И. о. начальника ИВС майору милиции Барсукову О. А. от задержанного по ст. 122 УПК Ямщикова Л. В.
Заявление
Прошу содержать меня в отдельной камере, так как в общей камере я не могу находиться в связи со сложившимися жизненными обстоятельствами.
В моей просьбе прошу не отказать.
Подпись.Дата
Ямщиков «заезжал» на подвал в бытность майора уже раза два.
В этот раз, находясь под подпиской «за хорошее оперативное поведение», совершил новую кражу, и опера, устав отмазывать его от следователей, закрыли своего тайного помощника в подвал.
Он по зековским меркам являлся «шкворным», и сидеть в общей камере для него было тяжко. Приходилось изо дня в день таскать бачок с отходами (парашу), выполнять черновую работу. Да и по своему положению ему строго запрещалось подходить к общаку, т. е. к столу в камере. Ел он в углу на корточках, не имел права брать сам вещи и продукты, имел свою ложку и кружку с чашкой, которые после приема пищи стояли под шконарем (лежаком).
Беды Лёни начались лет десять назад, когда он с группой подвыпивших друзей изнасиловал за клубом малолетку.
Таких преступлений случается тысячи, но Ямщиков не учел коварность ранее судимого отца потерпевшей.
После объявления приговора Лёньку с его подельниками закрыли в камеру, которая находилась в подвальном помещении здания районного суда.
Конвой беспечно в ожидании транспорта скучал в коридоре: на окнах в судебной камере надежные решетки, да и окно было на уровне с землей, и в него могла пролезть только кошка. Но раз могла пролезть кошка, то туда как раз вошел шланг от ассенизаторской машины, на которой приехал отец потерпевшей.
– Братва! – крикнул он в решетку окошка.
– Говори! – раздалось из камеры.
– Грев надо?
– Давай! Тусуй!
– Держите сидоры на букву «П»!
С этими словами представитель самосуда быстро подсоединил гофрированный шланг «говновозки» к бочке и спустил содержимое ГАЗ-52 в камеру. В итоге трое осужденных оказались по пояс в дерьме.
– Дерьмом пахнет! – сонно проговорил один из конвоиров, охранявших осужденных.
– Тебя не было, не пахло! – ответил ему сослуживец.
Но поссориться они не успели, т. к. пришлось спасаться бегством от разливающейся по коридору подвала вонючей жидкости.
Отцу малолетки дали пятнадцать суток за мелкое хулиганство, а Ямщиков и его два подельника из «порядочных» арестантов превратились в изгоев общества – шкварных.
Хоть и трудно было привыкать к новому «положению», но ничего не попишешь. Бывшие друзья по тюрьмам и воле махом отвернулись от сотоварища по несчастью, и Ямщикову ничего не оставалось, как собрать пожитки и «выломиться» из «порядочной хаты».
Теперь его могло принять только общество беженцев, таких же опущенных, как и он.
Барсуков вызвал Ямщиков на беседу.
Когда «беженец» вошел, у кума защемило сердце.
Грязный, в пиджаке на голое тело, в затасканном трико и в резиновых сапогах на босу ногу, Лёня был похож на окруженца.
– Короче, – объявил ему кум, – пойдешь в пятую.
– А там кто сидит?
– Такие же, как и ты, но если узнаю, что стал борзеть, закину в общую!
– Начальник! Да я мухи не обижу, – начал было Ямщиков, но майор перебил его:
– И смотри там, что почем, сразу маякни, понял?
– Базар тебе нужен! Как отцу родному все по полочкам!
– Давай, двигай в хату, если что интересного вынюхаешь, напишешь заявление на больничку. Заявы-то я прохлапываю, – сказал напоследок майор и, вызвав постового, отправил своего «младшего сотрудника» зарабатывать на баул к этапу.
Через несколько дней Ямщиков рассекал по хате в новом джинсовом костюме, кроссовках и белых носках.
Он был блатным среди беженцев и, заняв свое положение, первым делом раздел сокамерников.
У Леонида также появился чай и сигареты, которые ему выделил майор Барсуков по случаю написания явки с повинной одним из его сокамерников.
