На его счастье, гоблины ещё мало успели сегодня выпить.
Какие-то рефлексы у них ещё оставались. На красную книжку в частности. Порычав бессвязно, они рассосались по салону. О, чудо! Долговязый прошкандыбал к месту, где валялись осколки разбитого арбуза. Именно в этот момент, как по команде, открылись двери (остановка «улица Суворова»). Ногой длинный вы-пинал куски арбузные из троллейбуса.
Всё равно парни посматривали на Маштакова осуждающе.
Не могли просто так вынести подобного унижения. Ждали, когда он выйдет. Но Миха от греха проехал до конца маршрута. Парни вышли на предпоследней остановке, махнув рукой на оборзевшего мента.
Лет пять назад Маштаков безнаказанно подобной выходки ни за что не оставил бы. Из первого автомата вызвонил бы подмогу. Притащили бы шпанцов в отдел, оформили по «мелкому»34, договорились с судьей суток на семь административного ареста и как следует попрофилактировали. Чтобы запомнили, гниды, как себя подобает вести в общественных местах. И как надо реагировать на замечания старших, тем более сотрудников правоохранительных органов.
За годы работы и жизни вообще Миха поумнел. Теперь он знал – никого ничему не научишь! Всех не облагодетельствуешь и не пересажаешь! С каждым годом, как в сказке, становилось всё страшнее и страшнее…
Маришка осталась последней из всех групп. Всех детей давно поразбирали. Она сидела со сторожихой на веранде и горько ревела.
– Почему-у ты так по-оздно?!
– Работа, – оправдывался Маштаков.
Он приобнял дочку за плечи, прижал её худенькое, вздрагивающее тельце к себе. Потом присел с ней рядом. Тыльной стороны ладони осторожно вытер слёзы. А глаза-то – папкины, большущие, карие! – Пошли, купим чего-нибудь вкусненькое? Только такими антипедагогическими методами мог он реабилитироваться. – «Киндер-суприз» купишь? – у Маришки заблестели глазёнки. – Не-е. Дочка, давай «Чупа-чупс» купим, он вкуснее. На «Киндер-сюрприз», шоколадное яйцо со сборной игрушкой внутри, каждый раз разной и интересной (проклятые капиталисты, знают, чем ребёнка зацепить), у Михи не было денег. – Не хочу «Чупа-чупс», «Киндер-суприз» хочу-у!
«Куплю волосы. Дорого».
Объявления эти идиотские весь город заполонили. У Юры Ковальчука, когда он на них натыкался, всегда ассоциация возникала с фашистскими концлагерями. По телевизору раньше часто хронику показывали – вываленные из мешков груды волос. Состриженные с живых людей перед отправкой несчастных в печи крематория, в газовые камеры. Бр-р…
На чём только сейчас бизнес не делают! И чего, выгодное дело волосы скупать? С другой стороны, не будь выгоды, не облепили бы все углы объявлениями. Заказывали ведь в типографии, в расходы входили.
Второго сентября, с утра, не заходя на работу, Ковальчук двинул прямо в адрес фадеевской матери, на улицу Сосновую.
Шёл без особой надежды, для очистки совести. Чтобы потом весь день полезными делами заниматься. Чтобы не дёргало начальство.
Ковальчука не столько тяготило новое убийство плечевой… работа есть работа, линия – их. Убийств в Остроге всегда было выше крыши, без дела в МРО сроду не сидели. Раздражение поднималось от мысли, что лишнюю работу подкинул Маштаков, которого Юра органически не переваривал.
Ковальчук не забыл, как пять лет назад (Юра тогда молодой был, офицерское звание только получил) заместитель прокурора Маштаков тряс их отделение. Посадил отличного опера Ваню Пшеничного, за взятки будто и за мошенничество. Обыск в кабинетах у них проводил, по столам лазил, по сейфам. Допрашивал всех лично, как жуликов. Мало ему, гаду, было одного Пшеничного, под остальных клинья подбивал. Доказать всё силился, что они крышуют ларёчников на привокзальной площади, денежку от них получают.
