Сонни добавил лук, накрыл сковороду крышкой и только после этого присоединился к товарищу. Только сейчас тактичная официантка подошла к Берчу во второй раз и повторила вопрос:
– Кофе?
– Черный, – сделал выбор Новелла, не сводя глаз с чернокожего партнера.
– Боишься, что сахар и сливки отобьют нам аппетит?
– Все дело во вкусе.
– Да уж…
Они успели выпить кофе. Новелла дважды подходил к плите – солил, перчил, переворачивал жаркое (так ошибочно назвал это блюдо Берч – далеко не гурман). Он просто любил вкусную и здоровую пищу. Может быть, он и оценит вкус – ведь вкус есть у всего, но здоровьем здесь и не пахло. В прямом и переносном смысле на кухне витала смерть…
Как ни странно, но именно запаха свинины не было. Берч уловил аромат черного перца. Он с каждым мгновением усиливался, преобладал над остальными. И ему стало интересно. Он последовал примеру Новеллы и, вооружившись вилкой, подцепил кусочек хорошо прожаренного мяса и отправил его в рот. Когда проглотил его, даже не осознав, что оценил вкус, потянулся за вторым. Только теперь Сонни Новелла улыбнулся. Он, как ему показалось, отдал должок за прекрасный напиток, которым его недавно угощал сам Берч. И то и другое было необычайно простым, этим-то и подкупало.
Они плотно позавтракали. Филипп Берч вытер жирные губы салфеткой и откинулся на спинку стула. Отказавшись от второй чашки кофе, попросил принести минеральной воды. Новелла предложил перейти в столовую.
– Так о чем ты хотел со мной поговорить? – спросил Берч.
– Тема не срочная и не столь важная, – начал Сонни, – но решить ее, по-моему, необходимо. Как известно, камешек в ботинке не дает нормально ходить. Ордер требует использовать в рапортах заказчику оперативный псевдоним агента. У Виктора есть позывной – Скоблик. Неважно, как относиться к нему – серьезно или не очень, я слышал такие псевдонимы… – Новелла махнул рукой, припоминая русский синоним – «кликуха». – Так вот, подходит он ему или нет, не суть важно, дело не в этом. На мой взгляд, это может спровоцировать агента на его воспоминания о русской спецшколе. Позывной закреплен за ним как материал, если позволительно такое сравнение. Впрочем, в этом вопросе ты сильнее меня.
– Тут нечего обсуждать, – сказал Берч, – вопрос закрытый. На повестке не менее важный: какое имя дать нашему детищу?
– Это смотря кто мать и кто отец.
Берч вспомнил и рассказал анекдот на тему «родители и дети»:
– Разводится супружеская пара и не может поделить детей, а их – трое. Муж хочет оставить себе двоих, жена – тоже, оставив мужу одного. Спорят час, два. Судье все это надоело. Он выразительно глянул на выступающий живот женщины и вынес вердикт: «Приходите в следующем году, когда у вас будет четверо детей».
Берч в задумчивости потер подбородок. Нащупав жирное пятно, вытер его салфеткой.
– Я вспомнил одну беседу с Виктором. Его самая первая кличка – Самбади.
– Самбади? – удивился Сонни. Он подавил в себе вопрос: «Почему я об этом первый раз слышу?» Но были вещи, о которых он слышать не хотел, чтобы не занимать ими драгоценную память. С другой стороны, ему надо было обеспокоиться элементарной вещью, такой как видеозапись или протоколирование всех бесед с участием Виктора Скобликова. Новелла упустил этот момент. Он аккуратно вел записи своих разговоров с агентом и как-то безответственно надеялся на то, что то же самое делает и его напарник Берч. Но каково же было его удивление, когда на его законный вопрос на эту тему Берч ответил отрицательно: нет, он не ведет протоколирование бесед, но делает заметки в своем блокноте. Перед мысленным взором Сонни предстал вечно неопрятный, с зеленоватой сигарой во рту, в грязном плаще лейтенант Коломбо.