С каждым днем баул Ямщикова все больше и больше становился похож на попу слона.
За три месяца пребывания «на подвале» Ямщиков «накусал» рожу, набил баул и помог Барсукову выявить несколько преступлений, совершенных сокамерниками.
Вообще-то положено в ИВС держать арестованных не более 10 суток. Но в связи с удаленностью ОВД от Тюмени, вечными проблемами со следствием, местами в спецвагонах люди «парились» по шесть и более месяцев.
Да и как отправить на этап такого помощника?
Вначале Ямщиков вкрадчиво расспрашивал сокамерников, кто что знает, но в конце срока пребывания он уже тряс за грудки новенького и хрипло кричал на всю камеру: «Колись, сука, а то нам кислород перекроют!!!»
Майор, смотря со стороны на действия своего внештатного помощника, говорил другим операм с иронией в голосе: «В России пресс-хат нет!»
Пришло время, и, убывая на этап, отъевшийся Ямщиков, еле таща свой баул, крикнул на прощание: «Анатолич, если что, не сердись!»
Барсуков с иронией взглянул на караульного пса Алого, который, вновь спрятавшись под автозак, грыз только что отобранную у вахтовиков курицу.
Улыбнулся. Помахал Ямщикову ручкой и, проводив столыпин, уехал в ИВС.
Через день ему позвонили из прокуратуры и велели зайти к заместителю прокурора.
Олег, идя в прокуратуру, перебрал в памяти все свои грехи, и не найдя ничего, отчего бы не мог отмазаться, он с легким сердцем вошел в кабинет заместителя прокурора города.
Надменно посмотрев на Барсукова, как смотрели немцы в Бухенвальде на узников, заместитель прокурора пригласил сесть и начал рассказывать страшную сказку о том, что за свою бытность пересадил множество ментов и от тюрьмы может спасти только чистосердечное признание.
«Поучи бабушку в бутылочку пописать!» – подумал про себя Барсуков и мило улыбнулся.
Улыбку опера прокурорский работник расценил как недоверие к своим словам, принявшись еще убедительней доказывать, что чистосердечное признание лучший вариант в сложившемся положении.
Барсуков, слушая белиберду, которую нес прокуренок, перебирал в памяти случаи из жизни, за которые могли бы его «пытать» прокурорские работники.
Вскоре у зам. прокурора кончился словарный запас, и тот предложил:
– Я даю вам, Барсуков, чистый лист бумаги, и вы мне подробно опишите свою преступную деятельность в ИВС!
– А ранее совершенные мной преступления тоже описывать? – спросил тихо Барсуков.
– Конечно! Конечно! – затараторил зам. – Пишите, если не хотите из моего кабинета сразу попасть в камеру!
– Если я все напишу, в камеру с телевизором посадите? – слезно проконючил Олег. – Не могу я без «Приходи сказка» засыпать, привычка детдомовская.
– Пишите, а потом посмотрим, – важно произнес истребитель продажных ментов, не заметив черного юмора.
Барсуков, присев за стол, грызя ногти и надсадно пыхтя, принялся сочинять чистосердечное признание.
– Пишите! Пишите! – похвалил его прокуренок и довольный удачей поскакал к прокурору похвастаться, что так легко расколол Барсукова.
Майор милиции, окончив писать, попросил конверт, пояснив вернувшемуся удивленному заму, что желает в запечатанном виде отдать явку с повинной лично самому прокурору города.
Кум ИВС заклеил конверт, отдал его зам. прокурора и попросился покурить на улице, клятвенно пообещав, что не скроется от суда и следствия.
Через минуту он уже сидел на лавочке подле здания прокуратуры и курил сигарету, раздумывая о том, какое по счету чистосердечное признание он сделал за годы службы.
Довольный зам принес конверт в кабинет прокурора и, вручив его своему боссу, присел в сторонке с довольным видом. Со стороны он был похож на ребенка, которому наконец-то разъяснили, чем отличаются девочки от мальчиков.
Прокурор достал листок и начал читать.
Прокурору города и района от заместителя начальника ИВС ОВД
майора милиции Барсукова О. А.