Теперь-то понял, праведник хренов, как жить на ментовскую зарплату?
Судья реально Ване впаяла. Пятерик усиленного режима!
Усиленный режим тогда ещё был для тех, кто несудимый, а садится за тяжкое преступление. Почти все эпизоды, наковыренные Маштаковым, остались. Правда, вышел Пшеничный быстро, через два года. Помиловал его президент как афганца-орденоносца. Какому парню судьбу поломал, выползень прокурорский! Сколько убийств Пшеничный раскрыл! И ещё бы мог! Сейчас Ваня в порядке, в фирме работает. Двери железные делают и сами устанавливают, на жизнь хватает. «Но один хрен, – поделился Пшеничный, раз выпивали как-то, уже хорошо проняло, – не хватает всего этого… выездов, гона, куража…»
В Москве вон в открытую менты подрабатывают. Охраняют в основном. У нас, понятное дело, городишко маленький, все на виду.
Валить надо из милиции, это Ковальчук давно понял. Язву желудка уже заработал здесь. Выслуги с армией всего восемь лет, учиться идти в двадцать девять поздно, так и пробегаешь до пенсии в операх. Да и не доработаешь ещё до неё, до пенсии этой копеечной. Или от язвы загнёшься, или сопьёшься!
Алка пилит постоянно. «Денег никогда в доме нету! У людей – машины! Люди на юг каждый год ездят! Надеть мне нечего!»
Валить надо… и чем быстрее, тем лучше.
С такими решительными мыслями, распалив себя, Юра забежал на седьмой этаж к фадеевской квартире. Лифт не работал.
Нажал и долго не отпускал кнопку звонка. Слышал, как в квартире он гудит заполошной сиреной.
Прошлёпали шаги и без расспросов – кто да зачем – распахнулась дверь. Ковальчук не успел переключиться. В дверях стоял Виталя Фадеев собственной персоной. Краснорожий, мордастый, чуть пониже среднего роста, вровень с Юрой. Крепенький от природы. Сходство с фотографией на паспортной форме сохранилось большое. – Чего надо? – недружелюбно спросил Виталя. Сдавать назад было поздно. Опер раскрыл на короткий миг перед толстым Виталькиным носом удостоверение. – Из милиции. Ты Фадеев? – Ну и чё? – Ты покупал ружьё в Крутове у Козлова? Двенадцатый калибр? За вчерашний день Ковальчук пробил по номерам бывшего владельца двустволки. Ничего умнее спросить сейчас Юра не придумал. – Делов не знаю, – промычал Виталька. Он стоял, набычившись. – Ну ладно, вижу, сейчас с тобой говорить бесполезно, – выворачивался Ковальчук. – Придёшь в опорный пункт вечером, когда протрезвеешь. Знаешь, где опорный пункт? Фадеев захлопнул дверь. Опер прислушался к себе, как колотится сердечко. «Чего, Юрий Палыч, очко-то не железное?» Ковальчук побежал вниз. Он знал, что в продуктовом магазине в соседнем доме есть телефон. Юра был опытным оперативником. Шесть лет отмантулил в розыске, и почти все шесть – в подразделении по раскрытию умышленных убийств. Он и не подумал геройствовать, ломать в одиночку Витале руки. Тем более был он без оружия, без наручников. Без современных средств радиосвязи даже. Белобрысая продавщица на удостоверение отреагировала кисло. – У нас только для своих телефон. Ковальчук заулыбался золотозубо. – Я тоже не чужой, Майя. Имя он считал с бейджика на синем халате.
– Ла-адно, проходите вон через подсобку. Направо там кабинет заведующей.
Юра успел только сигарету выкурить, подъехал «УАЗик» с ГБР35. Быстро выскакивали молодые тренированные бойцы в бронежилетах, с автоматами.