…Берч, вернувшийся в свой номер, первым делом проверил частоту пульса. Она составила восемьдесят три удара в минуту. Ему же казалось, что утреннее обжорство загнало его пульс за сто. «Не так уж плохо», – успокоился он.
Новелла был вынужден признать, что Берч был одним из немногих, посвященных в тайну гипноза. Любой может овладеть механизмами гипноза, но только тот, кто обнаружил в себе телепатические способности, сможет развить их и внушение передавать из мозга в мозг. Какую бы природную силу воли ни имел человек, он всегда рискует подчиниться воле другого человека, даже менее сильного духом, но обладающего личным влиянием, внушением и самовнушением. Корабельный психолог, которого и Новелла в том числе в шутку называл «регентом», на вопрос, каждый ли может стать гипнотизером, ответил: «Каждый». И добавил: «Желаю вам успехов». И это была небрежно завуалированная отповедь. Он не был гипнотизером, потому что временами был неискренен, курил и прикладывался к бутылке. Правда, Филипп Берч не являлся убежденным трезвенником, не гнушался чашкой кофе и прочим, что возбуждало нервную систему.
Как-то раз Сонни подумал о том, что Филипп всегда заработает себе на кусок хлеба: Берч в полной мере обладал холодным гаданием, или, как его еще называют, «уличным гипнозом». Этой схемой пользуются мошенники, в частности цыгане. Он даже представил Берча на улице: засучив рукава, тот формирует в мозгу жертвы устойчивый очаг повышенного возбуждения по органам чувств. Вот его жертва замерла, сковалась, распахнула остекленевшие глаза, перестала соображать и трезво контролировать свое поведение. Он подстраивался и присоединялся к настроению, заботам и мыслям жертвы, копировал его дыхание, позу, движения, артикуляцию, мимику, скорость речи, наконец – силы эмоционального возбуждения. Так цыганка просит у потенциальной жертвы руку погадать, и это самый быстрый путь к достижению управления человеком.
Берч неотрывно смотрел в глаза Скобликова, впавшего в гипнотическое состояние; впрочем, такой пристальный, требовательный взгляд, по глубокому убеждению Новеллы, был нужен как мухе кеды. К чему сверлить взглядом человека, который уже в трансе и твоих вспученных глаз не видит? В этой связи Новелле припомнился часто повторяющийся эпизод из английского телесериала: «Смотри мне в глаза, только в глаза! Не смотри по сторонам!» Скрывая смешок, он невольно хрюкнул и, дабы не попасть в немилость к Берчу, быстро вышел из комнаты.
Филипп Берч остался один на один с реципиентом; он почему-то был уверен, что Новелла уйдет по этическим, профессиональным, любым другим соображениям, поэтому не попросил его сразу.
Психолог обмяк и больше минуты провел с закрытыми глазами. Тот напряженный взгляд, который утомил его и насмешил Новеллу, был «сторожком»: реципиент не видел его глаз, но чувствовал сам взгляд, искровыми разрядами проникший в его мозг, навесивший очередной запрет на выход из транса.
– Ты слышишь меня? – спросил Берч после того, как получил ответы на ряд стандартных вопросов. Вообще же он сеанс начал с того, что усадил Виктора на стул и потряхивал его кистями до тех пор, пока они не расслабились; затем отпустил одну кисть, и она упала мимо колен – это означало, что пациент лишен силы сопротивляться. Поднеся ладонь к его виску, он спросил: «Что ты чувствуешь?» – и получил ответ: «Тепло. И… я теряю равновесие». Он убрал руку, и беспокойство в глазах Виктора исчезло.
– Да, я слышу вас, – ответил Виктор голосом, показавшимся гипнотизеру чересчур слабым и вялым.
– Тебе некомфортно? Что-то тебя беспокоит, может быть?
– Нет. Разве что болят глаза. Глазницы, – поправился Виктор. – Как будто у меня температура.
«Это я переборщил», – был вынужден признать Берч. Но сказал то, что и должен был сказать:
– Так и должно быть. Но я попробую немного помочь.
Он провел рукой перед лицом пациента, мягко сжимая и разжимая пальцы, снимая боль и неприятные ощущения у Виктора.
