Я к ней – в подол лицом:
плачу… Она: "Держись,
трусом и подлецом
был он с тобой всю жизнь!"
Гладит по волосам,
вместе со мной ревёт:
"Может быть, он и сам
душу вот так же рвёт?
Может, и он – вот так –
тоже кому не люб,
плача, грызёт кулак –
боль загоняя в глубь?
Может, вот так же в ночь
пьяно летит к друзьям?
Но от любви помочь
вылечиться нельзя…
Два никому не нужных человека
сошлись, как на дуэли: каждый шаг
отмерен хладнокровно… Четверть века
уж прожили совместно. Как же так?
Им всё казалось: жизнь вот-вот начнётся –
ещё лишь сверхусилие одно,
а оглянулись – камнем вниз несётся,
и тянет всех с собою заодно.
Соратниками рядом прошагали –
плечом к плечу (как будто жизнь – борьба)
все долгих четверть века, но не стали
счастливыми (взыхая – не судьба)…
А их судьба ждала за поворотом –
счастливая, подпрыгивая, но
героев убедили доброхоты,
что в жизни не бывает, как в кино.
Два дурака, поверившие оба,
что ждать напрасно нечего любви,
сошлись как в сказке – сразу и до гроба,
а ведь могли бы…
Только…
C'est La Vie…
В стекло настырно барабанит дождь –
явилась, как всегда – внезапно, осень,
вот так всегда: ты день перелистнёшь,
а кто-то годы жизни в урну бросит.
И мы опять грустим, ведь холода
и ветер – не за шиворот, под сердце,
роман курортный был не навсегда –
мы знали, но не верили. Согреться
хотелось друг о друга, отпустив
узды всегда натянутых приличий…
Разъехались, последними "Прости…"
не наградив – лишь взглядом безразличным.
И кто из нас тут прав, а кто не прав –
пусть скажет тот, кто достоверно знает
пароли-явки-адрес переправ,
где не коней нам – жизни поменяют…
Радостью перемен
не разогреты взгляды:
что-то всегда взамен
счастью отдать нам надо,
но не разжать никак –
крепко сжимают пальцы
худенькое в кулак,
только – своё. Расстаться
с нынешним – нету сил,
даже в обмен на чудо,
ты меня попросил –
верить, но я – не буду:
верила, как себе –
годы, века и жизни,
наперекор судьбе
не совершала тризну,
умерших чувств не жгла,
сердце не хоронила,
просто тобой – жила.
Я любила.
У вас сейчас "всего лишь" минус тридцать,
а мне б ещё неделю – летний зной,
ведь хочется напиться и забыться,
когда гуляет ветер ледяной
по крышам, по деревьям, по прохожим,
и осени промозглая капель,
дырявя туч свинец, скользит по коже,
морозя наши души и постель…
"Какая ж ты хорошенькая!!!" – пишет,
и я после "Спасибо" ставлю смайл:
на старом фото сердце счастьем дышит
(не аритмия, доктор, там – фристайл),
там двадцать дней – тепла, покоя, моря,
и три недели сладостных ночей,
когда от счастья слёзы – не от горя,
я не твоей была тогда – ничьей,
и на губах игривая свобода,
и в глубине зрачков порочных – страсть,
которую ты жаждал год от года,
но так и не осмелился украсть.
Я медленно на том огне сгорала –
сама себе чужая, не своя,
натягивая смайлик, как забрало:
"Спасибо, эта девушка – не я"…
Музыки фон – в уши,
и бегунок – вправо,
чтоб не кричать – слушать.
Оба с тобой – правы.
И на замков восемь
заперта дверь в душу,
жизни уже – осень,
а я ещё – трушу
просто в глаза – прямо:
как без меня – горько?
Оба с тобой – правы.
Счастья вот нет только.
