– Пьяница я, Бела, понимаешь? Пьянчужка, – бормотала сквозь слёзы, гладя тёплую собачью морду. Та жмурилась от удовольствия и кивала: Ещё какая! Конченый пропойца!
Встретились на следующий день после обеда. Ленка выходить не хотела, но Лёнчик в который раз настырно кричал под окном:
– Лен, давай быстрей, холодно же!
– Покоя никому не даст! – в сердцах сказала мама, она только – только прикорнула в зале. – Люди отдыхают. Или иди, или скажи, чтобы не орал.
Пацаны в полном составе пританцовывали на морозе возле подъезда. Разумеется, без шапок. Ни словом не обмолвились, прикалывались как ни в чём ни бывало и все вместе пошли поедать торты к Сане. Хрустко ломался под ногами тоненький ледок, сверху сыпала белая крупка, иногда ветер швырял её в лицо и она лупила по коже. Ленка прикрывалась с двух сторон капюшоном, пряталась за спинами мальчишек и была почти счастлива.
Снова пришёл май. Другой, незнакомый, когда не на чайные розы любуешься, не первой ягодой рот набиваешь, а сидишь дома. Ленка забиралась с ногами в кресло, смотрела бессмысленным взглядом на стену, на красный шерстяной ковёр и не понимала, что делать. Ковёр этот висел сто лет, жёлто-коричневый узор «SOOS» она знала до последней ниточки и теперь протирала его взглядом, как будто пыталась сложить из двух букв ответы на свои вопросы. Не получалось. Порой жизнь задаёт такие загадки, на которые ответов не существует. Тут и царица наук, математика, бессильна. Её Ленка любила, может, поэтому ей досталось самое сложное уравнение в истории человечества. Задачка, казалось бы, простая: как из четырёх получить два. Но есть условие – ни вычитать, ни делить-умножать, ни извлекать нельзя. Такой вот интеграл, только сумма бесконечно маленьких частей. И даже буковка «S» на ковре вытянута в длину в виде интегрального значка.
В последний раз собрались вместе одним днём на вылазку в Чимган. Их четверо, дворовые друзья, одноклассники мальчишек кто смог. Шестнадцать человек, пять девочек остальные пацаны. Каждый год в мае выбирались за тюльпанами, для ташкентских это традиция. Когда теперь удастся?
Автобус на заводе родители помогли организовать. Трёхчасовая поездка сопровождалась нескончаемым пением под гитары, тряской по камням и визгом девчонок, косящихся на обрыв. Чимганские горы – жемчужина Узбекистана, Гулькам – бриллиант в этом драгоценном ожерелье. Первозданная природа: скалистые каскады, поросшие джидой и арчовниками, разнотравьем пахучим. По весне склоны алые, полотнами тюльпанными выстелены, куда ни кинь взгляд, пламенеют на серо-зелёном фоне. Прорезаны прозрачными ручьями, а их великое множество, теряются в горных теснинах и вдруг переливающейся стеной встают из-за поворота.
Снег на вершинах и летом не тает. Зачем-то с места стоянки все обязательно лезли вверх, чтобы дотронуться до него у кромки снежной шапки. Из последних сил тянулись, но эйфория от ощущения триумфа ни с чем не сравнимая, словно немыслимую высоту покорил. Падали обессиленными звёздами на просевший снег и жмурились от яркого солнца. Отлежишься, передохнёшь и на корточках ползёшь вниз, чтобы не скатиться кубарем с крутого склона. По пути цветочки собираешь, а возле снега они и сочнее и ярче, напоенные талой водой. Мальчишки с охапками такие романтичные, выше облаков в юношеских мечтах. А они и впрямь стелятся пушистым белым покрывалом под ногами.
Запыхавшиеся альпинисты вернулись на базу, растолкали цветы по вёдрам, перекусили и решили сходить к водопаду. Спустились в ущелье по сыпучке и растянулись вдоль речушки. Перескакивали по камням, помогая друг другу, шли около двух километров вверх по руслу.