ЯВКА С ПОВИННОЙ
Я, заместитель начальника ИВС по оперативно-режимной работе майор милиции Барсуков О. А., добровольно и без принуждения хочу дать явку с повинной о своих преступлениях, совершенных мною в разное время на территории Российской Федерации и странах СНГ.
Хочу отметить, что на дачу явки с повинной меня подтолкнула человечность и бескорыстность Вашего заместителя. Прошу в дальнейшем представить этого умудренного опытом сотрудника в расшифровке преступников в погонах к правительственной награде.
Со ст. 51 Конституции Российской Федерации ознакомлен, но ради будущего нашей Родины с радостью даю против себя показания!
1. Первую кражу я совершил в четырехлетнем возрасте, когда, игнорируя доверие мамы, тайно похитил из буфета 200 (двести) грамм шоколадных конфет «Мишка на севере». С сожалением поясняю, что вещественные доказательства (кал и фантики) бесследно утеряны.
2. В десятилетнем возрасте я был задержан добровольной народной дружиной за то, что бросался в памятник Павлику Морозову еловыми шишками, этот факт при поступлении в милицию я сознательно скрыл.
3. Также я сообщаю, что конвойный пес Алый, состоящий на довольствии в ИВС, систематически совершает открытые хищения продуктов питания на перроне при отправке этапов. Последний раз он открыто похитил копченую курицу у башкирской вахты и съел ее под автозаком.
Его деяния формально попадают под действия ст. 161 УК РФ, но так как на момент совершения преступления субъект не достиг четырнадцатилетнего возраста, в возбуждении уголовного дела было отказано. Действия конвойного пса Алого были рассмотрены на комсомольском собрании ИВС, но выводов для себя Алый не сделал и продолжает позорить высокое звание милицейской собаки.
Написано собственноручно, без черновика. Я надеюсь, суд учтет мое чистосердечное признание и вынесет мне не сильно суровый приговор.
Р. S. Зам. прокурора обещал мне камеру с южной стороны и с телевизором. Прошу сдержать свое честное прокурорское слово.
Майор милиции Барсуков
Заместитель прокурора жадно ловил взгляд своего начальника.
– Ну-ка, зови сюда этого писаку! – раздраженно рявкнул прокурор.
Зам пошел искать Барсукова, которого нашел сидящим с секретаршами в канцелярии и мирно – может быть, последний раз в жизни – пьющим кофе в здании прокуратуры.
– Товарищ майор! Вы что, сильно умный? Думаете, мы не знаем вашей преступной связи с арестованными? Или вы считаете нас за полных идиотов? – закричал прокурор, когда Барсуков появился в его кабинете. – Вы не понимаете всю тяжесть улик! Мы можем просто, не разговаривая с тобой, закрыть в камеру, но не хотим этого, – продолжал прокурор, незаметно для себя перейдя на ты.
– Закрывайте! В тюрьме тоже люди сидят! Хоть в шахматы играть научусь, давно мечтаю, а время нет, – усмехнулся кум ИВС.
– Да! Да! Закроем! – зазвенел, как у Левитана, голос прокурора.
– Закроете, то закроете, ваше право. А не бздите, что я вытащу себе кишки и размотаю по всей камере? А на стенах кровью напишу ваши фамилии! – проговорил майор таким грозным голосом, что заместителю прокурора стало не по себе. – Объясните, что вы от меня хотите-то?
– Вам что, мой зам неясно объяснил? – переходя на вы, проговорил прокурор.
– Он мне не объяснял, а предложил написать явку с повинной, и я, как добропорядочный гражданин, написал все, что посчитал нужным! – скромно, глядя в пол, проговорил Барсуков.
Прокурор посмотрел на зама как на идиота.
Зам покраснел как красна девица, которой на первое свидание вместо мороженого жених принес пачку презервативов.
– Читайте! Тут, Барсуков, много чего написано! – с этими словами прокурор протянул майору лист бумаги.
Писал Ямщиков. Писал, как кричал.
Не просто кричал, а орал о произволе руководства ИВС.