– Так лучше?
– Да, намного лучше.
– Отлично! Теперь ничто нам не мешает вспомнить одну вещь. Вспомни, пожалуйста, человека, чья настойчивость, чей взгляд были похожи на мои.
Пауза.
– Нет, я не помню такого человека.
Берч выбрал неверный путь, неверно сформулировал вопрос, заложив в программу поиска Виктора прежде всего образ чернокожего человека. Он конкретизировал, чем заставил Виктора сдвинуть брови и надолго замолчать. Он представил его мозг как индекс, а значит, индексация – это обход содержимого и как итог – поисковая выдача. Мозг Виктора был «индексирован» лично Берчем, причем давно, на этапе восстановления памяти Виктора, а добавление сейчас специальной формы («гипнотизер – профессия; четыре года тому назад – время») указало его «поисковой машине», что и в какой области искать.
Виктор нахмурился еще больше, хотя это казалось невозможным, отчего брови его образовали глубокую, как пропасть, складку.
– Их было двое…
– Двое?.. Отлично! Оставайся вместе с ними.
Это было жуткое зрелище. Жуткие впечатления и жуткие связи между представлениями, которые рождали другие образы и явления. Их Филипп Берч почерпнул, когда делал первые шаги в гипнозе. И следующее сравнение было помечено копирайтом. Человек спит и видит во сне свою покойную мать. Они в одной комнате, сидят друг против друга. Сын должен проснуться, она – никогда. Если он проснется до того, как покинет комнату, – это хорошо. Если он останется с покойницей – это плохая примета, быть беде, быть новому покойнику. Для Виктора сейчас те двое гипнотизеров – два покойника. Он бежит от них, чтобы «проснуться в другой комнате», но вот голос Берча пригвоздил его к месту: «Оставайся с ними». Он не в силах перечить. Он полностью подчинен ему. Он его раб? Нет. Нет еще. Что-то еще мешало этому. Какой-то скрытой блочок.
Виктора затрясло. Веки его начали подергиваться. Берчу такое состояние было хорошо известно, и он успокоил пациента одной только фразой:
– Не бойся, я с тобой. Дай мне твою руку.
Рука Виктора была холодной. Как будто он действительно находился в окружении призраков и только что пар не вырывался у него изо рта.
Берч стал у него за спиной, взял за плечи, помассировал их, повторяя: «Расслабься, доверься мне, расслабься…»
В таком положении он видел видеокамеру в углу комнаты; красный огонек сигнализировал о том, что она находится в режиме съемки. Берч был против установки аппаратуры и съемки во время сеанса, но переспорить упорного в этих «протокольных» вопросах Новеллу теперь было невозможно. Берча могла утешить только одна мысль, что Новелла не мог наблюдать за ним в прямом эфире: запись велась на диск, а сама камера не была соединена с просмотровой аппаратурой.
– Опиши помещение, в котором ты находишься, – попросил Берч, возвращаясь на место. Он не спешил спрашивать о людях, интересующих его как профессионала. Всему свое время.
– Я в комнате для свиданий.
«Комната для свиданий», – повторил про себя Берч и мысленно представил себе мрачные тюремные стены.
– Она находится в исправительном учреждении?
– В «Инкубаторе».
– Хорошо. Продолжай. Нет ли еще кого-нибудь в комнате?
– Нет. Хотя… да. Я вижу Михея и Дикарку. Они на кровати. Не шевелятся. Они спят.
– А ты? Что делаешь ты?
– Я лежу на кушетке. Эти двое смотрят на меня.
– Комната большая?
– Довольно большая.
Михей и Дикарка спят. Берч резонно предположил, что гипнозу предшествовала распространенная процедура со снотворным. То есть суггестор использовал как индуктор химические вещества, к которым относились снотворные, наркотические, психотропные. Естественно, в случае, когда реципиенты находятся в состоянии сна, к ним не надо применять так называемые «ритмические изменения пространственных отношений предметов», то есть маятник.