Далёкий шум бьющейся воды подстегнул, прибавили ходу, миновали серо-жёлтую слоистую скалу, завернули и ахнули. Красота-то какая! Метров с десяти падает вода, со звоном разбиваясь о камни, тысячи радуг разливаются в мириадах брызг. Небольшая чаша у подножия принимает на себя удар и успокаивает неистовое природное творение. Грех туда не залезть, ты уже пришёл.
По одному осторожно ступили в озерцо, девочки ногой тронули и назад. Холодная, не рискнули. Но мальчишки все герои, кровь из носу надо сунуться в самое опасное место за стену падающей воды.
– Пойдёшь? – спросил Лёнчик.
– Не, боюсь, – ответила Ленка.
– Не бойся, держать буду.
Разделись до плавок и купальников, он взял её за руку и уверенно повёл за собой, не обращая внимания ни на переглянувшихся Саню с Серым, ни на ледяную воду. Ленка покрылась мурашками от холода, ступни заломило, хотелось вернуться, но Лёнчик не выпускал. Первыми подобрались поближе, он повернулся и сказал:
– Голову вниз. Глаза зажмурь и воздух набери. На три-четыре два больших шага. Идём?
– Идём.
Пьянящая радость затопила. Ленка посмотрела вверх, начало водопада терялось в безоблачном небе, опустила взгляд на вертикальное зеркало воды. Голова закружилась от собственной смелости, дух перехватило.
– Три-четыре!
Опс-с! Она вдохнула глубоко, прищурилась, но подглядывала. Сделала первый шаг, сверху по макушке ударило тугой холодной струёй, залило и глаза и уши. Ленка по инерции открыла рот и нахлебалась. На втором шаге Лёнчик её выдернул и прижал к себе. Развернулись и спинами прилепились к неровной скале. Мамочки мои! Восторг неописуемый! Прямо перед лицом несётся сумасшедший сгусток энергии, неудержимый как, как…. Как Лёнька. От этой мысли бросило в жар. Не чувствовала ни скользкой скалы, ни заледеневших ног. Он придерживал её за талию бережно и твёрдо, словно имел на это право. Повернулся такой счастливый, засмеялся и что-то сказал, она не расслышала в грохоте воды.
– Что-о?
– Я ….
Серый вынырнул рядом с ним и он замолчал. Следом Саня, руками опёрся на скалу, повернулся и встал возле Ленки. Водопад узкий, плотно прижались друг к дружке голыми телами. Такие холодные и такие разгорячённые. Снаружи ребята руками замахали – мол, выходите, все хотят.
Обратно её Саня с Лёнчиком вытащили. Ноги задубели, Ленка села на горячие камни и принялась растирать голубоватые щиколотки. Лёня опустился рядом и спросил:
– Замёрзла?
– Чуть-чуть.
– Давай сюда, – он взял одну ногу и быстрыми движениями начал массировать. Ленка чуть назад не упала, ещё и покраснела как тюльпан. – Не надо, я сама.
– Сиди хорошо, кулёма. Не укушу.
Забиячливый Лёнчик мокрый сидел на корточках, мял Ленкины ножки и, как ни в чём ни бывало, насвистывал «Комарово». Если бы можно было провалиться сквозь скалы, она бы сделала это, не задумываясь. Но нельзя. Послушно сидела, чтобы не нарваться на насмешки, и задавала себе один и тот же вопрос: Почему Лёнчик?
На обратном пути все подустали, один он неугомонный. Снова собрал громадный букет: розовые, жёлтые, белые цветы, целая копна, такие только в горах растут. Добрались до стоянки голодные, пообедали и отдыхали. Ленка с девочками сидела на покрывале, поджав под себя ноги, мальчишки рядом вяло футболили. Лёнчик забил гол, победно гикнул, потом вытащил из вёдер все цветы, которые собрал за день и уложил их вокруг Ленки. Она не дышала, чувствовала – опять как свёкла варёная, а он стоял против солнца, склонив голову набок. Щурился и улыбался своей кривой улыбкой. Разумеется, нарвались.
– Тили-тили тесто, что ли? – сказал Ильдар.
– Ромео!
– Почему нет? Ты совершеннолетняя, Лен? – спросила Альфия.