Сообщал о Барсукове, который неоднократно приносил ему водку за деньги, о старшине, который шарится в каптерке по сумкам. И, наконец, о том, что у него пропала норковая шапка и куртка «Пума».
И он, Ямщиков, уверен в том, что Барсуков присвоил его вещи и тем самым совершил должностное преступление.
Прочитав всю белиберду, написанную Леней, кум положил листок на край стола и молча стал ждать, что скажет прокурор.
Прокурор снял очки и посмотрел на Барсукова близорукими уставшими глазами.
– Ты понимаешь, что тебе грозит, если на самом деле это окажется правдой? – спросил прокурор майора, переходя на ты.
– А если это неправда, что грозит Ямщикову? – наивно поинтересовался Олег.
– Ямщиков находится под арестом и этим уже наказан, – начал было прокурор.
– Завтра он на вас напишет, что вы с одной тарелки с ним ели! А он-с, между прочим-с, полусидор, – перебил его Барсуков, которого начинала раздражать эта процедура.
– Я обязан проверять каждый сигнал о беззаконии в городе, – произнес Папа Города.
– Согласно протоколу обыска Ямщиков заехал на подвал в резиновых сапогах на босу ногу. Откуда у этого пинча появилась норковая шапка и куртка, я не знаю, – устало проговорил майор и отвернулся к окну.
Прокурор нервно ходил по кабинету, а за ним, как Пятачок за Винни-Пухом, семенил заместитель.
– Последнее время вы и вообще вся уголовка преступления перестали по ИВС раскрывать. Вот и по убийствам тяжко идет. Четырнадцать совершено, а восемь из них только раскрыты. Пятьдесят семь и четырнадцать процентов раскрываемости, куда это годится? – посетовал прокурор, глядя на листок, лежащий на рабочем столе.
– Да! Да! – будто подтверждая слова своего босса, пискнул заместитель.
– Я, не вставая со стула, вам процент до шестидесяти четырех подниму, просто вашему заму нужно с башкой дружить, а не за ментами подсматривать, – буркнул Барсуков.
– Что вы городите? Как можно это сделать? Что в прокуратуре глупее вас люди сидят? – возмутился оскорбленный зам.
– Ну и не умнее меня это точно, если вы мимо раскрытых убийств проходите и их не видите! – огрызнулся Олег.
– Поясни, – попросил прокурор, внезапно заинтересовавшись бредовой идеей Барсукова.
– У меня в ИВС сидит Топорков по сто одиннадцатой третьей, мамашу свою по пьянке из окна выкинул вместе с рамами.
– Ну и что?
– А то, что он, когда кидал, орал на всю округу: «Убью, сука!» – и все соседи слышали.
– Но не убил же.
– Да, маманя задницей на газон приземлилась, но этаж-то третий, – улыбнулся майор.
– И что ты предлагаешь?
– Возбудить сто пятую через тридцатку, – ехидно предложил прокурору Барсуков.
– Что это даст? – спросил Папа Города, начиная понимать, куда клонит опер.
– А то, что по двадцать второй форме сто пятая пойдет как раскрытая, а тридцатка выпадает. И поэтому получается, что раскрыто у нас не восемь, а девять убийств. Восток и статистика дело тонкое! – еще раз улыбнувшись, закончил мысль Барсуков.
– И как это шельмовство понимать? – вставил свою реплику заместитель.
Барсуков посмотрел на зама и, тяжело вздохнув, про себя подумал: «Учить тебя, учить, потихоньку вынимать, тогда будешь понимать!» – а вслух произнес:
– Вся страна шельмует! А мы что, рыжие?
– Ты где этому научился? – удивился прокурор, сообразив, что предложил кум ИВС.
– В университете миллионов, – пошутил майор.
– Напиши все по поводу Ямщиков и иди, – задумчиво проговорил хозяин кабинета, увлекшись усвоением предложения оперативника.
Барсуков встал и вышел из кабинета.
Через пять минут майор положит листочек с девятью словами на стол смазливой секретарше: «По поводу заявления Ямщикова пояснить ничего не могу!» – и, заглядывая ей в вырез платья на груди, тихо на ухо, как Ромео Джульетте, пропоет:
– Ямщик, не гони лошадей!
