, после того неудавшегося «аутодафе», я получил от него за весь дипломный год только один урок! «Ни да, ни нет» – что мне играть для поступления в консерваторию (в письме классу из Нью-Йорка) мне не смогли помочь. Быть может… История, к сожалению, не знает сослагательного наклонения…
В тот год Шеф гастролировал без остановки. Дал задание на лето. Предупредил, что приедет только на два дня в сентябре. Один день для проверки сделанного самостоятельно и на следующий день – зачёт (типа полугодового экзамена). Он был тогда зав. кафедрой виолончелистов, и все педагоги кафедры (7 человек) ждали его приезда, чтобы выставить своим ученикам полугодовые оценки.
У меня – педагога нет. Осталась за старшего пианистка. Та самая Наташа (Н.Н.). Приходилось искать нам с ней общий язык. Так сложилось, что трое моих студентов-конкурентов остались на второй год и дипломником был я один.
Для летней самостоятельной работы я взял концерт А. Дворжака, 1 часть. А учил по той самой «Школе игры на виолончели», о которой я уже писал. Там подробно рассматривались технические трудности этого концерта. Дело шло на лад, и Н.Н. (истинно творческой натуре) стало интересно со мной работать. Старых обид мы не вспоминали, работали дружно.
Приехал Шеф. В первый вечер он опоздал часа на два (представляю себе, сколько у него было дел!) Начал он заниматься. Порядок был простой – сначала младшие, потом старшие. Полдвенадцатого… полпервого ночи – все успели, кроме меня. (Ох, а ещё метро-то закрывалось в час ночи!) Шеф выходит, говорит:
– А с тобой, Миша, завтра перед зачётом позанимаемся. – Ладно. Пришло завтра.
Все ждут. И другие педагоги ждут. Начало в 4 часа дня. Шеф приехал в полшестого. Когда со мной заниматься?! Зачёт начался…
Я сижу в классе на первом этаже. Там же и Малый зал, где зачёт идёт. Занимаюсь, чтобы руки были готовы. Сначала младшие, потом… Десять часов, пол-одиннадцатого… Приходит Мишка Мильман и говорит: – Шеф передал, что ты играть не будешь… – Как?!! Что дальше?! Шеф уже предупреждал, что за весь нынешний учебный год он будет в Москве только один раз! На один день! Десятого, кажется, апреля. А потом только в июле!! Для меня уже всё будет кончено! Ни программы для поступления, никаких занятий с педагогом. А тут ещё остаться без зачёта?!
Попросил Таню постоять рядом с Малым залом, чтобы сообщить мне, когда все остальные уже отыграют. Она не подвела.
В момент, когда все педагоги дружно встали, т. к. зачёт, по их мнению, был закончен, я вошёл в зал с виолончелью!..
– А я?! – Шеф:
– А ты, Миша, играть не будешь!
– Нет, я буду играть!
– Ну, смотри Миша!.. – Есипов (старший из бывших учеников Шефа):
– Если бы мне так сказал В.А., я бы не стал играть…
– А мне всё равно!
Все начали садиться, а я прошёл на сцену. Наташа, уже сидя у рояля, шепнула мне:
– Может не будем? – Я мотнул головой.
– Правильно. Мы им покажем. – И показали… Последний аккорд… Шеф, а за ним все остальные семеро, встают. Шеф идёт ко мне через весь зал, обнимает, целует:
– А я и не знал, что ты философ! – Честно говоря, я и сам не знал…
Так «Вильом» помог мне в серьёзном испытании. Уезжая в весенне-летние гастроли, Шеф договорился с Наталией Николаевной Шаховской о паре уроков для меня. Я дважды побывал у неё дома, заслужил обещание Н.Н. взять меня в её консерваторский класс. Если вообще в этом году ей дадут студентов. Студентов так и не дали. Но эти встречи положили начало нашим регулярным, через десятилетия, встречам. И даже серьёзной совместной работе.
Потом было поступление в Московскую консерваторию. После экзамена по истории (он уже не шёл в общий зачёт) во дворе «конса» встретил Шефа:
– Как дела?