– Да, ладно, вам, – сказал Лёнчик. – Мы в армию уйдём, а девчонки останутся. Слабо их напоследок цветами завалить?
Конечно, если берут на «слабо», кто отступится? Все как один повытаскивали тюльпаны и дождём высыпали на упивающихся восхищением девчонок. Ильдар за «фотик» взялся, бегал вокруг, щёлкал «Зенитом». Смех, прикольчики, благодарные женские аплодисменты, а Ленка опять думала – почему Лёнчик?
С собой тюльпанов не привезли. Доползли затемно уставшие, она сразу домой пошла, а пацаны на улице остались, препирались о чём-то. Спать хотелось до ужаса и Ленка не стала встревать в их разборки. Вполуха услышала, как Саня сказал:
– Самый мудрый?
– Да. И тебе никто не мешал, – ответил Лёнчик.
– Нечестно, – сказал Серый. – Уговор дороже денег.
– Я ничего не нарушил, но я вам сказал….
Что он там сказал, она не разобрала.
Перед проводами вчетвером поехали в «Уголок». Место для Ташкента знаковое, лучшие «цыплята табака» и самое вкусное мороженое с сиропом и орешками. Центр города, народ сюда тянулся со всех концов: погулять по жёлтым дорожкам Сквера в тени буйно разросшихся чинар, покатать детей на качелях-каруселях. Дальше пешком пройтись полюбоваться на изогнутую гостиницу «Узбекистан» в восточном стиле, на закуску «Уголок».
Отстояли очередь. Блондинистая кассирша с причёской как у Карлсона, густо накрашенными зелёными тенями и толстым слоем морковной помады на губах звучно тренькнула кассой и прихлопнула пухлой ладонью чек.
– Катта рахмат21, апа, – с серьёзным видом сказал Лёнчик.
Быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей и сразу оранжево разъехалась улыбка.
– Какая я тебе апа? – кассирша блеснула золотыми зубами. – А вы чего лысые? В армию?
– Ну, да.
– А девчонка? Одна на всех?
– Ага.
– Да уж, не позавидуешь ни вам, ни ей. Ну, служите, солдатики. Возвращайтесь.
– Спасибо.
Чужой человек с ходу определил какой расклад, и без того не лучшее настроение испоганилось окончательно. Рядком облокотились на бетонный парапет, зависли друг над другом по ступенькам на второй этаж. Ждали заказ и сумрачно глазели на весенний ликующий Ташкент. Зелень ещё нежно-изумрудная, без пыльного налёта, в небе синь расплескалась, красотища! Мимо кафе прошли две женщины-узбечки в национальных платьях, что-то горячо обсуждая на родном языке. Струится прохладный хан-атлас, всеми цветами радуги переливается сказочной птицей Симург.
– Лен, а помнишь что обещала? – спросил Серый.
– Что? – она повернулась. Мальчишки подстриглись наголо по собственной инициативе, не дожидаясь массового армейского бритья. Какой-то бравадой веяло от синеватых голов. У Лёнчика лысина темнее, уши по бокам торчат ещё смешнее, чем в детстве, а глаза-шоколадки серьёзные. Он вытянулся за последний год, почти сравнялся с Саней, оба далеко за метр семьдесят. Резко повзрослел, лицо удлинилось, скулы крутые, щёки впалые, но на губах вечная ухмылка гуляет.
– На Чирчике, забыла?
– Нет. Куда я денусь?
Пацаны с облегчением усмехнулись, а Саня сказал, кривясь самой сексуальной в мире улыбкой:
– Коленочки у Леночки, идём, что ль?
Засмеялись и пошли есть вкуснейших в Ташкенте цыплят табака с фирменным томатным соусом. А по мороженому? Да, запросто, дважды.
