– Остановись. Давай поговорим. Что случилось? Что сказали в департаменте…
Но Рин не успела закончить, кулак Оллибол со всего размаху влетел прямо ей в нос. Раздался хруст, и в глазах заплясали молнии. Рин приземлилась на копчик. Словно спицу вонзили в позвоночник прямо до шеи.
Что-то бахнуло рядом с ней. Джироламо замычал едва слышно, будто его опоили приличной дозой запрещенного в доме милости невизгуна. Оллибол потянула пациента за шиворот, обхватила под мышки и постаралась затащить в коляску, с которой он скатился вниз. Другая бы не справилась на ее месте, но Оллибол была крупнее Джироламо. Она усадила его, привязав ремнем, и покатила к выходу.
Рин поднялась по стеночке, спина Оллибол качалась из стороны в сторону, словно маятник. Рисованный акварелью маятник, который от боли в носу слишком расплылся на фоне кухни.
С Оллибол что-то сделали в том проклятом департаменте, потому что она бы никогда так не поступила. Бежать было больно, а кидаться на спину Оллибол еще больнее, но Рин прыгнула на нее, обхватив руками и ногами.
– Оллибол! Пожалуйста, не надо! Это же я! А это наш Джироламо! Остановись!
Если бы великану докучала букашка, он бы через плечо дотянулся до нее, ухватил большущей ладонью, покрутил, повертел да прихлопнул. Оллибол сделала почти то же самое, стянула Рин с себя и швырнула спиной в закрытую дверь. Теперь Рин валялась на полу, преграждая путь к выходу.
– Мы тебя переедем. Да, Джироламо? Мы ее переедем прямо на твоей коляске, – сквозь зубы цедила Оллибол. – Раз, два, трииииии.
И Оллибол, упершись руками в поручни, побежала прямо на Рин. Джироламо пытался соскользнуть на пол, чтобы остановить коляску, но его держал ремень, а Рин все никак не могла подняться.
Последнее, что бросилось в глаза, – красные туфли, которые Рин забрала для Оллибол, мутные глаза Джироламо и зажатый в его руке фонарик.
Дверь за спиной внезапно исчезла, и Рин вывалилась на порог дома, а Оллибол, взвизгнув, остановилась. Дверь открыл Лью.
– Лью! – Рин и хотелось бы крикнуть, но вместо этого она прошептала его имя.
Лью перепрыгнул через Рин и бросился на Оллибол. Все закончилось быстро. От столкновения Оллибол грузно повалилась на пол.
Рин поднялась с пола, переводя взгляд с Джироламо, с которым, к счастью, все было хорошо, на Лью, который подозрительно вовремя оказался здесь. Лью еще мгновение смотрел прямо на Рин, а потом распался на сотни огненных крошек. Ойгоне.
Пока Рин собственными руками ограничивала свободу Оллибол ремнями для буйных, Лью-ойгоне нашел для Джироламо нейтрализатор. По полу заплясали световые круги-извинения.
– Нет-нет, ты ни в чем не виноват! Очень хорошо, что мы справились с Оллибол… Только что делать, когда она очнется…
Джироламо указал фонариком на дверь процедурной, и Рин поковыляла туда. Она, конечно, хотела покатить и Джироламо, но тот жестом показал, что поедет сам. И ехал он очень криво, будто снова потерял чувство направления. Поганый невизгун, должно быть, посадит мозговую активность, и что с этим теперь делать?
Рин, вытерев тыльной стороной ладони хлынувшую из носа кровь, схватила все, что осветил Джироламо: лед, ватные тампоны и обезболивающее – и развернулась, ожидая дальнейших указаний.
Свет от фонаря упал Рин на руки, а потом пополз к носу.
– Нет-нет, ты не понял. Со мной потом разберемся, сейчас нужно решить проблему с Оллибол.
Но Джироламо цокнул языком и снова осветил руки, а затем и нос Рин.
Спорить – только время терять.
Нужно действовать быстро: приложить лед, вкрутить в ноздрю ватный тампон, сдержав собственный скулеж, потому что истинные интроверты не скулят из-за какого-то там сломанного носа. И все же… это чертовски больно.
– Так лучше? Теперь к Оллибол!