Курсантов трое. Значит ли это, что в «довольно большой комнате» только они подверглись процедуре гипноза и вошли в некую элитную группу, о которой беседовали Берч и Сонни? Или же имел место массовый гипноз? Думая так, Берч представлял себе оригинальный конвейер – собственно, сеанс одновременной игры в шахматы. Он подумал о том, что массовые гипнозы проводить легче, чем индивидуальные. Почему? Ответ прост: человека легче ввести в транс, если он видит, что кто-то уже поддался этому состоянию.
Все так. Только массовый гипноз вряд ли был применен именно в «Инкубаторе». Размышляя так, Филипп Берч оперировал словом «эксперимент». «Инкубатор» был экспериментом. Гипноз его подопытных – тоже эксперимент, тоже опыт, а это – перебор. И если его применили ко всем курсантам, то это уже программа.
– Ты слышишь, что говорят тебе эти люди?
– Да.
– Повтори.
– «Проект «Организованный резерв» закрывается. Несмотря на это, тебя могут нанять политические конкуренты создателей проекта. Ты должен беспрекословно выполнять приказы твоих работодателей».
Перед Берчем встала дилемма. Забегая вперед, он как бы отмахнулся от самого факта кодовой фразы, – конечно же, Виктор узнает ее. Размышления Филиппа были не в его пользу, поскольку на чаше весов лежал профессионализм русских последователей Джеймса Брэда. Если отменить их установку и применить свою, аналогичную, то это будет называться перепрограммированием. А это не всегда правильно. Берч склонялся к «чистой» установке. Но опасался одного: что-то могло ускользнуть от его внимания. Это походило на инородное тело в сложном механизме; последний просто мог сломаться в самый ответственный момент.
Он остановил Виктора, попутно решая еще одну проблему: если тот повторит кодовую фразу вслед за русским суггестором, не запустится ли «механизм подчинения» в этот самый момент? То есть в состоянии гипноза. Тогда как это необходимо сделать в состоянии бодрствования? Он мог узнать фразу, попросив Скобликова написать ее на листе бумаги, не произнося ее. Но что, если, повторенная дважды, она отменит установку? Нет, это уже слишком. Берч перегрузил себя сомнениями.
С другой стороны, нет разницы, когда запускать процесс «активизации», сейчас или через неделю. Не через год же. Среди специалистов существует мнение, что жизнеспособность установки не превышает одного года. Берч был не согласен с этим. Существовали прецеденты (и он знал о них), когда кодовая фраза работала по прошествии шести лет. Ведь хранится она в памяти, этаком морозильнике, где, если не выдернуть вилку из розетки, продукты лежат сколь угодно долго. Впрочем, это было неудачное сравнение, и Берч вернулся к простому. Память. Она хранит даже такие вещи, которые человек хотел бы забыть и дорого дал бы за это. Но память истязает его до гробовой доски. Все это, если вдуматься, называется карой.
«Что делаешь ты и что делают они?»
«Я лежу на кушетке. Мои глаза открыты. Я еще не проснулся по команде. Старший склоняется надо мной. Говорит, чтобы я закрыл глаза. Я закрываю. Я не вижу его. Я слышу того, что помладше: «Если бы он мог видеть то, что я слышу…» Старший перебивает его: «Глупая шутка. Бессмыслица. Ну что же…» Мне слышно, как он потирает руки. «Ну что же, покопаемся в выносных мозгах ГРУ. Слушай меня внимательно. Ты помнишь, как тебя зовут?» – «Да»…
Берч решил вмешаться.
– Ты по-прежнему слышишь меня?
– Да.
Он вложил в руку Виктора гелевую авторучку и открыл книгу (это был роман Дика Френсиса «Движущая сила», который Берч начал читать) на третьей странице.
– Напиши кодовую фразу. Гипнотизер уже сказал ее тебе?
Скоблик походил на «образованного лунатика». С закрытыми глазами он чуть подался вперед и написал: «Если ты такой умный, то почему ты мертвый?»