Ленка пригорюнилась. Насыщенный романтикой месяц, а она маялась. Бродила по дому неприкаянно и места себе не находила. Экзамены её не беспокоили, оценки в аттестат известны, четвёрка только по физике, остальные пятёрки. Думала о другом. Сказать уверенно «люблю» язык не поворачивался, она не очень-то и понимала что это такое. Но, вросшая в пацанов, разрывалась на части. Никакие заумные мысли и рассуждения не донимали. Раскладывать по полочкам чувства, характеристики, плюсы-минусы тогда не умели. Даже в голову бы не пришло взять бумажку и записать – Лёнчик весёлый и преданный, но обормот, Серый умный и внимательный, но иногда злой как чёрт, даже страшновато, Саня добродушный красавчик, с ним всегда интересно, но тюлень ленивый. Это сейчас набери в интернете «как выбрать мужа» и вывалится целый список советов и рекомендаций. Не доверяешь бесплатным инструкциям? Пожалуйста, от тысячи рублей в час и дипломированный психолог вскроет твоё ну о-очень глубинное подсознание, докопается до того, чего ты отродясь о себе не знал. Растянет эту резину на несколько недель и сумм и даст чёткие указания. Интересно только одно – а куда подевалось сердце? Махонькое, с кулачок размером. По большому счёту, это просто кусок мяса, но почему оно то ноет, то колет, то бьётся сладко и учащённо, то глухо и болезненно? Что делать, если ты одна, а их трое? Кто тут советчик, кроме сердца? Вот оно и насоветовало незамысловато – нужны все. И от этого не спалось, не елось, не гулялось.
Свадьбы-похороны, выпускные-проводы – для махалли события общие. Не гостями за стол, но обязательно ходили в школу посмотреть на внезапно повзрослевших мотыльков-девчонок в разноцветных платьях. В армию парень уходит – соседи на улицу выйдут доброго пути и лёгкой службы пожелают. На невесту поглазеть тоже со всех окрестных домов высыпали, ну а похороны это похороны, здесь сам Бог велел, и христианский и мусульманский.
Саня и Лёнчик уходили вместе, Серый на две недели позже, но проводы решили делать сразу тройные. Друзья одни и те же, какой смысл растягивать? Столы накрыли в Санином дворе. Родственники, соседи, молодёжь, детвора, около шестидесяти человек. Между участками огорода за виноградником поставили учак22 с большим казаном. Рядом табуретка, на ней чашка с мытым рисом. Зирвак23 для плова бурлит, запах его пряно-мясной перемешивается с древесным дымом и стелется по округе, вызывая кроме аппетита шутливую перепалку:
– Когда теперь пловешник поедим, а, пацаны? – сказал Саня.
– Серый за две недели ещё обожрётся.
– А тебя завидки берут? Я самый маленький.
– Длинный ты, а не маленький, – снова Лёнчик.
Ленка с девчонками помогала накрывать на столы и прислушивалась. Поглядывала на мальчишек и тоской разъедало сердце. Послезавтра не будет двоих, потом и Серого, а что дальше? Как это рассосётся, образуется? Она же не дура, как подросли, постоянно на себе их взгляды ловила. Боковым зрением видела, как они за спиной кулаки друг другу показывают да перемигиваются. Поначалу льстило и радовалась, потом запаниковала – что делать-то?
– Ле-ен, – позвал Саня. – Иди сюда.
– Чего?
– Иди, говорю. Без тебя не будем.
Ленка нарочито медленно раскладывала вилки, поправляла салфетки и открытой спиной над ситцевым сарафанчиком чувствовала три пары глаз. Почему-то побаивалась идти, не хотела, чтобы смотрели на неё с этой грубоватой нежностью.
– Ленк, силком тащить, что ли? – нетерпеливо сказал Лёнчик.
Она закинула на плечо кухонное полотенце и направилась к пацанам, шлёпая сланцами по грунтовой дорожке. Шла как под прицелом, пялились они на неё бесцеремонно. Высокая вишня у забора обсыпала их пятнышками тени от листьев, от чего лица казались рябыми. Все в джинсах и светлых футболках, стоят по росту такие смешные: лысые, лопоухие и пятнистые. Может, это и спасло, не позволило зареветь в голос.
– Чего?
– Рис надо забросить, – ответил Саня.
– Ну, бросай, а я что?
– Не-е, давай, как положено, не увиливай, – добавил Серый и привычно поджал губы.
Она улыбнулась и сказала:
– Никак нельзя без этого?