Джироламо снова цокнул языком и резко направил фонарь на обезболивающее. Рин проглотила две таблетки.
– Что делать?
Казалось бы, это Рин должна была решать, что им сейчас делать, и уж никак не ждать распоряжений пациента.
Джироламо посветил на ящик.
– Открыть?
Она поочередно доставала медицинские колбочки и пробирки, подносила Джироламо, но он каждый раз водил фонарем слева направо, отвергая их, пока, наконец, она не наткнулась на бутылек с надписью «специальный флакон».
Свет от фонаря скользнул по полу в сторону кухни.
В кастрюлю Джироламо потребовал залить один литр воды, засыпать в него все содержимое «специального флакона». Рин несколько раз уточнила, действительно ли все нужно израсходовать на Оллибол, но Джироламо так многозначительно вздохнул, что Рин, молча кивнув, высыпала все. А затем он потребовал добавить зубчик чеснока, чайную ложку уксуса и все перемешать.
– Что теперь?
Джироламо осветил кухонные часы.
– Будем ждать?
Фонарик снизу вверх, а потом снова бесчисленные круги.
– Пожалуйста, не извиняйся. Ты ни в чем не виноват. Если бы я не успела, я бы себе не простила.
Рин вытащила турунду, чтобы заменить ее, и повторила.
– Я бы себе не простила… Зачем она тебя забрала? Ты предполагаешь?
Фонарик снизу вверх.
Когда Оллибол зашевелилась и зарычала одновременно, Рин была готова. Она влила ей в рот ложку приготовленной смеси, а за ней еще одну и еще. Оллибол плевалась, рычала и мычала, словно разучилась говорить, долбила ногами по полу, сбивая пятки любимых туфель. Но на седьмой ложке затихла и обмякла. Пару минут она лежала как неживая, а потом открыла глаза и уставилась на Рин, попыталась пошевелиться, осознала, что связана, и… испугалась.
– Что случилось, Рин? Что происходит…
Свет фонаря прыгнул на кастрюлю, а затем на Оллибол. Джироламо требовал продолжать поить ее, а Рин хотелось кинуться к подруге и развязать ее поскорее.
– Оллибол, я все тебе объясню, но ты должна кое-что выпить…
– Который час? Я не буду ничего пить!
– Оллибол, пей, пожалуйста.
Через пять ложек, три из которых она все же сплюнула, похитительница снова завела разговор:
– Отпусти меня. Зачем вы это сделали? – Оллибол покосилась на Джироламо.
И Рин тоже на него обернулась, но Джироламо был непреклонен. Фонарик на кастрюлю и на Оллибол.
– Прости… Тебе нужно еще…
И Рин снова залила в рот несчастной четыре ложки.
– Что у тебя с носом? Туманова мать, что здесь вообще творится?!
Свет от фонаря попал Рин на руки, а затем на ремни Оллибол. Джироламо разрешил, наконец, ее развязать.
Только когда туман за окном впитал в себя розоватые отсветы солнца, Оллибол пришла в себя от свалившегося на нее потока информации.
– Я до сих пор не могу поверить, что он разговаривает фонарем! И как ты могла скрывать? Какая ты после этого друллега?
– Оллибол, не начинай…
Рин была счастлива от того, что подруга вернулась, и счастлива, что теперь ничего не нужно от нее скрывать, а еще у нее не болел больше ни позвоночник, ни нос, потому что Оллибол вылечила их заклинаниями. Но было и то, что омрачало это и без того дикое утро. То, что в департаменте сделали с Оллибол, чтобы выкрасть Джироламо.
– Все как в тумане, Джироламо, – начала Оллибол. – Я бы никогда тебя никому не отдала, но они опутали нас своими мощными заклинаниями… Нас всех собрали в зале, всех, кто работает в домах милости… Много говорили о преобразованиях, о стажировках для инфамов, о трудоустройстве в самом департаменте. А потом одна из этих сплела в воздухе заклинание, и мы увидели тебя. Я не сразу тебя узнала… Сам понимаешь…
Оллибол виновато посмотрела на пациента, а потом посмотрела на Рин.
– Знаешь, Рин, он совсем другой, когда владеет телом и лицом. Такой… живой. И рот не такой косой, как сейчас. И взгляд у него острый, внимательный, немного строгий и немного хитрый. И немного теплый.