Мне без тебя – вольно
[след от цепей – прячет],
только дышать больно,
я – по чуть-чуть…
[Плачет]
Я умею быть сильной и не пасовать
перед трудностями, никогда не сдаваться;
никому ни в душу, и ни в кровать –
не лезть, не учить морали, не читать нотаций,
прощать близких, ставших дальними,
и друзей бывших (воевать с ними что ли?),
отпускать всех на любые расстояния
(добрый Бог наградил нас свободой воли,
каждого); перед врагом прошлым,
если пришёл – отворить двери,
быть готовой к плохому, но ждать – хорошего,
раскаявшегося – простить.
Просто так.
Верить.
Но раз за разом – почему-то ножи в спину,
липкий солёный ручей по ногам – в землю,
ты, клявшийся на крови – "не покину!",
на "извини"
сил нашёл
еле.
Боль где-то в горле липким стоит клубком,
в землю лицом – жизни заряд сажая –
падаю… Недруги пнут в ребро сапогом:
корчится, больно – значит, ещё живая.
Господи, слышишь, пожалуйста, дай мне сил,
встать, о боли своей не крича – молчА,
и сказать большое искреннее спаси-
бо всем моим недругам, врагам, палачам:
пусть от боли – страшной, невыносимой –
зубы буду упрямо в песок крошить,
неправильно, некрасиво,
но –
жить.
Да я бы давно их звала всех по имени-отчеству –
свои эти самосбывающиеся пророчества
(особенно то, про тебя, особенное одно),
если б они, камнем упав на дно
моей реальности, выбили бы его,
разрушив фундамент, рассыпав глухие стены,
чтоб я смогла выйти за рамки одной сцены,
уволиться из этих провинциальных актрис,
что сами себя много лет лишь играют на бис,
получая охапками чью-то любовь и цветы.
Но к чему это все, если даритель – не ты,
и каждый раз, выходя на финальный поклон,
думаешь: это сон, это сон, это просто дурацкий сон,
но вглядываешься в зала тебя пугающую тьму,
в тысячи лиц, не принадлежащие никому,
и до одуренья хочешь просто выйти отсюда на свет –
в настоящую жизнь…
Но это и есть она, и другой, к сожалению, нет…
Я эту любовь не ращу и не пестую —
ты знаешь, всё наоборот:
она замерла, не растёт – бесполезно: всё
равно я иду на аборт.
Пусть вырежет/вычистит/химией вытравит
её многоопытный врач…
Но всё, что случится – сквозь слёзы он выдавит:
"Прости. Метастазы. Поплачь."
Мы с ней столько лет – неделимое целое
(единый клубок метастаз),
я всё, что смогла, чтоб убить её – сделала
(убила – обеих за раз).
Нет, не ты его увела –
я сама тебе отдала,
я сама отпустила: на,
раз настолько ты влюблена,
что его так не бережёшь —
от меня вместе с кожей рвёшь
наживую, наркоз не дав…
Отдала его – не предав,
отпустила его – любя,
ну, подумаешь, у тебя —
ну, подумаешь, не со мной,
но живой…
Забирай его, получай —
он два сахара любит в чай,
а, хотя – не мои дела:
я и так его отдала,
не была ему палачом —
ни упрёка ему ни в чём,
не рыдав на его плече…
Он был – мой,
а теперь – ничей…
Как живут люди, утратившие свой Рай?
Чем их пугает Бог, искушает Змей?
Кто говорит им: вставай сюда, выбирай
(брать надо – это, то – выбирать не смей!)?
Как выбирает из двух нас теперь Адам?
Он и в Раю-то просто на поводу
Евы пошёл (делай ставки – я всё отдам,
ставлю на всё: он выберет вновь не ту).
Старый проказник: к свадьбе уже пройдёт —
дует на грудь, почти уже не болит,
хочешь, слеплю тебе парня, что не уйдёт? —
Что мне с ним делать, папа, ведь я – Лилит?
Только будь счастлив, очень тебя прошу
(если мои просьбы хоть что-то значат),
и не читай – их я не тебе пишу,
эти стихи, это другому.
[Плачет]
Только будь счастлив – так, чтоб на небесах:
"Ну-ка на бис – я пропустил детали!", —
старый проказник (Будда/Исус/Аллах…)
новую жизнь вдруг подарил.