– Никак, – встрял Лёнчик. – Шавля, а не плов получится.
Узбекский обряд они дурашливо исполняли всякий раз, когда назревали какие-то важные дела. Религия здесь ни при чём, никаких издевательств над национальными традициями в этом не проскальзывало, молодости свойственно находить смешное во всём. Лёнчик напевно бубнил, остальные заунывно гундосили.
Встали вокруг учака, улыбаются, руки к лицу сложили. Лёнчик затянул:
– Бисмил-ло-о рахмон рахи-им!
Подхватили в нос:
– У-ну-а-йа, у-ну-а-йи….
Дальше всегда шла тарабарщина. Язык Лёнькин виртуозно выписывал пируэты, складывая на мусульманский манер ал-ля-хи – мал-ля-хи. Шутейно сосредоточенный Лёнчик и собственное гнусавое нытьё обычно приводили к веселью, почему сейчас были серьёзными? Неизвестно. Смотрели как лопаются пузырьки в казане, как утробно пыхтит ярко-оранжевый маслянистый зирвак, и старательно выводили:
– Бисмил-ло-о рахмон рахи-им!
– У-ну-а-йа, У-ну-а-йи….
Никто из них даже представить не мог, что помимо личных драм, будет трагедия огромной страны и миллионов людей. А Узбекистан внезапно забудет о восточном гостеприимстве, о вековом совместном проживании многонационального народа и укажет на дверь детям своим. Чёрной краской напишет на бетонных заборах: «Русские в Рязань, татары в Казань, а корейцев сделаем рабами». Можно сколько угодно говорить о социально-экономических проблемах в целом по стране, но это было. Кому-то понадобилось разжигать межнациональную вражду и делали это умело. Резня в восемьдесят девятом сначала в Фергане, а совсем скоро разгоревшиеся пожары рядом под Ташкентом породили страх – а, вдруг, и нас?
И плыло над уютным русским двором посреди узбекской махалли тягучее, как патока, муторное пение:
– Бисмил-ло-о рахмон рахи-им!
– У-ну-а-йа, У-ну-а-йи….
«Во имя Аллаха, милостивого и милосердного»!
«Отче наш, сущий на небесах!
Да святится имя Твое;…. Спаси и сохрани»!
– Не плачь девчонка, пройдут дожди, – во весь голос взревел Саня, Белка испуганно гавкнула. Он взял чашку с рисом, поставил её на голову и помаршировал с ней вокруг учака.
– Солдат вернётся, ты только жди! – ухнули ещё двое новобранцев, топая следом и широко размахивая руками.
Собака крутилась между пацанами, Ленка смеялась, отхаживала их полотенцем и приговаривала:
– Дурачки! Вот дурачки!
Ленка с лёгкостью поступила в Барнауле на экономический факультет Алтайского политехнического института. Почему Барнаул? Да потому, так решила и всё. Сама поехала с одноклассницей Риммой, сама подала документы и заселилась в общагу. Вступительные экзамены сдала на пятёрки, а Римма завалила, но возвращаться не захотела и пошла в Барнаульский кооперативный техникум.
Бойкую пацанку Ленку выбрали старостой группы. Она успевала учиться, носилась с разноцветными талонами на продукты, выдавала их под роспись, что-то организовывала, в общем, студенческая круговерть затянула. По единодушному мнению нескольких поколений людей время самое счастливое, беззаботное и запоминающееся. Влюблялись и женились, как правило, именно в эти годы. Почему после окончания института девчонкам задавали вопрос «А что, до сих пор не замужем?», непонятно. Как будто они засиделись в девках и теперь если и сгодятся кому, могут считать – жизнь удалась. Неразобранные вековухи двадцати двух – двадцати трёх лет от роду отвечали уклончиво:
– Нет достойных.
На самом деле их не было никаких – ни достойных, ни не достойных. Отчего-то среди детей, рождённых в конце шестидесятых – начале семидесятых, девочек оказалось значительно больше. Запрограммированные на жизненный алгоритм «свадьба – воспроизводство – воспитание детей – внуков – счастливая старость», многие оказывались невостребованными. Пункт «карьера» тогда в женской повестке отсутствовал и для исконно девчачьих факультетов проблема из проблем.
