А.В. Карташов уехал тоже потрясенный всем виденным, а еще больше – перечувствованным. В лагере наших друзей в общественных сферах прибавилось одним крупным лицом. И через месяц, в конце сентября, Галлиполи посетили последние константинопольские гости: В.Д. Кузьмин-Караваев53 и А.С. Хрипунов. Они подвели итоги впечатлениям своих предшественников. Они обещали активно выступить на борьбу за восстановление галлиполийской правды. И по приезде в Константинополь они выступили с докладом, который так и назывался: «Правда о Галлиполи».
«Почему же печать пишет о Галлиполи неправду? – говорит В.Д. Кузьмин-Караваев в своем докладе. – Потому что в печати выступают чаще всего слабые, обиженные, не выдержавшие испытания тяжелого, сурового, но необходимого. Они уходили и опубликовывали свои субъективные впечатления». Но правда о Галлиполи иная: «В Галлиполи, вдали от Родины, перерабатывают опыт войны и революции. Там сознательно любят Россию, хотят работать на ее пользу. И если суждено будет вскоре освободить хоть часть родной территории и если ее займут части 1-го корпуса, то можно будет поручиться за прочность этого освобождения и порадоваться за успех всего русского дела». Таково было заключение опытного военного юриста по спорному делу о Галлиполи.
Последний период жизни в Галлиполи был подведением итогов всего этого изумительного года. В самом деле, разве можно не назвать этот период «изумительным»? Двадцать пять тысяч человек, брошенных зимой на пустынный берег, не только не растерялись, не только не опустились, но, претерпевая громадные лишения, сплачивались во имя чисто идеологических побуждений. Окружающая жизнь приносила одни удары. Союзники не только держали строгий нейтралитет, но всей силой своего государственного авторитета стремились подорвать идеологические основы существования и уничтожить физически остатки Крымской армии. Влиятельные круги русской эмиграции проповедовали «новую тактику», так хорошо воспринимаемую массой изверившихся и деклассированных беженцев.
Но наперекор всему этому укреплялся дух и усиливалась спайка оставшихся в Галлиполи. Генерал Врангель и генерал Кутепов, травимые печатью, приобретали необычайный авторитет: одно их слово могло двинуть всю эту массу на верную смерть. В маленьком турецком городке кипела настоящая русская жизнь, и для участников этой жизни Галлиполи становился кусочком России – в то время как вся эмиграция потеряла родину, галлиполийцы жили в крошечном русском государстве. Понятно, почему они любили и до сих пор нежно любят этот клочок земли. И на этом клочке зарождалась, крепла и бурлила своя самобытная общественная жизнь. «Кутеп-паша», который был неограниченным правителем этого русского городка, прекрасно понимал это. Он не только не глушил общественных ростков, но, дав им полную свободу, содействовал их сильнейшему проявлению.
В конце сентября поднялся вопрос об откомандировании 100 студентов в Прагу. Этот вопрос был выдвинут константинопольскими академическими кругами, но в отношении армии приобрел несколько странный оттенок: она была поставлена на последнюю очередь. Когда слух о возможности командировки в Прагу, в самой первой его стадии, проник в Галлиполи, то представитель ВЗС в Галлиполи осаждался лицами, желавшими получить справки. Однако все его запросы в Союз Городов оставались без ответа.
В самом Константинополе вопрос о галлиполийских студентах, может быть, и не был бы поднят, если бы, узнав об этом, Главнокомандующий не возбудил его сам. По-видимому, все это не явилось случайностью и в основе лежали глубокие причины. Во-первых, считалось, что командование, которое так ревниво оберегает армию от «распыления», не согласится добровольно отпустить из своих рядов несколько сот молодых офицеров: непрерывные корреспонденции в «Последних новостях», совершенно искажавшие истину, могли только подкрепить это убеждение. Во-вторых, считалось, что это дело не только академическое, но и гуманитарное. А так как положение галлиполийцев, получавших паек, расценивалось более благоприятно, чем лиц, брошенных на мостовые Пера, то предпочтение отдавалось последним. В-третьих, – мы не исключаем этой возможности, – казалось нежелательным перевести в Прагу компактную группу «реакционно настроенных людей», какими казались чины 1-го корпуса в глазах многих участников этого дела. Таким образом, и Главнокомандующий, и генерал Кутепов были поставлены в известность об этом начинании почти в последнюю стадию этого дела.
В Галлиполи узнали о нем из частного письма профессора Ломшакова из Праги, которое было тотчас же доложено генералу Кутепову. Извещая в нем о предпринятых шагах, профессор Ломшаков беспокоился о судьбе галлиполийцев, высказывая убеждение, что именно они, дисциплинированные и стойкие, должны будут представить лучший материал для комплектования студенчества. Академическая группа 1-го армейского корпуса, в которую входили все причастные к преподаванию в высшей школе, была уже организована, и генерал Кутепов поручил ей составить списки студентов, подвергнув их коллоквиуму. Почти одновременно с этим он получил приказание Главнокомандующего произвести набор студентов.