[Едва ли]
Только будь счастлив, сам за себя хотя б!
Я – своему выйду навстречу тоже.
Медленно ангел рядом идёт – ослаб.
Помнит ли кто, как мы летали?
[Боже]
Пью тишину – по капелькам, по осколкам
(больно горчит во рту, прожигает душу),
оба молчим навзрыд бог лишь знает, сколько…
Прячу любовь – ногами торчит наружу.
Глубже копаю яму заразе этой,
сверху плитой без надписи и без даты —
лезет в стихи, меня превратив в поэта,
благословляя: надо же, как пиздато!
Рядом стоит, меня по плечу похлопав
(буквы – в слова, слова – в предложений нити
я собираю): с каждым бывает, что ты,
если не так что – вы меня извините.
Я извиняю. Ты извиняешь. Только
мы перед ней гораздо сильней виновны:
оба молчим навзрыд бог лишь знает, сколько,
оба её хороним, убили словно.
А я – давно остыла, не горю,
казалось раньше: мы – две половинки,
я всем друзьям – устала, – говорю, –
огню былому праздновать поминки.
Они в смятеньи: весь огонь угас,
а так – до неба, кажется – горело,
и жизнь спустя, когда не стало "нас",
ещё так долго, так упрямо тлело
на торфяных болотах наших душ –
погибельно, подземно, внутривенно…
Мой выживший оркестр играет туш:
залит огонь любви забвенья пеной.
– А давай все сначала, слышишь?
Мы ведь счастливы даже были…
– Разве заново перепишешь,
как друг друга мы разлюбили?
Где на это взять сил, подскажешь?
Все потрачено на разборки,
И опять ты меня накажешь –
Непокорную, как ни горько…
И опять будешь делать больно –
Без сочувствия, со всей мочи.
Нет, не надо, с меня довольно,
И не важно, зачем ты хочешь
Снова наши вернуть рассветы
И закаты, что так качали –
Я сама вспоминаю это,
но – прости – не начну сначала…
Если бы алкоголь
в сердце латал бы раны,
чтобы не слышать боль,
я б просыпалась – пьяной,
я бы уже с утра
выстрелом вверх шаманским
горести со двора
выгнала бы шампанским,
я бы уже в обед –
только Киндзмараули,
но – облегченья нет,
кажется – обманули:
зря я ищу покой
где-то на дне стакана,
если вино – рекой,
значит, мы будем пьяны,
счастья лишь только нет
в терпком глотке пьянящем –
только кровавый след
прошлого – в настоящем…
Открыла дверь в надежде: он ворвётся –
с цветами и шампанским, пьян слегка,
и в губы жадно-жадно мне вопьётся,
и по спине куда-то вниз рука
скользнёт, и, с гравитацией не споря,
и сами на пол съедем, не дойдя
до спальни трёх шагов. Мы в коридоре
в одно сольёмся целое, сойдя
с ума от наважденья грёз любовных,
и больше не расстанемся вовек…
Открыла дверь и жду его я, словно
я для него – желанный человек…
Так вдруг стало тепло, спокойно —
отгорело, отбушевало,
и не плачется по покойной,
хоть и лет ей ничтожно мало,
хоть жила она – одиноко
(В моём сердце ища приюта,
долго-долго ночами волком
страшно выла – не убаюкать…
А теперь там дыра – размером
метр семьдесят на полметра,
а казалось – была разменной
этой нашей любви монета.
Никому не казалась нужной
эта наша любовь до гроба,
а скончалась – размером в душу
дыры в сердце латаем оба,
и ничто не пришло на смену —
никакое другое счастье:
только приторный запах тлена
от вчера бушевавшей страсти)…
Вот и встретились снова. Здравствуй…
[Сердце гулко стучит в виски.]
Как дела? – Всё в порядке, – Счастлив.
[Что не сдохла я от тоски?]
Как детишки, семья, карьера?