– Всё в порядке…
Моё поступление в консерваторию можно причислить к этому разряду. Здесь случилась целая цепочка непоняток…
Московская консерватория (в моё время) была лучшим в мире учебным заведением, где готовили специалистов высшего музыкального класса. Особенно это касалось оркестрового факультета. Внутри него блистал поток, в котором учились «струнники»: скрипачи, альтисты, виолончелисты, контрабасисты. Лучшая в мире профессура. Отбор самых талантливых в стране студентов…
Вообще-то от Шефа большинство выпускников поступали в консерваторию… Но у меня отношения с ним были основательно подпорчены. Спасло меня, видимо, то, что он был великолепным музыкантом и мог простить многое тем, кого сам считал талантливым. Видимо, его убедили мои успехи. Три подряд. Это были выступления с произведениями, которые я выучил совершенно самостоятельно. На третьем курсе – концерт Мясковского. На четвёртом (в сентябре) – первая часть концерта Дворжака, и в апреле – Концерт Шостаковича № 1…
Это я сегодня рассуждаю, а тогда? Тогда я мог надеяться только на себя… Шеф советовал (письменно, из Нью-Йорка) – может быть, для поступления в консерваторию, вернуться к концерту Дворжака? На моё усмотрение… Может быть я что-то не то усмотрел? Жалеть о сделанном поздно и непродуктивно…
В общем – лестница-чудесница.
Чудо № 1. На 3-м курсе в драке (в училище!) я сломал себе палец на левой руке. Но не воспользовался возможностью остаться ещё на один год. Все мои сильные конкуренты-однокурсники: Т. Кудрявцева, Т. Прохорова, М. Мильман (все с большими связями) по разным причинам на год остались. В 65-м от Шефа был единственный выпускник – я.
Я хотел учиться дальше. В консерватории. Понимал, что надо распределить силы. Главное – музыкальные дисциплины. Сыграть хорошо – полдела. Сдать сольфеджио с гармонией – нервотрёпка, только держись! Денег брать у родителей много не мог. Но 30 рублей всё же пришлось. На 10 уроков по этим предметам. В результате моих усилий Игорь Борисович Постников дал прогноз: сольфеджио – 5, гармония – 4…
О других предметах я даже не начинал задумываться и готовиться… Литература, русский язык, история СССР, немецкий… Если музыкальные дисциплины пройду на хорошем уровне, остальное – ну, как-нибудь… Мне казалось, что я знаю достаточно, чтобы выйти из сложного положения. Тем более, что история и иностранный язык не входили в зачёт баллов.
Специальность, – 2, 3, 4 части концерта Шостаковича, – я сыграл прилично. 12 баллов (4+). Почти как во сне играл… Допустили к муз. – теоретическим предметам: письменному, а потом устному. Первый – гармонизовать мелодию. Я успел четыре раза проверить. А вот устный…
(После экзамена я заехал к Игорю Борисовичу, чтобы отдать деньги. Показал экзаменационную ведомость. Он смущённо покачал головой:
– Этого не должно было быть. Я тут ни при чём…)
Действительно, этого могло и не быть. Просто, когда я приехал на экзамен, объявили обеденный перерыв. Все ребята вполголоса обменивались информацией – как, кто, что получил. Настроение было довольно унылым. Те, кто успел сдать, успехами похвастаться не могли…
И вот идут – молодые, улыбающиеся после обеда экзаменаторы (мужчина и женщина лет тридцати). В дверях кабинета (как Чичиков с Маниловым) по очереди любезно (лёгкая игра!) пропускают друг друга вперёд… Меня вызвали сразу.
Я, пока шёл к роялю, успел заметить, как декан оркестрового факультета, Татьяна Алексеевна Гайдамович, с каким-то списком в руках что-то убедительно втолковывала экзаменаторам.
Экзамен пролетел, как шелест ветра. Была одна заминка у меня. Когда попросили сыграть гармоническую последовательность с заданным экзаменатором финалом. Какой-то ступор в самом интересном месте – в конце. Ну, думаю, теперь действительно конец!
И, вдруг, улыбающийся экзаменатор (то ли винегрет в столовой вкусный был, то ли «нашептала» ему про меня декан?) говорит:
– Ну, хорошо. А как бы Вы сами хотели завершить задачу? Сыграйте. – Пальцы (чудо № 2!) всё сделали правильно. Выхожу. Все ко мне:
– Ну, что?