Но оплошавший один раз Фадеев теперь не открывал, затаившись в квартире. Милиционеры остались у двери и под балконом, а Ковальчук снова убежал в магазин, консультироваться.
Продавщица Майя, слышавшая его первый разговор, слова – «по убийству», «возможно, вооружён», пустила к телефону безо всяких.
Как назло, старшего их группы Петрушина на месте не оказалось. Кому звонить? Птицыну – не его, Ковальчука, уровень.
Начальнику розыска? Так этот камикадзе ничего путного всё равно не насоветует. Набрал два двадцать два шестьдесят восемь, Маштакова. Тот сразу схватил трубку, как ждал.
– Есть три варианта действий, – начал Маштаков рассуждать вслух, выслушав. – Ломать дверь безо всяких санкций. С последующим уведомлением прокурора. Второй вариант – я побегу сейчас к следователю, попробую получить постановление на обыск и санкционировать его у Коваленко. До-олжен дать, такое дело, убийство… На его основании мы опять же вышибаем дверь, но уже прикрываясь процессуальным документом. Гм. И последний, это самое, вариант – искать мать Фадеева, везти её с ключами и открывать цивилизованно. Если она не лежит неживая внутри.
Потележив ещё минут несколько, оперативники остановились на самом безопасном для них, законном и в тоже время на реальном варианте. На санкционированном вторжении.
В зале Ковальчук подмигнул Майе.
– Вода минеральная есть? Негазированная только. Маленькую бутылочку мне.
– Шесть пятьдесят. «Суздальская».
– Я, может, ещё к вам загляну.
– Заглядывайте, – продавщица вовсю кокетничала.
В настоящее время у Юры было чересчур много проблем. В том числе и на женском фронте.
Все они одинаковые! Весь мир – бардак!
Ковальчук растолковал «гэбээровцам» оперативный замысел. Ждать, сказал, придётся не меньше часа. Он специально реально сказал, чтобы потом парни не дёргали каждую минуту.
А Маштаков пусть побегает, ноги побьёт, это ему не в прокурорском кабинете заседать.
– Задержание кому пойдёт? – делово поинтересовался старший группы быстрого реагирования.
– Да берите себе, нам это в зачёт не идет.
У их отделения один показатель, – чтобы как можно меньше нераскрытых убийств и сто одиннадцатых четвёртых36 оставалось.
Юра курил и размышлял: «Вот выйдет поганка, если за то время, когда я первый раз бегал на телефон, Фадеев успел сделать ноги. Через чердак… дом-то с чердаком. Или через балкон – в соседнюю квартиру. Сломаем дверь, а там пусто. Потом – жалобы, по прокуратурам затаскают».
Но получилось по-другому. Сработал четвёртый, непредусмотренный вариант. Через полчаса у Витальки сдали нервы или, поддав ещё, он просто утратил бдительность. На дежурный, от скуки стук он нежданно открыл дверь. Моментально его скрутили. Минуту спустя он сидел в машине в наручниках, орал в голос.
Возбуждённые, довольные милиционеры усаживались в «УАЗике».
– Слышь, Вить, тормозни у магазина, – попросил Ковальчук. – Сигарет куплю.
Маштаков ещё в прокуратуре был, санкцию на обыск пробивал, когда Ковальчук позвонил. Следователь Максимов, молодой улыбчивый парень, передал трубку.
– Вас.
– Всё! Взяли Фадеева! Не надо никаких обысков! – голос Ковальчука вырывался за пределы мембраны, Михе даже трубку пришлось от уха подальше убрать.
Постановление (дважды следователем по указанию надзирающего прокурора переделанное) он всё равно у Коваленко санкционировал. Основания-то не отпали. Одежду и обувь Виталькину, в которых тот был во время убийства, надо искать. Да и так, для расширения кругозора, для наступательности стоит в квартире пошерудить. Судимый же оружие имел. Кстати, а недостающую часть двустволки – цевьё – искать не надо, что ли?