Берч прочитал рукописный текст, в задумчивости потер подбородок. Ему эта фраза показалась эпиграфом к роману Френсиса, который начинался абзацем:
«Несмотря на то, что я всегда говорил своим водителям, чтобы они никогда, ни при каких обстоятельствах не подсаживали людей, голосующих на дороге, в один прекрасный день они, разумеется, подобрали одного и к тому времени, когда они добрались до моего дома, он был мертв».
Длинное предложение («Неудивительно, – подумал Берч, – что заканчивалось оно смертью человека»), как и сама кодовая фраза. Непостижимо, но русское слово «мертв», начертанное Виктором, оказалось поверх английского печатного: «dead», также означающего смерть.
Стоило произнести кодовую фразу, и в отношении Виктора можно будет сказать уже по-английски: get what your want. Иными словами, «твое желание сбылось». Устная директива – ничто по сравнении с директивой на безусловном уровне.
Но пора выводить реципиента из гипноза. Прежде чем сделать это, Берч обернулся и снова посмотрел в объектив цифровой видеокамеры.
– Когда я досчитаю до одного, ты проснешься, – как всегда глубоким, оттого кажущимся мягким голосом дал установку Филипп Берч. – Ты забудешь все, о чем мы с тобой говорили.
Конечно, Виктор забудет и экскурс в прошлое, потому что эта индивидуальная поездка в мир, где дороги не нужны, – неотъемлемая часть всего разговора. Его память, в которую Берч снова приоткрыл окно, останется нетронутой. На своих скрытых местах останутся те двое суггесторов и двое его товарищей. Они – видеофайлы; такое сравнение сделал Берч. А у него есть инструменты и есть возможность проиграть любой из них с любого места, даже наоборот. Филипп улыбнулся и, не меняя выражения лица, начал обратный отсчет:
– Пять, четыре, три, два. Один. – Он щелкнул пальцами, акцентируя цифру.
Тут же, как будто от испуга, глаза Скобликова распахнулись. Несколько секунд он глядел на Берча так, словно цвет лица гипнотизера резал ему глаза. Как будто он, насмотревшись белых в своем сне, на черного и наяву смотрел с трудом. Наконец улыбнулся, буквально повторив улыбку Берча: кончики губ приподнялись, глаза попали в сеть непритворных морщин.
– Неплохо, да? – осведомился Берч таким тоном и с таким видом, будто налил подыхающему с похмелья водки.
Скоблик кивнул, не понимая вопроса.
Обычно Берч после сеанса гипноза оставлял пациента одного в комнате на пару минут. Так случилось и в этот раз.
В коридоре он столкнулся с Сонни Новеллой. Тот стоял, засунув руки в карманы брюк.
– Ну как все прошло, док? – будничным тоном поинтересовался Новелла. – Достигли желаемого?
Берч знал, что в душе Новелла склоняется к традициям, к которым можно было отнести вербовку, мотивацию, обработку и так далее. Но только в душе, и называлось это капелькой здравого сомнения. Он сомневался, и это приветствовалось на любом уровне; конечно, в открытую ему никто не рукоплескал. Другими словами, в организациях, подобных конторе Новеллы, на дух не переносили самонадеянности.
– Наш агент на крючке. И нам следует ответить на ряд вопросов. Кто эти люди, которые знают кодовую фразу, превращающую пусть и незаурядного бойца спецназа в исполнительную машину? Кто перестраховался, отметив в приказе политических конкурентов создателей проекта? Не те ли лица, которые переметнулись из одного лагеря в другой? Вам нужно убрать конкурента, а для этого требуется повернуть ключик. Все услуги оплачены; и это к вопросу о политических конкурентах или искусственно созданной конкуренции, о людях, которые, поменяв один лагерь на другой, левую партию на правую или наоборот, не утратили ни оружия, ни рычагов управления. Продолжим, – словно встрепенулся Берч. – Вам нужно убрать человека, и если вы человек честолюбивый, вы могли на протяжении месяцев и лет следить за другим человеком, который в будущем убьет по вашему приказу. Знаете, в Канаде есть такая практика: если вы охотник и страстно желаете убить кабана, то вам предлагают следующую услугу. Вы год или два – это зависит от размера и возраста вашей жертвы, от ваших вкусов и пожеланий, одним словом, – так вот, вы содержите животное: платите за его еду, уборку, медицину и так далее, вы находитесь с ним в полном контакте, чтобы он не загнулся до решающего выстрела, вы чешете его за ухом, вы даете ему имя. Потом по вашему требованию животное выпускают, и вы, прицелившись ему в сердце, спускаете курок. В нашем случае речь идет не о жертве, а об убийце. Некто содержит убийцу, кормит его, заботится о его здоровье, холит и лелеет, называет его по имени и в один прекрасный момент приказывает ему убить. Наверняка, если вы не откроете секрет содержания киллера третьим лицам.