[Ну и, мстительно:] Как жена? –
Так же, как у тебя, наверно –
бес-прос-вет-но. Поражена? –
Да чему поражаться, если
за Бог знает уж сколько лет
вас ни дня не видали вместе,
фотографий совместных нет…
Ты им очень, конечно, нужен –
лучше нет у детей отца,
но, себя называя мужем,
не носил никогда кольца:
вечно в поиске – новых, свежих,
наполняющих светом жизнь…
[Время-врач снова раны те же
на живую шьёт – разошлись.]
Вот и встретились снова. Здравствуй…
[Боль тисками сдавила грудь.]
Будь, пожалуйста – слышишь? – счастлив,
и, пожалуйста, просто – будь.
Дверь, пожалуй, сниму с петель –
не придётся менять замки,
раз свободная я теперь,
то и двери мне – не с руки,
пусть гуляет полночный бриз
прямо в комнату со двора –
этот странный живёт каприз
в моем сердце уже с утра,
ведь не будешь ты дверь с ноги
выбивать, если нет дверей…
Помоги же мне, по-мо-ги
о тебе позабыть скорей…
Я тобой лишь одним болела
с осложнениями на жизнь,
с рецидивами, как умела,
но – справлялась. И ты – держись.
Выздоравливаю покуда –
взгляд погасший, поникший вид,
но уже в ожиданьи чуда:
скоро, чувствую, отболит.
Полной грудью вздохну и в небо
с благодарностью – сто спасиб,
что когда умоляла: "Мне бы –
хоть на день его!." – обнесли,
обвели объездной дорогой
(Ведь дурным и семь вёрст – не крюк!):
не твоё, не бери, не трогай –
он не враг тебе, но – не друг…
Протрезвею, смирюсь, поверю,
в то, что, если б хотел – то смог!..
И за прошлым закрою двери,
да сменю, наконец, замок…
Стихам адвокаты нужны ли?
Свидетельствуют: жили!
Падали и вставали,
без греха – да едва ли,
вот только в руке моей
от роду тех камней
не было для броска —
для ласки моя рука,
для поцелуев – губы,
голос – кричать "Любо!",
пара красивых ног —
для интересных дорог,
да, говорят, были
когда-то еще – крылья,
только их сразу тут —
крадут…
Я ли не деревенская?
Знаю секрет простой,
что нашептать, чтоб женское
счастье – не на постой,
а чтоб на веки вечные
в доме жило моём,
чтобы ты, мой не встреченный,
сам поселился в нём…
Дело-то не подсудное —
милого присушить,
но из моей посудины
не разрешу допить,
я ни конфет, ни яблочко
надвое не делю,
чтоб запорхали бабочки
и ты сказал "люблю".
Я не хочу привязывать
милого ворожбой —
глупо победу праздновать,
если ты телом – мой,
но в несвободе мучаясь,
рвётся назад душа,
это благополучие
стоит хотя б гроша?
Знаешь, я – деревенская,
только проблема в том,
что мне не надо – женского
счастья. Хочу вдвоём
не колдовскими чарами —
только любовью жить.
Если с тобой не пара мы —
ну, так тому и быть.
Говорят: отпусти – вернётся,
всё, что было твоим – твоё.
Без тебя не сияет солнце,
тучей чёрною – вороньё
надо мною кружИт и крУжит:
ждёт добычи, ведь я – почти
умерла без тебя. Не нужной
стала глупая жизнь. Прочти
те слова, что легли, как рифы,
от которых спасенья нет,
в стихотворные скалы рифмой:
я – не женщина, я – поэт,
но талант на любовь сейчас же
и признание – на покой
я б сменила, клянусь, без фальши,
если только бы ты – такой,
как сегодня, тихонько "здравствуй"
прошептал и глаза в глаза
долго-долго смотря, остаться
попросился… Но так – нельзя:
не такой ты, и не такая
я… Как больно… Поглубже вдох —
не заплакать бы… Отпускаю…
Да поможет мне, дуре, бох…
В голове – как пчелиный рой —
вьются мысли, что не рассказаны,
хоть молчи, хоть кричи, хоть вой,
но у нас с тобой – судьбы разные.