– Затупят мрошники, сам съезжу, – заверил Маштаков следователя.
Потом они вдвоём двинули в милицию – с доставленным разбираться.
Фадеева Миха представлял другим, с причёскою. А этот сидел стриженный, с неожиданными ямочками на красной морде.
Оперативники уже успели ему накинуть по сути дела. Старший опер Петрушин угрожающе раскачивался над Виталей, пыхтя сырой сигаретой.
Фадеев находился под общим наркозом. Абсолютно невосприимчивый к фактам и тем более к формальной логике. Он мотал башкой:
– Не-е, ребята, я её не убивал… что хотите делайте…
– А кто? Кто тогда?!
– Московская мафия… приезжали на «Мерседесе»…
Разговор предстоял долгий. Витальке надо было дать полностью протрезветь, чтобы его как следует отходняк заколотил.
Петрушин довольно улыбался:
– Михаил Николаевич, а вон в коридоре и Петров стоит.
Маштаков, когда заходил, не обратил внимания на унылого парня, который маялся перед дверью в сорок девятый кабинет.
– Сам пришел, – добавил Ковальчук, – по записке, которую мы его брату в Крутово оставили. Сегодня наш день.
– А чё он там стоит? – спросил Миха, – Сбежит ведь.
– Не сбежит, – хмыкнул Петрушин. – Он там уже целый час стоит.
– А теперь увидел Фадеева, просёк фишку и сбежит, – не согласился Маштаков. – Заведите в другой кабинет.
Петрова завели во второй кабинет второго межрегионального отделения по раскрытию умышленных убийств, в большой.
Кабинеты соединял общий тамбур.
В большом кабинете лепший друг Михин, старший следователь прокуратуры Саша Кораблёв заканчивал допрашивать вытертого старика в синей байковой олимпийке. Старик по фамилии Бурмистров, держа далеко на отлете протокол своего допроса, шевелил губами. Разбирал написанное.
– Эт-та как эта: умышленно? Не согласен. Я эт-та, по неосторожности, – он оторвался от листка.
Кораблёв, с видимым усилием сдерживая раздражение, стал в максимально доступной юридически неграмотному Бурмистрову интерпретации объяснять разницу двух форм вины – умысла и неосторожности.
Старик слушал, недоверчиво прищурив бесцветный глаз. Он был уверен, что ему ездят по ушам. Бурмистров обвинялся в покушении на убийство. Он был тридцать седьмого года рождения, ранее не судимый. Обстоятельства совершенного им были достаточно забавны. При всей их жутковатости.
Помощник дежурного по УВД Серега Грачёв – здоровенный мужик, хорошо за сто кило весом – во внерабочее время пошел с дочкой искупаться. Дочке Серёгиной десять лет. День стоял замечательный, как и весь июль. Серега рассекал, полный задора и огня. Могучий, как Шварценеггер или Дольф Лундгрен. В красных адидасовских штанах и полосатой десантной майке.
В это время старик Бурмистров ничтожный и пьяный ползал на карачках в пыльных придорожных кустах.
Жизнерадостный Серега без всякой задней мысли окликнул его:
– Чего потерял, мужик?!
Не настроенный на оптимистический лад и лёгкий разговор Бурмистров ответил угрюмо:
– А тебе хули за дело?
Воспитанный Серега, услышав бранное слово, ответил адекватно. Послал, короче, неблагодарного хама далеко. И тут же забыл про него. Пошел дальше, насвистывая и сжимая в руке дочкину ладошку.
Но старик Бурмистров оказался злопамятным. Сработало правило, что никого и никогда не следует посылать. Ни далеко, ни близко. Поднявшись с карачек, Бурмистров поплёлся за Серёгой, держа его в поле зрения, но на безопасном отдалении. В кармане у него лежал раскладной нож типа «белка».