– Не вторым?
– Вторые – это собственно исполнители, – поправил собеседника Берч. – Специалисты по гипнозу. К ним можно причислить директора спецшколы. Но думаю, последний не знает кодовой фразы. В отличие от пароля, сменить ее нельзя.
Филипп Берч продолжил, когда он и Сонни Новелла устроились в некоем подобии гостиной в конце коридора пансионата. Берч занял уголок, усевшись посередине и раскинув руки на мягкой спинке. Этим «широким» жестом он дал понять Сонни, что все места здесь заняты. Тот сел в кресло напротив. Напустив в голос пессимизма, он выгнул бровь:
– Ну, результата мы еще не получили.
Берч был готов к такому повороту.
– Когда вы хотите получить результат? – И добавил многозначительное: – А? – Он продолжил, убрав руки со спинки дивана: – Через минуту? Через неделю? Перед самой заброской агента в Россию? Или за час до силового акта? Чтобы, как говорят, клиент не отвертелся?
– Это зависит от степени ответственности каждого из нас.
– Вы не доверяете мне потому, что на мне нет халата, стетоскопа и бахил? – встал в позу Берч. – Или потому что я не таскаю за собой гамма-томограф и не оставляю за собой следы в виде послойных снимков головы нашего подопечного?
– На вас лежит технико-психологическая составляющая. – Новелла скорее продолжил свою мысль, нежели ответил Берчу, пропустив его длиннющую остроту мимо ушей.
– Технико-психологическая? – переспросил тот.
– Ага. И я жду вашего совета. – Новелла также сменил положение на кресле, высоко закинув ногу за ногу. – Итак, мы заполучили ключик. Когда заводить – вот вопрос, – начал он отвечать Берчу. – Накануне операции – опасно. Вдруг что-то пойдет не так? Через неделю? Эти семь дней не принесут мне покоя.
– Зачем вам тогда мой совет? – Берч пожал плечами. – Вы сделали выбор? Или…
– Сделал. Как чувствует себя наш подопечный?
– Дадим ему отдохнуть еще полчаса.
С этими словами Берч вручил собеседнику книгу английского писателя. Новелла открыл ее и увидел неровный, но разборчивый почерк. Ему предстояло озвучить эти слова перед агентом, и он решил потренироваться. Он произнес эту фразу раз, другой, третий. В перерыве между натуральными родовыми потугами расспрашивал Берча:
– Он писал под давлением? Не вы диктовали ему эту бредятину? Он ржал вам в спину?
Было заметно, что Новелла нервничает.
– Пойдемте. – Он первым двинулся по коридору. Стукнув в дверь, сразу вошел. Он был настроен решительно. Ожидал ли положительный результат? Тот же Берч, беря в расчет его наэлектризованность, ответил бы: черт его знает. Но он стремился поставить наконец-то точку. – Послушай-ка меня…
Новелла не рискнул произнести эти слова по памяти. Он прочитал вслух то, что было написано рукой Виктора Скобликова.
– Если ты такой умный, почему ты мертвый?