– Оллибол, хватит. У него и сейчас все в порядке, – громко сказала Рин и потом одними лишь губами, возмущенно глядя на подругу, дополнила: «Он же все понимает!».
– Да… Это… Так вот. Показали нам тебя и сообщили, что твои родственники тебя потеряли. Спросили, в каком доме милости ты находишься. Я хотела сказать, но подумала, что все это слишком странно, и промолчала. И пока все рассматривали твое здоровое изображение, ну то есть… тебя до того, как ты стал выжженным, я краем глаза уловила мелькнувшую сбоку сеть заклинания. Она вспыхнула на мгновение и исчезла. Нас распустили, но теперь я точно знаю: этим заклинанием они собирались заставить одного из нас привести тебя. Они не знают, где ты… Я не собиралась тебя сдавать, но, когда я шла по улице, что-то начало меняться в моей голове против моей воли. Мысли путались, воспоминания… А дальше все как в тумане… Прости меня, Рин.
– Все в порядке, Оллибол! Ты же не понимала, что делаешь.
– Хорошо, что я не поленилась и докупила в аптечку флакон. Он нейтрализует заклинание на некоторое время…
– В смысле на некоторое время?! – Рин с ужасом перевела взгляд с подруги на Джироламо.
– Вот так, Рин… Возможно, я снова буду пытаться выкрасть его… Чтобы снять с меня заклинание, нужен сильный маг. Они там, в департаменте, сильные… Я не могу распутать сама эту магию.
Какое-то время все трое сидели молча, а потом Джироламо включил фонарик и показал на себя, а затем на дверь.
– Ты хочешь уйти? – удрученно спросила Оллибол.
«Да».
– Это мне нужно срочно уехать отсюда, Джироламо. Я представляю для тебя опасность.
«Нет».
И снова Джироламо осветил себя, а потом дверь.
– Нет, нет и нет, – четко ответила Рин. – Куда ты пойдешь? Ты нигде не сможешь спрятаться… Боже! Это действительно катастрофа! Самая настоящая! Раз, два, три, четыре, – Рин принялась расчесывать грудную клетку, стараясь от подступившей паники не запутаться в числах до десяти.
– Он прав, Рин, – встряла Оллибол, – я буду пытаться его выкрасть, а, если я не смогу, они начнут искать его другими способами… Могут пойти проверки по всем домам милости. Его нужно спрятать. И от них, и от меня.
Джироламо посветил на Рин, а затем на потолок.
– На потолок залезть? – удивилась Оллибол.
Но Рин знала, что нужно делать. Он требовал карты.
Оллибол заварила чай и вплела в него заклинание забвения.
– Я забуду все, что увижу на картах Джироламо, – прошептала Оллибол и выпила кружку залпом.
Место, которое проявилось на одной из карт Джироламо, выглядело презентабельно, но очень мрачно.
– Это не центр, верно? – начала она.
«Нет».
– Севернее?
«Да».
– Рин, на севере Фрайкопа элитные районы…
– Это твой дом, Джироламо?
«Да».
– Но разве там тебя искать не будут?
«Нет». «Нет». «Нет».
– Одна проблема, в доме милости зарегистрировано тринадцать человек. И если пациентов не досчитаются… – Оллибол заелозила на стуле.
Джироламо посветил за окно.
– Ойгоне его заменит. Он в Лью превратился и спас нас… – начала объяснять Рин.
– Рин! Я помню… – сконфузилась Оллибол.
– Значит, сможет превратиться в любого другого пациента. И, Оллибол, мы найдем сильного мага, который снимет с тебя заклинание. А когда проверка закончится, когда заклинание с тебя будет снято, тогда мы сможем вернуться. И все снова будет хо-ро-шо!
Оллибол опустила глаза в стол, и Рин тоже стала рассматривать выглаженную накануне скатерть. Ни одной складочки.
– Когда вы должны выезжать? – наконец спросила Оллибол.
Джироламо долго смотрел в правое плечо Рин.
– Сейчас? – уточнила Рин, заранее понимая, каким будет ответ.
«Да».