Грачёв с дочкой перешли через мост, спустились к насыпи и вышли к длинной и довольно широкой луже. Серёга стал разуваться, чтобы перейти препятствие вброд и на руках перенести дочку. Когда он, наклонившись, развязывал шнурки на кроссовках, коварно подкравшийся сзади Бурмистров, вонзил ему лезвие «белки» в шею, за ухо.
Как показала потом судебно-медицинская экспертиза, раневой канал был глубиной пять сантиметров. Серёгу спасли могучая комплекция, самообладание и хорошая физическая форма.
Резко обернувшись, он сразу въехал в ситуацию. Старик озверело размахивал у него перед носом ножом. Вся дурь с Бурмистрова сразу слетела. Он понял, что с одного удара завалить гиганта не удалось. Ещё через мгновение, проведя прием, Серега обезоружил старика, а вот задержать не сумел. Кровь хлестала из раны, как под напором.
– Убивают! – заорал Бурмистров и проворно, забыв про годы, вскарабкался по насыпи и дал дёру. Но недалеко, только до коллективных садов экскаваторного завода. Там его задержали подъехавшие «пэпээсники». За рекордный отрезок времени раненный Серёга успел тормознуть попутку и доехать до родной дежурной части.
В газете по этому случаю напечатали небольшую заметку под бодрым заголовком «Милиционер не растерялся».
Дело возбудил милицейский следователь по 213-ой части третьей, по хулиганству с применением оружия. Но прокуратура рассудила, что здесь будет покушение на убийство и забрала дело себе.
Сейчас Саша Кораблёв заканчивал следствие. Ранее несудимый Бурмистров за три месяца нахождения под стражей успел поднабраться от бывалых сокамерников ума-разума и не признавал себя виновным в предъявленном обвинении. Только в причинении легкого вреда здоровью, за что по новому УК не предусматривалось даже лишения свободы.
Бурмистров пустился было в длинные косноязычные рассуждения о своем видении данной проблемы, но Кораблёв не позволил. Повысил голос.
– Михаил Иваныч, давайте не будем! Всё это уже я слышал десять раз! Хотели бы попугать просто, ткнули бы Грачёва в ляжку. Или в плечо! Но не в жизненно же важный орган. Не признаёте, так не признаёте. Все ваши показания я записал, давайте подписывайте. А то не будет вам сейчас никакого свидания. И так иду на нарушения…
Петров со скорбным видом усаживался на свободный стул.
Бережно держался рукой за бок.
– Ну чего, Владимир Алексеевич, ты нам расскажешь за Олькино убийство? – закуривая, спросил у него Маштаков.
Петров смотрел в сторону, в крашеную стену:
– Не знаю.
– Ну-ну, – Миха выпустил ему в лицо струю дыма. – А кто же знает? Я? Или вот Валерий Гербертович знает?
Он кивнул на Петрушина.
Вова достал пачку «Примы» и попросил разрешения закурить. Ему, конечно же, разрешили. Без курева – какой контакт?
Маштаков даже любезно огня поднёс.
Петров был в отказе… пока. Миха чувствовал, что хватит его ненадолго.
Кораблёв с интересом наблюдал за их компанией. Его злодей Бурмистров, склонив голову, со скоростью заклятого двоечника подписывал протокол.
– Михал Николаич, ты ему про пять тузов расскажи, – улыбался Кораблёв.
– Расскажем. И про пять. И про деся-ать, – врастяжку отвечал Маштаков.
Это было кораблёвское изобретение. В последнее время при допросах подозреваемых Саша, убеждая их в бесперспективности позиции полного отрицания, задвигал, что со следствием играть бесполезно. Что при любом раскладе у него на руках будет пять тузов. В общем контексте довод получался наглядным и, что немаловажно, красивым.
За почти шесть лет работы способный Кораблёв научился многому. Миха надеялся, что он не забыл, кто натаскивал его в прокуратуре.
Вскоре Санька со злодеем Бурмистровым освободили кабинет. Обстановка стала более подходящей для дружеского общения. Практически интимной.