Память вернула Скоблика в тот день и час, когда директор спецшколы обращался к курсантам с последним словом. Может быть, потому что память избирательна. Он получил приказ не от безымянного гипнотизера, но от командира подразделения, как и полагается. Он услышал приказ: «Однажды за вами придут. Это может случиться скоро. Может быть, ваше ожидание затянется на месяцы и годы. Проект закрыт. Готовьтесь к тому, что вас могут нанять политические конкуренты создателей проекта… Вы должны беспрекословно выполнять приказы ваших работодателей». Слова директора только теперь приобрели реальную силу. А дальше, как показалось Виктору, директор спецшколы указал пальцем на его хозяина…
…Виктор слышал голос, но не мог сообразить, кому он принадлежит. Слова прозвучали пояснением и в то же время – важной деталью: «Приказ убивает мораль и стимулирует жестокость». Они прозвучали фоном, но глубоко запали в душу, и Виктор при всем желании не смог бы их забыть.
Берч принял реакцию пациента как должное. Он шепнул Новелле:
– Не ждите от него поклона: «Слушаюсь и повинуюсь».
Сонни мелко покивал.
В сознании Скобликова произошли глубокие изменения, и Сонни видел это. Если вот сейчас приказать ему отжиматься и прыгать – он выполнит приказ. Но он подчинился бы и полчаса, и день, и полгода тому назад: отжимался бы и прыгал. Переломным моментом можно было назвать «поддирективу», озвученную психиатром: «Приказ убивает мораль и стимулирует жестокость». С таким подходом, как у спецов по гипнозу (к русским суггесторам Сонни прибавил и Берча), нормального человека можно превратить в монстра, жестокого убийцу, и список этот безграничен.
Слова о морали и жестокости Берч произнес неоправданно громко, что, по мнению Новеллы, могло помешать делу или, по крайней мере, конкретному процессу. Так или иначе, Скобликов услышал высказывание Берча.
Взгляд Новеллы столкнулся с «обновленным» взглядом Виктора. Такой взгляд мог быть у ребенка наутро после того, как он подсмотрел, чем занимаются его родители в спальне.
– …А родителям приходится гадать, понял он или не понял, все понял или частично, в лоб-то у него не спросишь.
Новелла поделился своими соображениями с Берчем. Тот согласился с ним: он тоже не мог дать точную оценку схожим ощущениям. Они сошлись во мнении, что происходящее на их глазах походило на мистику.
Они снова уединились, на этот раз в номере Филиппа Берча. Берч снова угостил гостя «фирменным» виски, Новелла посетовал, что не может подать жареную свинину. Они были немного взвинчены, но настроение у обоих – превосходное. Захмелевший Новелла отвесил Берчу комплимент:
– Вот уже во второй раз меня угощает лауреат Нобелевской премии.
Берч сунул два пальца в рот, изображая рвоту. На что намекал? На свинину с картошкой?
Поначалу они говорили ни о чем. О музыкальных пристрастиях. Новелла сказал, что ему нравится группа «Ю Ту», Берч ответил вопросом: «Вам нравится эта универсальная ирландская затычка?» – «И в чем же ее универсальность?» – «Она подходит ко всем бочкам». Они рассмеялись. Правда, Новелла все же объяснил, чем вызваны его симпатии к этой дублинской рок-группе – особенностями звучания гитары, эхом, тональными задержками, ирландским веянием. А дальше выразился весьма туманно: «Все это дает ясный эмбиент и атмосферный звук. Что касается фальцета солиста – это дело вкуса». Берч не стал объяснять свою позицию, она была проще простого. Как американец, Берч не любил выскочек, тех, на ком свет клином сошелся, если это – не американец, в данном конкретном случае – «какой-то ирландец». Они поговорили и о литературе. Берч заявил, что его любимый писатель – Дик Френсис. Новелла ответил: «Кто бы сомневался». Они легко перебранивались, что доставляло обоим удовольствие. Они по-настоящему сблизились в этот вечер. И только раз перед мысленным взором Сонни Новеллы возник черный призрак, отражение в зеркале голого Филиппа. Возникло и сгинуло в пучине его памяти.
– Что, на твой взгляд, чувствует сейчас Виктор? – спросил Новелла, плавно переходя на «ты».
– Образно говоря, ему была введена сыворотка против инфекционной болезни – гриппа, например. Ее действие на организм протекает незаметно, в фоновом режиме, как любит выражаться наш президент.