Рин ненавидела изменения. И еще один переезд казался ей настоящей катастрофой. Во сколько теперь ей нужно будет вставать, из какого материала покрывала в доме Джироламо, есть ли там хлеборезка или нужно будет нарезать хлеб самой? Рин не против, просто ей хотелось бы знать заранее каждую мелочь. Чтобы хоть немного успокоиться.
– А если они не придут завтра? Те, кто его ищет? Если они будут тянуть? Если вообще вся эта неизвестность растянется на неделю?
– Не знаю, Рин… Не знаю…
– Как же ты справишься со всеми без моей помощи?
– Я всегда справлялась со всеми, помнишь? Им ничего не надо, они же выжженные.
Джироламо постучал основанием фонарика по ручке коляски, обращая внимание Рин и Оллибол.
– Он светит на карту с лестницей, Рин.
– И что это значит?
Оллибол закатила глаза.
– Туманова мать! Друллега, ты просто не от этого мира! Вот что значит никуда не ходить дальше одной единственной улицы. На Фрайкопе лестницы – один из способов передвижения. С тобой говорить бесполезно.
Оллибол присела на корточки напротив Джироламо.
– Если мы вызовем лестницу для людей с ограниченными возможностями – это рискованно?
«Да».
– Тогда как ты хочешь передвигаться по ним?
Джироламо снова посветил на карту: на ней четко прорисовывалась лестница, подвисшая посреди туманного кокона, с синей ковровой дорожкой и двенадцатью ступенями.
– Ты хочешь вызвать обычную лестницу? – засомневалась Оллибол. – Но как ты будешь передвигаться? Ты же не можешь ходить!
Джироламо посветил себе в грудь, а потом на Рин.
– Ты с ума сошел? Ты посмотри на нее! Она тебя не дотащит! В общем, сделаем так, – Оллибол решительно хлопнула в ладоши, – мы оставим Рин здесь, а я тебя провожу до дома и побуду с тобой до тех пор, пока опасность не…
– Оллибол! Ты пытаешься снова его забрать… – ошарашенно пробормотала Рин, цепляясь за ручки коляски.
– Точно… – Оллибол тряхнула головой и снова уставилась на Джироламо, – она же как соломинка. Как она будет тащить тебя?
Джироламо посветил на карту с ойгоне.
– Он поможет?
«Да».
– Тогда ладно.
И снова фонарик заплясал по картам, а Рин с Оллибол наперебой принялись угадывать то, что пытался сообщить Джироламо.
Через час все трое стояли у одного из обрывов неподалеку от дома милости. Точнее стояли только Рин и Оллибол, Джироламо сидел в коляске.
– Если сегодня придет проверка и если сегодня удастся найти сильного мага, завтра же мы вернемся, Оллибол.
Подруга неуклюже пожала плечами:
– Ты все запомнила, друллега? Вы ведете пьяного друга домой. Ты заканчиваешь стажировку в университете на медицинском факультете. Вы познакомились в одном из баров минувшей ночью…
Оллибол резко замолчала, и глаза ее расширились от удивления. В воздухе в трех метрах от Джироламо заплясали оранжевые огоньки. Пульсируя, они разрастались, приближались друг к другу, склеиваясь в тонкие нити сверкающих молний.
И пока Оллибол завороженно наблюдала за превращением ойгоне, Рин вдруг сделалось тоскливо. Ей показалось, что она очень нескоро вновь увидит подругу и очень нескоро сможет вернуться в дом милости, где все так привычно…
– А если эта неопределенность растянется на десять дней… – шепотом обратилась Рин к Оллибол, но та не ответила.
Между тем тонкие нити уже переплелись между собой и образовали контур человека. Теперь все сосредоточилось внутри контура. Огненные точки заплясали в броуновском движении, сталкиваясь и разлетаясь, ударяясь о стенки контура. Вскоре рисованный в воздухе эскиз человека заполнился паутиной дрожащих жилок, меняющих свой цвет в хаотичном порядке от красного до бледно-желтого. Раздался треск, все замерло, и прямо на глазах Оллибол и Рин материализовался молодой человек с копной непослушных волос кирпичного цвета, россыпью веснушек и задорной улыбкой.
– Лью… – прошептали обе.