В течение следующих пятнадцати минут Маштаков живописал Петрову ужасы его положения, если он будет оставаться в отказе и наоборот – многие преимущества при условии, что поведёт себя Вова умно и расскажет всё чистосердечно. Зачитал ему по кодексу шестьдесят первую статью про смягчающие обстоятельства. Дал в руки УК, чтобы прочитал сам, чтобы не думал, что Миха отсебятину порет.
Вовка взял мятый с полуоторванной обложкой кодекс «мрошников» и не просто взял, а спросил при этом:
– Где написано?
И стал, наморщив лоб, читать, шевеля губами. Лёд трогался на глазах. Маштаков прошел в соседний кабинет. Там Ковальчук и Максимов занимались с Фадеевым. Вернее, пытались им заниматься, потому что Фадеев оставался непробиваемым. Его пересадили на низкий диванчик к шкафу. Он распространял по кабинету зловонные облака перегара.
– Сколько выпил с утра? – спросил его Миха.
Фадеев подумал и выдал с достоинством:
– Бутылку.
– Нормально, – порадовался за человека Маштаков. – Чем не жизнь.
– Теперь долго не попробует, – зло сказал Ковальчук. – лет пятнадцать.
– Да больше! – вторил ему Миха. – Двадцатник! Убийство с особой жестокостью. Областная подсудность. У потерпевшей маленький ребенок остался. Общественность подключим.
Виталька хмыкнул. На мокрых губах у него надулся пузырь:
– Не, ребята…
Молодой следователь Максимов, разложив перед собой бумаги, помалкивал. В этой пьесе он еще не имел самостоятельной роли.
– Вовка-то поумнее оказался, – сказал Маштаков Ковальчуку, но исключительно для Фадеева. – Уже пишет явку с повинной.
Ковальчук подхватил с лету:
– Так он и пришел к нам сам. Его ГБР не штурмовала, как Фадеева. Насколько меньше он теперь получит, Михал Николаич?
Лет на пять?
– Да бо-ольше! – махнул рукой Миха и, повернувшись к Максимову, сказал жёстко. – Василий Сергеевич, метать бисер мы тут не будем. Переговоры закончены. Выписывайте, пожалуйста, «сотку» и мы его в камеру уведем! Много чести!
Фадеев не прореагировал на эту страстную речугу. Маштаков вернулся в большой кабинет. Вовка со скорбным видом смотрел в книгу. За это время шестьдесят первую статью УК можно было выучить наизусть. Чтобы потом декламировать в камере.
– Виталька-то гораздо умнее тебя оказался, – с порога сообщил Миха Петрову. – Строчит вовсю. И что интересно, сливает, что инициатор убийства – ты.
Вова ещё мучительнее сморщился. В груди у него клокотало.
– У него туберкулез, Михаил Николаевич, – сообщил Петрушин. – Он сдохнуть хочет в зоне за чужое.
– Какая стадия? – поинтересовался Маштаков.
– Вторая.
– Вот как… активная форма? Херовые у тебя дела, – Миха посочувствовал и сел за дальний стол, чтобы не наглотаться палочек.
Вздохнув, Петров потянул из пачки очередную сигарету:
– Если бы только туберкулез… У меня ещё инсульт был… Язва ещё…
– Тогда вообще отказываюсь тебя понимать, – Маштаков развел руками. – Сам себя хоронишь. Своими руками. Мы ж всё знаем, как оно было. Вика всей деревне растрепала про ваши подвиги. Люди допрошены. Знаем, что душил Ольгу только Фадеев, а вы только закапывали. Что он тебе за друган такой, чтобы за него на пятнадцать лет садиться? Сейчас каждый за себя должен быть!
Петрушин положил перед Петровым листок бумаги и ручку:
– Давай, Владимир Алексеевич, пиши!
Вовка взялся за ручку. Вопросительно посмотрел на Миху:
– Как писать-то?