«Ваш», – белозубо улыбнулся Новелла.
– Но я обязательно проведу тесты, – пообещал Берч, – и выясню подробности перестройки его психики.
«Это он здорово сказал», – подметил Новелла. Он понятия не имел о характере тестов, но реально представил Берча с его вопросом к подопечному: «Ну как твоя психика, сынок?»
Уже поздно вечером Новелла у себя в номере скопировал содержимое диска, на котором находилось несколько видеофайлов, на маленькую кассету формата VHSC. Устроившись в кресле, он еще раз просмотрел «работу Филиппа Берча». На эту мини-кассету уместился целиком сеанс гипноза со всеми вытекающими из него последствиями.
Картинка была статичной. Новелле же казалось, камера работала хорошо; невидимый оператор брал крупным планом то бледноватое лицо русского, то цветной затылок афроамериканца.
Позже он сел составлять протокол и в начале его отметил, что к данному документу прилагается видеозапись такой-то продолжительности. Он сравнил это с электронным письмом и вложенным в него файлом.
Этот день оказался длинным. Реальность переплеталась с мистикой, как сновиденье перекликается с явью, и к этому нечего было прибавить.
Сидя в кресле, Сонни заложил руки за голову, вытянул ноги и закрыл глаза. Как долго он так сидел, сказать сложно. Он проснулся далеко за полночь: лежа на диване, поджав ноги, подложив кулак под щеку.
Он так и не стал раздеваться. Укрывшись пледом, опять быстро уснул.
Впереди новый день, новый этап в развитии операции, масса неизвестного в хаосе запланированного.
Наутро Новелла вспомнил, о чем говорил ему вчера за завтраком Филипп Берч. Позывной «Скоблик» пусть и не резал слух, но просто не подходил ему – наверное, потому, что этот парень возмужал, приобрел те качества, которые хотели бы видеть в нем организаторы проекта. Берч вспомнил, как однажды Виктор назвал ему его первое прозвище. Оно было странным; почему не прижилось – вопрос. Когда он бичевал (это его определение, которое отдавало взрослой безысходностью) на одном из московских вокзалов, его прозвали Самбади. На английском – Кто-то. А в сочетании со словом else – «кто-нибудь другой».
Somebody else. Другой. Эта кличка полностью подходила и оправдывала надежды, возложенные на этого парня…
Сони встретился с Виктором за завтраком и задал вопрос в лоб. Тот объяснил причину, по которой на короткое время он стал Самбади. Ему нравилась песня Михаила Башакова, которая так и называлась – «Самбади». Он часто напевал ее, особо не вникая в смысл текста.
– А сейчас сможешь напеть?
– Напеть не смогу. Мне будет неловко.
– О чем эта песня?
– Об одном человеке. «Это было так давно, где-то в Ленинграде. Пел парнишка молодой по имени Самбади. О большой простой любви пелось в той балладе. Я скорей писать слова у себя в тетради».
– Хорошо, дальше, – улыбнулся Сонни.
– «Может, пел нестройно он, но и что же дальше? Только чувствовали все – в песне нету фальши». Потом припев, а дальше такие слова. – Незаметно для себя Виктор напел: «Время мчалось и плелось еле-еле сзади. Я искал его везде, где же ты, Самбади?.. Много звезд теперь горит на большой эстраде. Вдруг знакомые черты. Я узнал Самбади! Отражение мое на зеркальной глади. Перстень, смокинг и очки – вот и весь Самбади! Как ужасна песнь твоя… Как пошла твоя любовь…»
Сонни некоторое время молчал.
– Как ты думаешь, о чем эта песня?
– А вы как думаете? – неожиданно спросил Виктор.
– Эта песня полна поворотов, изменений. Когда простой человек с открытой душой вдруг становится важным и смотрит на окружающих свысока. Песня о высокомерии.
– Я поначалу тоже так думал.
– Выходит, ты другого мнения?
– Конечно. Эта песня о зависти одного человека к другому. Она мне разонравилась, когда я понял ее смысл.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.