– Конец! Завалил! – Выносят ведомость: две пятёрки!! Окружающие:
– У-у-у, а ещё прибеднялся!
Ну, ладно. 4+5+5=14. А ведь ещё литература и русский устный идут в зачёт… Ну уж к этому-то я точно не готовился. Дома не могу книги в руки взять – всё равно, такой объём, который требуется… Что же делать? А ничего! Вот с этим «ничего» и с тоненькой книжкой «Советская литература» поехал на экзамен. Пришёл. Сел на банкетку. Жду, когда вызовут…, открыл книжку там, где открылось. Глазами пробежать. Ранние рассказы Горького… Зовут.
В классе человека три – четыре. И двое экзаменаторов. Беру, не глядя билет. (Чудо № 3). Читаю первый вопрос. Ранние рассказы Горького?!! Второй – «Фауст» Гёте. Первая часть!.. Третий – грамматический разбор предложения… Самое трудное для меня в этом билете – вспомнить, чем кончается первая часть «Фауста»? Не получается… Оглядываюсь. На первом ряду сидит девушка. По спине видно – аккуратистка-отличница. Перебрасываю ей бумажку с вопросом – чем кончается первая часть «Фауста»? Ноль эмоций…
Дождался своей очереди. Грамматический разбор предложения. Быстро сделал. Передо мной молодая женщина, блондинка. Лет 30 – 35… (65-й год!). Начинаю в хорошем темпе:
– Ранние рассказы Горького…
– Достаточно. Это Вы знаете. Грамматика в порядке… (Пауза). Вы читали «Фауста»?
– Читал, конечно. – (Чудо № 4. В маленькой комнатушке в Порядковом переулке на стене был подвешен фанерный ящик – вся наша библиотека… Но «Фауст» там был…)
– Вы читали «Фауста?!
– Да читал я, читал!
– Вы читали?!! – Я в обалдении киваю головой. А она:
– Идите!!
Выхожу совершенно никакой… Обычно отметок ждали минут по 20-30. Я оборачиваюсь на ходу, а она уже здесь…
…Тут надо сказать, что я ведь ещё сочинение писал. И обе отметки должны были поставить только после устного экзамена. Но с сочинением вообще цирк был…
Я пришёл в большую аудиторию, когда все уже списывали с доски темы сочинений. (Ну, не готовился я к этому всему. Не до того было!). Читаю. Пропускаю всякую литературу… О! Вот это подойдёт: «Ленин и сейчас живее всех живых…» и так далее. И настрочил я на нескольких листах всё, что тогда думал о культе личности. Всю свою ненависть выплеснул. (Ни о каком Маяковском и речи быть не могло!..). Ошибки проверил три раза. Сдал и ушёл…
…А теперь передо мной стояла молодая голубоглазая женщина, держа в сложенных ладонях мою зачётку (мою судьбу!):
– В сочинении Вы несколько отклонились от темы… Но… Вы читали «Фауста»!! – Как прекрасная бабочка раскрылись её ладони. Вижу – 5; 5. В голове звон какой-то. Ещё не понимаю, что это всё! Всё, всё! Дорога открыта!! Выхожу на улицу. Иду пешком по улице Герцена до метро «Краснопресненская». Яркие солнечные пятна мелькают, но я их не замечаю. В голове ни слов, ни букв. Просто какая-то симфония!.. Дальше – не помню…
На следующий день поехал на дачу к Тане. Подхожу – за забором Таня бегает с привезённым будущей тёщей цыганом. Смеясь, они брызгаются водой. Настроение тормознуло… И сам хотел притормозить. Не знаю, что «накатило»… но всё-таки вошёл во двор. Дальше – смутно. Память картинки не даёт…
С одной стороны – всё зависело от Шефа, с его знакомствами и связями. Но с другой, – откровения Сергея Захаровича, – моего профессора:
– Если бы ты на поступлении играл всё равно что, – только не концерт Шостаковича, – ты получил бы все 15 баллов. – (Выше всех!).