В этом плане Ленке повезло. Три письма с обратным адресом «Полевая почта, в/ч», трогательными надписями на конвертах «Шире шаг, почтальон. Лети с приветом, вернись с ответом», она хранила и перечитывала тысячу раз. Начало и конец как под копирку: «Здравствуй, Лена! С армейским приветом Саша (Лёня, Сергей). В первых строках моего письма…. Жду ответа как соловей лета. Саша (Лёня, Сергей)». В середине про жизнь в учебке: присяги, караулы, зубрёжка, окапывание, стрельбы. У Сани заканчивающейся пастой накарябано: «27 раз подтянулся, лучше всех, даже Круглый 25. Чмошника одного с ним откепали. Не думай, мы по очереди». У Лёньки каракулями без запятых: «Кормят на убой будут на шашлык резать. Чуть не забыл. Мурлу одному насовали. Бывают же гады. Сначала Саня. А эта (чиркушки по матерному слову на букву «С») тварь не понимает. Я добавил». Она читала, улыбалась и представляла, как пацаны навешивают с оттяжечкой бестолковому сослуживцу. Невероятно, но оба попали в воздушно-десантные войска, и не куда-нибудь, а в Чирчик, городок под Ташкентом. Радовались, дома, практически. Фотку прислали: стоят в обнимку, панамами прикрытые. Ухмыляются, одна нога согнута в колене, носком ботинка в землю упирается. Шалопаи! У Серого строчки ровные, буквы округлые с правильным наклоном: «Задал вопрос на политзанятиях. Вместо ответа получил два наряда вне очереди и чаще стал отжиматься. Всё равно не понимаю».
Больше писем не было. Ленка переживала, бегала на переговорный пункт звонить родителям, спрашивала про мальчишек, но ответ один и тот же – служат, что с ними сделается? После первой сессии приехала домой на каникулы, сходила ко всем. Тётя Люся, Санина мать, усадила пить чай, расспросила о студенческом житье-бытье, а потом со вздохом сказала:
– Под Джалалабадом оба. Сашка писать не любит, на пол странички нацарапает – всё хорошо. Жив-здоров, мама, не волнуйся. Ты же знаешь, Лена, ему верить…. Не служба, курорт. Три письма всего было, и у Нади столько же. Волнуемся, конечно.
В открытую про Афганистан ещё не говорили, но земля слухом полнится, из махалли трое ребят постарше эту школу прошли. Как не волноваться, когда всё шито-крыто? Ленка и сказала сначала тёть Люсе, а потом и осунувшейся тёть Наде:
– Не переживайте так. Вернётся, куда денется? Привет передайте.
У Серёги отец дверь открыл.
– Здрасьте, дядь Петь.
– Здравствуй.
– Спросить про Серёжу хотела.
– Чего спрашивать? Служит он, служит.
– А где?
– В Приморском крае.
– А-а…. Что-то не пишет.
– Когда ему писать? Это армия, – резко ответил дядь Петя и закрыл дверь. Успела заметить – за его спиной привидением маячила тётя Лариса.
Ленка на пацанов обиделась, могли бы и ей пол странички накатать. «Тоже мне, вояки! Ну и ладно, подумаешь. Вот придут, уж я их встречу, всех троих! Упрашивать ещё будут! Не плачь, девчонка? А я и не плачу».
Первым вернулся Лёнчик. В августе. Она снова приехала на каникулы и скоро уезжать, а он и вернулся. Точнее, его вернули. Длинная запаянная капсула, а внутри Лёнчик. Сверху распластанная тётя Надя. Ладони слепо шарят по серому металлу, чёрной косынкой лоб обрисован. Зарёванная Маринка, приклеенная к материному плечу, и отец напротив. Старый-престарый, в одну ночь бороздами перепахано лицо, на коленях кулаки, а суставы белые. На них Ленка и смотрела остановившимся взглядом. И тихий вой на весь дом.
Тянется на кладбище махалля. Молчит, шаркает за грузовиком. Вдоль дороги люди выходят, стоят и тоже молчат. Общие беды.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.