Маштаков подсказал форму заявления на имя прокурора. У Петрова был чудовищный почерк, но вполне разборчивый. Над каждым словом он тяжело задумывался. Скрёб лохматый затылок. Одноразовая шариковая ручка тонула в его огромной шершавой лапище.
Родилась первая строка. Изогнувшаяся к концу страницы, как гусеница.
Миха быстро взглянул на Петрушина, подмигнул. Флегматичный опер ухмыльнулся в ответ. Дело практически было в шляпе.
Оставались закрепление и оформительская работа.
Маштаков сходил к себе на третий этаж за пишущей машинкой. К его возвращению Петров завершал свой монументальный труд. Его хватило на полстранички, но главное было материализовано.
Приступили к допросу. К обстоятельному, с выходом из-за печки. С того самого момента, как Виталька, Вика, Вовка и Олька стали жить под одной крышей, подобно персонажам русской народной сказки «Теремок».
Вовка с Виталей после освобождения перебивались случайными заработками. На вино постоянно не хватало. К моменту знакомства с ними девки занимались проституцией на трассе года по три каждая. Опыт имели солидный, но нуждались в мужской поддержке, в твёрдом плече. После того как компашка устоялась, быстро выработали рабочую технологию. Днем отсыпались впрок. На промысел выходили вечерами, захмелившись. Дальнобойщиков тормозили прямо в деревне, далеко не ходили. Если удавалось договориться, отъезжали метров на несколько за околицу. Вставали на обочине. Девчонки работали по специальности, парни обеспечивали безопасность. Барражировали вокруг притихших фур.
Заработки были разные. В удачные дни девки приносили и по три сотни. В рядовые – по полста. Холостых выходов почти не случалось. В общем, не бедствовали. Через день мотались в Соломинские Дворики шашлыков покушать. Трезветь не успевали, всю дорогу – под балдой.
Олька была моложе Вики. Шесть лет разницы по такой работе – не хрен собачий! И смазливей гораздо, фигуристей. Было за что подержаться. Потребительским спросом поэтому она пользовалась большим. Периодически, правда, вспоминала про оставленного в Вязниках на мать трехлетнего сынишку. Со знакомыми передавала для него небольшие деньги. А в последнее время с похмелья стала заводить одну и ту же песню – про то что завяжет, вернётся домой. В семью…
Фадеева эти настроения забеспокоили. Очень быстро он привык котовать. На правах хозяина дома, великодушно давшего приют, Виталька начал спрашивать с постоялиц для себя куски побольше и пожирнее. Скандалы сделались ежедневными, особенно по пьяному делу.
После дня рождения Фадея, который отмечали душевно, трёхдневным загулом, забыв почти обо всех досадных разногласиях, именинник обнаружил, что подруга наградила его триппером. Не спасли, стало быть, презервативы, из обложек которых была устроена выставка на раме настенного зеркала.
Виталя начал быковать, запросил у Ольки сто рублей на леченье, на уколы и таблетки. Денег, как на грех, у покойницы не оказалось.
Всё произошло очень быстро, под утро. До этого выпили литр самогонки на четверых и пива – прицепом. Почти не закусывали.
Вовка, с его слов, с Викой на кухоньке сидели. Фадеев начал навешивать Ольге с обеих рук в смежной комнате, в которой стоял диван. Олька визжала, потом захрюкала. Вовка на секунду обернулся на это странное хрюканье (он принципиально не вмешивался в чужие дела) и увидел, что Олька задницей елозит по полу, а Виталька, оседлав ее, душит обеими руками за шею. Вовка отвернулся, закрыл глаза прижавшейся к нему Вике. Потом Олька замолчала.
Фадеев с выпученными глазами, потный весь, прошел к столу. Налил себе полстакана. В два глотка выпил, утерся. Налил в тот же стакан поменьше, пальца на два.
– Тяни! – велел Вовке.
Тот не осмелился перечить. Случилась сильная истерика с Вичкой, она ломанулась было на улицу, но парни её обратали.
Вовка пару раз по-семейному смазал подруге по физиономии.