Не скажу, чтобы Сергей Захарович меня не любил. Нет. Он со всеми был приветлив, отзывчив. (Кажется, более всех – с Сашкой Загрековым).
Но он дважды (!) предлагал похлопотать, чтобы Ростропович взял меня к себе в класс. Дважды я отказывался (интуитивно сберегая своё «я» от напора Р. и его способности к насмешке, вплоть до «растирания по стенке».) Быть может я не прав был тогда, подчиняясь интуиции, а не рассудку?.. Спрашивал я Мишку Мильмана (его ученика):
– Стоит ли пойти на урок к Рострапу (многие ходили)?
– Если хочешь послушать свежий анекдот – приходи. А по-настоящему он занимается только с Наташей Гутман…
Через некоторое время Мильман ушёл-таки от Р. В класс Н. Гутман…
…Сколько в жизни было моментов, ситуаций, когда она могла резко изменить свой курс?!
Я мог попасть в «обойму» Ростроповича для участия в международных конкурсах. (Витька Шпиллер, ученик Р., с кем я случайно встретился в коридорах филармонии, сказал мне, что я достоин гораздо большего, чем судьба солиста музлектория. Что в «консе» обо мне говорили:
– Этот, если хочет, то может… – Говорили в «тусовке» будущих и действующих лауреатов международных конкурсов из класса «Рострапа»…)
Если бы не заболел в мае 1969, в момент последнего приезда деда Яши из «Штатов» – поиграл бы ему (всё-таки 4-й курс «конса»), и уехал бы в знаменитый Бостонский симфонический оркестр…
Таких случаев было немало…
…Но, «что Бог ни сделает – всё к лучшему…» Очень уж не хотелось в оркестр, где всякая инициатива наказуема. (Потом, правда, и этого «хлебнул»…)
В январе 70-го съездил я в г. Калинин (Тверь). В областную филармонию, в поисках должности солиста музлектория. Но там место было уже занято.
А в марте 70-го прошла информация: место солиста музлектория предложили выпускнице профессора Сергея Петровича Ширинского. Но она отказалась – много разъездов.
И тогда зазвонил мой телефон! Звонила NN (она была в то время аккомпаниатором в классе профессора):
– Есть предложение – в г. Владимир.
Я сразу же позвонил художественному руководителю Владимирской филармонии с предложением приехать и поиграть ему. Всеволод Иванович Дубровский в ответ спросил:
– У кого Вы учились? – Неожиданно он поинтересовался:
– А Сергей Захарович по-прежнему занимается в 54 классе?
– Это по понедельникам, а в четверг – в 31-м.
– Хорошо, я приеду в четверг.
…Какой-то вихрь пронёсся у меня в голове…
В следующий четверг я ходил по коридору рядом с 31-м классом. Ждал появления Дубровского, чтобы играть ему.
Волновался сильно… Он появился неожиданно. Сергей Захарович встретил его в коридоре. Они обнялись, явно радуясь друг другу, чуть ли не целуясь. Прошли в класс… Я жду в коридоре, разминая пальцы. Минут сорок.
Дубровский выходит. Я к нему:
– Когда я буду играть?
– Не надо играть. С.З. мне уже всё рассказал. Приезжайте. –
Оказалось, что Дубровский был аспирантом С.З.! (Тот потом рассказывал, что Д. играл у него Пассакалию Генделя в редакции С.З. – очень трудную «штуку»)…
…Ну, а первую зарплату за два месяца гастролей я получил… мешками «золота». В кассе сказали, что других денег нет (!?)
С трудом и с опаской, конечно, шёл я во владимирский областной банк. Боялся, что брюки мои упадут под тяжестью мешков на самой центральной улице города, улице Ленина, около знаменитого Владимирского собора с мощами Александра Невского. Там, где вид открывается на сорок километров вдаль и вширь…
…Но я смог! Я дошёл!..
И гордо вынимал из широких штанин красивые чёрные кожаные мешочки с железными рублями. По двадцать штук в каждом. Итого 25 мешочков, т. е. 500 (пятьсот) рублей! После ежемесячной повышенной стипендии, – 35 РЭ, – в «консе»?!!
…Ну и погуляли мы тогда!!..
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.