«Дурак! – подумает секретарша, глядя ему вослед. – Лучше бы попросил, я ведь давно согласна!»
Майор вернулся из прокуратуры веселый и жизнерадостный.
Весь день он ходил по кабинетам оперов, в очередной раз рассказывая о том, что в детстве кидался в памятник Павлика Морозова.
– Вот скотина неблагодарная! – возмутился Юрка, прочитав копию текста жалобы, которую прокурор подарил Барсукову. – Я же ему, гниде, последний чай и сахар из дома перетаскал, – добавил он.
– Сколько зека не корми, все равно у бегемота член толще, – уверенно произнес старшина.
Барсуков подмигнул сослуживцам и назидательно продекламировал:
– Не верь клятве алкоголика! Слезам проститутки! И улыбке прокурора!
– Анатолич, а ты про варежки слышал? – спросил Юрка.
– Про какие еще варежки? – насторожился Олег.
– Анекдот, елки-моталки!
– Давай, трави, – успокоившись, предложил кум.
Юрик, немножко подумав, начал рассказывать анекдот про варежки:
– В общем, сидит опер в ИВС, письма зековские прохлапывает, – начал повествование командир отделения. – Читает, а на конверте написано: «Дедушке Морозу от Малолетки Сидорова». Мент вскрыл письмо.
Приветствую тебя, Дедушка Мороз!
Отписывает тебе Малолетка Сидоров из седьмой хаты.
Тусую тебе малек, так как знаю со слов нашего положенца, что ты в натуре порядочный и не оставишь без внимания мою просьбу.
Помощи мне более ждать не от кого, а в четверг отправляют голым на этап.
Дед, не будь фуфлыжником, загони по возможности к этапу:
1. Фуфайку. 2.Валенки. З.Варежки. 4. Ну и сладкого с чаем.
С уважением жму пять!
Всем достойным, кто рядом, по приветику!
Сидоров,7-я х.
Прочитал кум письмо и задумался.
Дай-ка, думает, сделаю хоть одно доброе дело для арестантов.
Пошел он на базар, купил чаю, сахара. У старшины отдела выпросил фуфайку. На последние деньги купил пару маленьких валенок. А вот на варежки денег не хватило. «И так нормально», – подумал опер.
Зашил все приобретенное в наволочку и подписал: «Малолетке Сидорову от Дедушки Мороза, 7-я х.».
Проходит неделя, опять кум прохлапывает письма.
Снова письмо. «Дедушке Морозу от Малолетки Сидорова».
Мент открывает и читает.
Дедушка Мороз, с братским приветом к тебе
Сидоров из седьмой хаты!
Дачку твою получил, за проявленное внимание огромная тебе благодарность. Все, что ты мне загнал, дошло в целости.
Фуфан в самый раз! Валенки вообще ништяк! А вот варежки, по ходу дела, мент крысанул!..
– Почти так же, как с Ямщиковым, – проговорил старшина.
Майор, спохватившись, неожиданно воскликнул:
– Ё-моё! Мне же письмо пришло!
– От Дедушки Мороза?
– Нет. От девушки из Базоя! – улыбнулся Олег, рассматривая конверт.
И, распечатав, Барсуков увлекся чтением письма из далекого ИТК от Мухиной Иринки, осужденной два месяца назад.
Здравствуй, Анатольевич!
Вот и доехала я до лагеря. Не могла дождаться, когда из Тюмени вывезут, а теперь жалею, что так стремилась вырваться из СИЗО в колонию. Все здесь вокруг чужие, лишний раз ни к кому не подойдешь. С работой тяжело, все теплые места заняты. Есть, правда, работа на полях, но меня пока не выводят. Встретила в зоне Ольгу Рибкалкину (раньше по воле вместе вмазывались). Посидели, попили чайку.
А после, когда чай и сахар мои кончились, она предложила сдать кой-какие мои вещи. В итоге осталась я в одних тапочках, а Ольга сразу отморозилась и больше ко мне в отряд не заходит. Так мне, дуре, и надо. Ведь знала ее по воле, а все равно купилась…
Буду краткой. Ты ведь знаешь, что обратиться кроме тебя не к кому.