В шепоте Рин слышалась тоска – ведь все было проще и понятнее, когда в доме был Лью. У него точно хватило бы умений распутать заклинание, наложенное на Оллибол. В шепоте Оллибол та же тоска – ведь даже центр города так не манил ее к себе, когда в доме был Лью. У него точно хватило бы сил…
– Вот как пить дать Лью знал, что бесхозный ойгоне мотается в окрестностях… – медленно проговорила Оллибол, а затем осмотрела Рин с ног до головы, – моя маленькая друллега, ты не бойся ничего. Если что, ты знаешь, что я рядом…
– Ну, во-первых, я ничего не боюсь, Оллибол. А во-вторых, ты заранее не делай выводы и не сердись на Лью. Может, и знал, но ведь у каждого есть свои скелеты в шкафу. К счастью, обо всех моих ты уже знаешь, – сказала Рин и тут же закусила язык.
Не обо всех. Рин не рассказала подруге о том, что над многими фрагментами лежит угроза скорого завоевания. О том, что она встречалась во сне с Джироламо, о том, что будет учиться магии… Рин не привыкла иметь серьезные секреты, тем более Оллибол была ее единственной подругой: а разве что-то принято скрывать от друзей?
Если бы Рин была министром образования, она бы ввела такой предмет, как этика дружбы. Это уберегло бы многих от недопонимания.
Только что рожденный из огней Лью подошел к Джироламо и поднял его с коляски.
– Рин, ты подойди к нему с другой стороны, помогай тащить нашего пьяного, – скомандовала Оллибол.
Оказалось, что Джироламо выше Рин, даже когда его спина не выпрямлялась, сохраняя форму вопросительного знака. Его рука повисла на плече Рин. Одна бы она его никогда не дотащила. К счастью, Лью-ойгоне крепко держал хозяина.
– Лестница прибудет с минуты на минуту, – сказала Оллибол, обгоняя всех троих.
Утро субботы выдалось излишне туманным, и Рин заметила ступени подплывшей из белого морока лестницы, когда та припарковалась возле края обрыва.
На Кальсао все было от дома в пешей доступности: школа, магазин, библиотека. А больше Рин никуда и не ходила. Лишь дважды в год на дни рождения бабушки и дедушки Рин с мамой путешествовали на восток фрагмента прямо внутри запряженной заклинаниями коляски. Путь по воздуху занимал двадцать две минуты, и Рин с удовольствием разглядывала пестрые лоскуты родного фрагмента: просторные луга цвета молодого горошка, усыпанные белыми облаками пасущихся овечек, желтые полосы пшеницы, озера, переливающиеся цветами «где сидит фазан», и покатые черепичные крыши жилых домов. И воздух на Кальсао сладкий и прозрачный, и видимость отличная, и туман вежливый: бережно окутывает фрагмент по окружности и не поднимается выше уровня земли. И надо же было Рин влюбиться в несчастного Ранго и бежать с родного фрагмента прямо в пасть неизвестности, под названием Фрайкоп.
– Не понимаю, Оллибол, как ты могла не рассказать мне об этих лестницах? – удивилась Рин.
– Да я это… еще на них не путешествовала…
– Но ты же откуда-то знала про лестницы.
– Только видела. А так до центра я всегда ходила пешком.
– Но почему ты не рассказывала мне, – не могла успокоиться Рин, остановившись и задерживая Джироламо и Лью-ойгоне.
– Да потому что не хотела показаться тебе слабачкой! Боюсь я летать! – взбеленилась Оллибол. – Довольна?
В самом деле, этикет дружбы стал бы хорошим предметом в школе.
– Прости меня…
Джироламо нетерпеливо цокнул.
– Ну, все, идите! И это… Друллега, я буду ждать вашего возвращения… И мага сильного я сама поищу… У меня денег-то больше. И это меня опутали.
– Какая разница, кого опутали, Оллибол. Мы же друзья. И я буду искать сильного мага.
Подруга усмехнулась и чмокнула Рин в макушку.
– Может, ты напишешь Лью? Скажешь, как без него тяжко.
– Нет. У него теперь своя жизнь. И он на родине. Ну, пока, друллега.
Рин и Лью завели Джироламо на широкую ступень лестницы. Что-то заскрипело под ногами, зашумело, и лестница плавно отошла от края фрагмента. Рин все еще смотрела, как расплывается в тумане силуэт Оллибол.