У меня полный рот стихов —
о тебе, ещё не написанных,
из тех самых, запретных слов —
очень личных и очень искренних,
в сердце нежность нашла приют,
а любовь – в животе щекочется:
это бабочки там живут…
Не знакома я с одиночеством…
Не тебе я пишу – дышу —
о тебе, незабытом, строками,
может память перепишу,
и спою, по-поморски окая.
Будут песни мои лететь,
замерзая сияньем северным —
и стихов кружевная сеть
не истлеет в пыли безвременья…
Чужой – не мой, чужая – не твоя:
себе не разрешили мы друг друга,
судьбу одну – на две судьбы кроя,
мы – профи в лицемерии. Заслуга
Какая в том, что так – несчастны все:
и мы с тобой, и наши половины,
и крутимся, как белки в колесе,
и сами – только сами! – в том повинны…
Ты на меня (не удержала!) зол,
я – на тебя (не удержал!)… В колени –
бросаешься, целуешь мой подол,
но что мне с этих горьких сожалений?
Поступка бы. Единого. Но так –
чтоб больше ни туда, и ни обратно.
А этим сожалениям – пятак
цена, вот только маловероятно,
что всё же покупателя найдёшь –
такой товар не пользуется спросом…
Ты правду предложи мне, а не ложь.
Решение.
Ответы.
Без вопросов.
Волос короткий с проседью,
в сетке морщин – висок…
Не помогай мне, Господи,
так, как уже помог:
Встречи – почти случайные,
взгляды – души до дна,
криком кричит молчания
нашего тишина,
будто магнитов – полюсы
(Оба, конечно – плюс):
ближе на шаг – и в скорости
дальше на два. Боюсь –
физика не изменится:
только лишь отвернусь –
сразу второй приклеится
(Минус притянет плюс);
в тот же момент становится
трусом и подлецом
(Минусом – плюс, как водится),
если – к нему лицом…
Волос короткий с проседью,
в сетке морщин – висок…
не помогай мне, Господи,
так, как уже помог…
Давай поговорим? Но – без посредника:
без телефона, лично. Разве малость –
глаза в глаза? А вдруг два понедельника
(Ну три, четыре…) – всё, что нам осталось?
Туда, откуда вряд ли возвращаются,
в любой момент уйдёт когда-то каждый,
забрав свою любовь, и кто прощается,
а кто – прощенья просит, так не важно…
И будет тот, оставшийся не мёртвым, но
и не живым – тянуть сюда, обратно
закрывшего тяжёлые ворота и
ушедшего за точку невозврата.
Давай поговорим? Но – без посредника:
пока – живые оба. Разве малость –
глаза в глаза? А вдруг два понедельника
(Ну три, четыре…) – всё, что нам осталось?
Я орала на прощанье: "Ну и гад же ты!
Как ты мог со мной так? Сволочь… Ненавижу!"
…Сохраняю твои фото во все гаджеты —
умираю, если глаз твоих не вижу.
Ставлю музыку по кругу —
лишь ту самую:
если больно, значит я ещё живая.
Не звоню тебе ни трезвая, ни пьяная —
не нормально это, да?
Переживаю…
Я не лью в подушку ночью слёзы горькие:
хочешь, верь, а нет – не верь, но спится сладко,
там, во снах, ещё влюблённые мы…
Только я
по ночам ещё и верю – всё в порядке:
скоро кончится разлука, встреча скорая
неизбежна – мы помолвлены судьбою,
приправлять любовь не будем больше ссорами —
слишком солоно в разлуке нам с тобою…
Только оба мы – и сильные и гордые,
уходя – всегда уходим безвозвратно,
связи – рвём на раз, и прошлое не дёргаем,
проверяя, не попросится ль обратно,
лишь скрипим во сне зубами: "Ну и гад же ты,
как ты мог со мной так?"
Любим…
Ненавидим…
И храним любимых бывших во всех гаджетах,
умираем, если фото их не видим…
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.