Поэтому прошу тебя: вышли мне маленькую бандерольку с куревом и чаем. Освобожусь, рассчитаюсь…
Майор, сложив конверт пополам, положил его в карман рубашки.
– Что, подогреть просит? – догадался Юрка.
– Ладно, не обеднею! – не отвечая на вопрос, проговорил Барсуков, выходя из кабинета.
Юрик приперся на работу с небольшим опозданием (примерно часа на два). Барсуков сидел в кабинете и травил очередную байку про армейские годы. В кабинете находился следователь прокуратуры Игорь Анваров и адвокат. Они пришли в ИВС предъявлять обвинение арестованному Топоркову по ст. 30–105 УК РФ, но, забывшись, слушали майора.
– Когда я служил в г. Новый Узень, – услышал Юрик болтовню Барсука, – к нам на проверку с Алма-Аты приехал полковник по политической части.
Бродя по территории узеньского батальона, полковник умирал от сорокоградусной жары и скуки. Весь личный состав батальона днем нес службу, поэтому в батальоне осталось минимальное количество солдат, да и те где-то «шкерились» от высокого гостя, – рассказывал кум, крутясь на стуле. – Полковник, выискивая недостатки, прошел в казарменное помещение роты старшего лейтенанта Сашки Мусинского. Осмотрел три боевых листка, стенную газету, подшивку газет в ленкомнате, но недостатков так и не выявил.
Командир роты, заранее зная о приезде проверяющего, подготовился основательно. Взял в городской библиотеке подшивки газет и, освободив двоих солдат от несения службы, добился появления трех боевых листков.
Проверяющий уже собирался выходить из казармы, но вдруг остановился как вкопанный.
Из ротного умывальника доносились звуки ударов и крик.
– Я тебя кончу козел!
«Шлеп! Шлеп!»
– Я тебя отучу пить!
«Шлеп! Шлеп!»
– Тебя куда послали? За почтой или за водкой?
«Бац! Бац!»
– Сука! Если этот козел с Алма-Аты тебя спалит, я тебя изнасилую!
«Бац! Шлеп! Бац!..»
«Козел из Алма-Аты» вбежал в помещение умывальника и увидел ужасную картину.
Солдат стоял с разбитой рожей, на полу валялись почтовые конверты и газеты. А перед пьяным «почтальоном» стоял Мусинский.
– Мусинский, прекратите! – захлебываясь от негодования, крикнул полковник.
Политработник, осмотрев опухший нос солдата, приказал:
– Солдат, спать! Мусинский, в канцелярию!
Солдат, мирно причмокивая опухшими губами, похрапывал в спальном помещении, а командира роты в течение четырех часов воспитывал полковник.
– Вам доверили судьбы солдат! – кричал на него проверяющий.
– Это не солдат! А говно! – огрызался Мусинский.
– Это вы дерьмо! – брызгая ему в лицо слюной, орал полкан.
– Он третий раз за месяц допускает пьянку, – оправдывался ротный, вытирая рукавом кителя рожу от слюны полковника.
– Вы не умеете работать с людьми! Они пьют потому, что вы идиоты!
– Научите, – утираясь другим рукавом, огрызнулся Мусинский.
– Я вам покажу, как надо работать! – торжественно пообещал проверяющий и выгнал Мусинского из канцелярии.
Спящего солдата подняли, и с распухшим носом он предстал передумудренным жизненным опытом полковником.
– Садись, сынок, – ласково проговорил политработник.
– Спасибо, – ответил, лупая глазками, удивленный солдат.
До этого случая никто так ласково с ним не обращался, никто ни разу за два года службы не предложил присесть на стул в канцелярии.
Обычно после нарушения воинской дисциплины он, получив по соплям в умывальнике, вновь шел нарушать устав.
– Как тебя звать, сынок?
– Вася! – чувствуя, что его не будут бить, весело заявил солдат.
– Вася, почему ты напился? – спросил еще ласковей политработник.