Подъем в доме милости только через три часа… Оллибол успеет приготовить завтрак. Вот только знает ли она, что сегодня по плану тосты с сыром? Сможет ли она не спалить их? По субботам Рин готовила пациентам какао. Заглянет ли Оллибол в оставленный для нее список или улетит в своих мыслях далеко и заварит какой-нибудь абсолютно не субботний чай? Да как вообще все они проживут без Рин и заведенных в доме порядков?!
И совсем скоро Оллибол забудет о том, куда именно направились Рин и Джироламо. Будет только помнить, что они ушли.
Фонарик в руке Джироламо, свисающей с плеча Рин, зажегся и пополз вверх по ступеням. Лью потянул Джироламо на ступень выше, и Рин в точности отзеркалила Лью, обхватив Джироламо за запястье и поддерживая его со спины.
Двенадцать ступеней наверх. И вот они уже стояли посреди белой мглы на медленно плывущей лестнице.
– Она приведет нас к твоему дому?
«Нет».
– К следующей лестнице?
«Да».
Снова под ногами что-то заскрипело, и лестница состыковалась с широкой платформой, подвешенной над неизвестностью. Человек у края площадки ожидал лестницу, и, когда все трое сошли со ступени, он, пошатываясь, занял первую ступень и скрылся в тумане.
– А этот человек хорошо провел ночь пятницы, – хмыкнула Рин.
Она, конечно, не осуждала людей, ведь, как известно, чужие жизни так туманны, однако приличные люди не шатаются в пять утра в субботу на стыковочных платформах. Если, конечно, не идут по важному делу, вроде бегства от департамента социальной помощи, желающего выкрасть больного из дома милости. Это вполне себе достойный повод оказаться ни свет ни заря там, где сейчас оказалась Рин.
Оранжевый луч фонаря скользнул налево, где в ожидании подвисла следующая пустующая лестница.
– А Лью не разговаривает, да? – шепотом уточнила Рин.
«Нет».
Значит, беседы с незнакомцами, если такие и предстоят, лягут на ее плечи. А Рин ненавидела разговаривать с незнакомцами. Уж лучше бы весь вес Джироламо оказался на ее плечах, чем груз необходимости вести беседы. При всем этом беседы, в которых непременно и «во-первых», и «во-вторых» всегда будут ложью.
Сорок четыре шага по платформе, лестница с пятью ступенями на спуск. Новая платформа и тридцать шесть шагов, у правого края новая лестница и семнадцать (Боже!) ступеней наверх, новая платформа. До лестницы с синей ковровой дорожкой, которую Рин видела на карте Джироламо, они преодолели еще шесть платформ и в сумме сто четыре ступени.
Джироламо цокнул.
– Это последняя, да?
«Да».
– Что мне сказать твоим родственникам?
«Нет».
– Что нет? Молчать?
«Нет».
– Родственников нет?
«Да».
– То есть дом пуст?
«Да».
Рин с облегчением выдохнула. Что может быть лучше, чем пустой дом и отпавшая необходимость лишних объяснений?
Лью и Рин шли по хрустящему под ногами гравию, а Джироламо, потеряв все силы, еле перебирал ногами. Нужно будет вытряхнуть из его ботинок все эти камешки.
Высокий забор, украшенный витыми вензелями, буквально вопил: «Тебе здесь не рады, ты не достоин того, чтобы ступить на эту землю, беги!» Острые агрессивные пики были направлены в мутное небо, а пространство меж прутьями занято мерцающей паутиной защитного заклинания. Возле высокой резной калитки табличка с золотыми буквами: «Добро пожаловать в летнюю резиденцию Тсерингеров».
– Кто идеееет? – проскрипела голова одной из горгулий, обезобразившей (а по мнению Тсерингеров, видимо, украшавшей) калитку.
Рин не сразу поняла, что ответить здесь может только она. Джироламо пришлось цокнуть языком, чтобы она, наконец, сообразила.
– Джироламо… Тсерингер, – громко произнесла Рин, а потом шепотом обратилась к пациенту. – Правильно, это же твоя фамилия?
Джироламо не пришлось отвечать: в беседу снова вступила ожившая статуя.
– Добро пожаловать, сын хозяйки. Не видела тебя уже три года. В доме никого, и давно не топили. Не простудись.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.