Накапали полстакана успокоительного. Вика, выпив, отошла.
Виталя стал распоряжаться. Вместе с Петровым они раздели мертвую Ольку догола. Разожгли печку и спалили всю её амуницию – верхнюю и нижнюю. Потом взяли подматрасник, простыню с кровати покойницы, расстелили на полу и перекатили труп на подстилку. Вдвоем вытащили на огород. Вовка сбегал в сарай за лопатой. Копали по очереди. По пьяни копать как следует было влом, к тому же начинало светать. Забросали кое-как землей и утрамбовали. Вернулись в дом, загудели ещё на сутки.
Потом не усидели-таки на месте. Сорвались. Парни двинули сперва в Крутово, а потом в город. Вика-чечевика – пёс ее знает куда. Вроде в Суздальский район. На малую родину в село Кутуково. Так, по крайней мере, она сказала…
В кабинет зашёл следователь Максимов, послушал немножко Вову и мало-мало не загубил всё дело на корню.
– Очную ставку, Михаил Николаевич, будем проводить между ними? – спросил он.
– Зачем? – удивился Маштаков, делая Максимову страшные глаза.
Тот не понял:
– Так Фадеев же ничего не признает!
Вова Петров недоуменно посмотрел на Максимова, медленно перевёл взгляд на Миху, соображал. На счастье, туго.
– Какая сейчас очная ставка, Василий Сергеевич? – Маштаков продолжал деланно удивляться. – Фадеев – пьяный в дымину!
Следователь наконец понял, что попал не туда. Покраснел очень заметно, смутился.
Миха активно перегружал Петрова:
– Вот видишь, какие существенные противоречия в ваших показаниях, Владимир Алексеевич, следователь прокуратуры выявил! Виталий ему говорит, что ты тоже душил! Что вместе вы!
Не хочет один отвечать за убийство!
Вовка сильно ткнул в пепельницу только что прикуренную сигарету:
– Врет он всё. Не убивал я.
Чашка упала, но не разбилась. Допрос продолжился.
– Ну и чего ты кроил? – спросил Маштаков повесившего голову Петрова, когда тот подписал во всех полагающихся местах протокол. – Если рассказал правду, ничего у тебя больше заранее необещанного укрывательства не будет. Статья триста шестнадцатая. Максимум два года лишака. До суда под стражей, конечно.
Также покорно Вова подписался под протоколом задержания на семьдесят два часа, который на машинке отшлёпал Максимов. Отказался от предложенного ему бесплатного адвоката.
Попросил сообщить матери, что его закрыли. Чтобы она сделала дачку – туалетные принадлежности там, тетрадь, ручку, конверты, курить побольше.
Миха заглянул в соседний кабинет. Фадеев, свирепо набычившись, сидел на прежнем своем месте.
– Чего он здесь? – спросил Маштаков у Ковальчука. – Давай вниз его сведём.
– Водили уж, – вздохнул опер. – В ИВС этап отправляют.
Сказали подождать полчаса.
– Ну давайте подождём, – Миха тяжело опустился на стул, вытянул ноги в грязных полуботинках.
Выудил из мятой пачки последнюю сигарету. Свернул в фунтик выкрошившийся до середины кончик. С такой разве накуришься!
Маштаков видел на столе под рукой у Ковальчука только что открытую коробочку «ЛМ», но просить не стал. Не те отношения.
А сам Ковальчук не предложил, хотя наблюдал Михины манипуляции с высыпавшейся сигареткой.
– Михал Николаич, да вы идите, мы с Валерой справимся, – подчёркнуто приязненно предложил Ковальчук.
– Дополнительную информацию в дежурку вы подготовите или мне сделать? – Маштаков не хотел, чтобы его обошли в ориентировке.
– Пишите вы, информация ваша…
Ковальчука впору было посылать на конкурс «Самый вежливый милиционер года».
Фадеев вдруг бессмысленно заулыбался и надул губами большой пузырь.