– Не знаю, – произнес, мило улыбаясь, Вася.
– Ты понимаешь, что своим поведением позоришь коллектив?
– Понимаю, – еле слышно признался солдат, опустив голову.
– Вот видишь. Понимаешь. А командир твоей роты сказал, что ты не солдат, а говно! – произнес с волнением в голосе полковник.
У Васи повлажнели глаза, он уже почти полюбил всем сердцем этого седого, умного человека в погонах!
– Сынок! – обратился к нему политработник и завел многочасовую речь о вреде алкоголя, о службе в войсках, о боевом содружестве.
Проверяющий также осветил вопрос о блоке НАТО и ЦРУ, которые так и стремятся подорвать авторитет Красной армии.
А солдат Вася, плача, кивал и кивал головой.
В тот вечер полковник долго не мог уснуть: в ушах у него гремел гимн Советского Союза, в дремоте ему грезился перевоспитанный солдат, стоящий с партийным билетом в руках и поющий интернационал.
Утром же, когда перевоспитанный солдат Вася пошел в город за почтой, полковник лично проводил его до КПП и, пожав руку исправленному солдату, поспешил в роту брать объяснение с Мусинского.
Мусинский сидел под портретом немецкого коммуниста напротив полковника и писал объяснение. Настроение у него было отвратительное.
Карл Маркс со стены гордо наблюдал за притихшим командиром роты.
Неожиданно гнетущую тишину нарушил звонок телефона.
Полковник взял трубку и долго слушал абонента.
Звонили из дежурной части местного райотдела милиции.
Дежурный по РОВД сообщал, что в районе почтамта ими задержан солдат в состоянии алкогольного опьянения, который оказал сопротивление дежурному наряду ППС и кричит сейчас из «клетки», что у него есть друг полковник, который всех уволит.
Еще через час в канцелярию ввели под руки пьяного Васю.
– Товарищ полковник, я вас люблю, – с порога, рыдая, признался он, пытаясь не уронить стулья, подойти и обнять своего старшего товарища.
Политработник в порыве отцовских чувств поднялся из-за стола и, подойдя к нему, врезал Васе со всей силы в подбородок.
Солдатообразное животное с грохотом рухнуло на пол.
– Товарищ полковник?! Вы ударили солдата! – крикнул ехидно Мусинский.
– Он не солдат! А говно! – произнес полковник и, переступив через распластанное Васькино тело, вышел из канцелярии.
Юрик, дослушав майора, громко рассмеялся, ему понравилась байка Барсукова.
Олег внимательно посмотрел на Юркины губы и спросил:
– Ты что, варенье из черники хавал?
– Хуже, – отмахнулся Юрчик и, улыбнувшись, подошел к зеркалу, осмотрев свои зеленоватые губы.
– А где старшина? – спросил майор, наливая чай.
– Он рожу не может отмыть, – пояснил Юрчик.
– Вы что вдвоем делали, клоуны? – смеясь, спросил Анатолич.
– Зеленки со старшиной нечаянно хапнули, – сознался Юрка.
– Да ну?
– Говорю же, нечаянно!
– Где вы ее нашли?
– В Зинином кабинете.
И Юрка, морщась, кратко изложил суть дела.
Вчера вечером он и старшина остались после работы.
Распив бутылку водки, оба решили, что этого мало. Денег не было. Старшина вспомнил, что где-то в кабинете у Зины должен был стоять спирт.
Прошли туда. Свет включать не стали с целью конспирации (кабинет начальника РОВД, в окне которого горел свет, был напротив).
Старшина, пошарив в темноте, достал какой-то пузырек и, понюхав, произнес: «Он!»
Ждать долго не стали – первым выпил Юрка, запив принесенной минералкой.
После старшина слил остатки в кружку и допил одним глотком содержимое. Довольные, они вышли в камерный блок, где их встретил дружный хохот постовых. Рты у обоих были перепачканы в зеленке.
В темноте пьяный старшина перепутал бутылочки.
И вот сегодня Юрка сидел с зелеными губами, а старшина скоблил дома хозяйственным мылом губы и подбородок.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.