Мы утверждаем, что во все время работы комиссии академической группы, которая подвергала желающих общему экзамену, определяла удельный вес представленных документов и прочее, она не только не подвергалась давлению со стороны штаба корпуса, но действовала совершенно свободно, сама вырабатывая все методы для производства коллоквиума. Даже больше: кончив работу, комиссия представила генералу Кутепову список отобранных ста лиц в определенной последовательности и целый ряд кандидатов, на случай, если генерал Кутепов не утвердил бы кого-нибудь из избранных. В условиях военной жизни это настолько естественно, что комиссия даже не сочла бы это за уменьшение ее прав.
Генерал Кутепов утвердил список целиком, заявив, что он не считает себя вправе его изменять. Все соображения личного характера, протекции, политической благонадежности и прочего не получили никакого влияния на решение этого вопроса, и вскоре все сто студентов, трогательно провожаемые генералом Кутеповым, снабженные им продовольствием, отбыли в Константинополь. Нам известно, что в Константинополе они были тепло встречены генералом Врангелем, который принял все меры к их размещению и устройству: командование смотрело на них не как на дезертиров, но как на своих офицеров, которые едут учиться для России во время тягостного лихолетья.
В Константинополе они подверглись жесткой атаке со стороны «свободного студенчества», не связанного с армией. Сотня сохранила в пути военную организацию; сотня была спаяна в одно целое галли-Полянскими воспоминаниями; сотня подчинила себя совершенно свободно воинской дисциплине. Все это вызывало нападки, насмешки, а отчасти и зависть: преимущества организации слишком были очевидны. Теперь, через два года, галлиполийцы в Праге представляют такую же сплоченную семью и, по свидетельству профессора Ломшакова, представляют лучших студентов. Нам думается, что этот случай есть неопровержимый факт, доказывающий всю преступность взгляда на необходимость, в свое время, как можно скорее ликвидировать Крымскую армию.
Культурная работа корпуса шла своим чередом, заканчивался большой коллективный труд: «Русские в Галлиполи», который должен был стать вторым памятником галлиполийской жизни. Труд этот возник по мысли Резниченко, который выхлопотал для его составления средства от Всероссийского Земского союза. Почти каждую неделю собирались его участники; обязательно приходил генерал Кутепов со своим штабом, и на этих собраниях происходил оживленный обмен мнениями по каждой статье. Командир корпуса и здесь давал полную свободу суждений и мнений. Он приходил как член общей коллегии, часто вносил много новых деталей, но никогда не давил ни своим авторитетом, ни своей властью. Труд составлялся любовно и бережно. Подбиралась масса фотографий для иллюстраций, чертились диаграммы, лучшие художники корпуса рисовали виньетки и заставки. Нам думается, что этот обширный том о Галлиполи, когда он выйдет в свет, внесет много нового в литературу о зарубежной России.
Наступал уже октябрь. Северо-восточные штормы срывали ветхие палатки. Слухи о переброске в славянские страны сменились слухами о полной безнадежности. Политические интриги мешали осуществлению этой мечты. Впереди наступала зима и полная безнадежность.
Генерал Врангель, лишенный возможности приехать лично, посылал своих близких людей, ободряя и укрепляя. Но это ободрение было слабым паллиативом, так как только он один имел незыблемый авторитет. 29 октября был издан приказ Главнокомандующего, который мы приводим полностью. Он с необыкновенной силой и драматизмом рисует этот тяжелый период.
«Дорогие соратники, – говорит Главнокомандующий в этом приказе. – Восемь месяцев я оторван от вас. Вдали от родных частей я мысленно переживаю с вами лишения и тяготы, и помыслы мои денно и нощно среди вас. Я знаю ваши страдания, ваши болести. Ваша стойкость, ваша беззаветная преданность долгу дают мне силы вдали от вас отстаивать честь родного знамени. Низкий вам поклон. Ныне большая часть армии нашла приют братьев-славян. Все, что в моих силах, я делаю для ускорения отправки оставшихся в Галлиполи и Чаталдже частей. На славянской земле, среди братских народов, я вновь увижу родные знамена, вновь услышу громовое «Ура!» Русских Орлов. Ныне издалека шлю вам мой горячий привет».
Мы думаем, что едва ли можно с большей правдивостью и экспрессией выразить эту тоску, эти заботы, эту борьбу за попираемую идею. И войска в Галлиполи терпели – и ждали. Ползли слухи о провале перевозки оставшихся в славянские страны. Готовились к зиме. Стали рыть землянки и уходить в землю. И только одна надежда, одна любовь к тому, кто «делает все, что в его силах», ободряла людей и поддерживала их дух.
Наконец настали знаменательные годовщины. 15 ноября исполнился год с оставления родной земли. В этот день Главнокомандующий утвердил знак «В память пребывания Русской армии на чужбине». Знак имеет вид черного креста (по типу креста на галлиполийском памятнике), окаймленного белой каймой. На кресте даты: «1920–1921»; для частей, находящихся в лагерях, – соответственные надписи: «Галлиполи», «Лемнос», «Бизерта» и др. Знак носится на левой стороне груди, выше всех других знаков – и траурным своим видом и благородной простотой соответствует своему происхождению.
Через неделю – 22 ноября – наступила годовщина прибытия в Галлиполи. В этот день, после молебна, было торжественно открыто «Общество Галлиполийцев», которое включило в свой состав всех – не исключая женщин и детей, – которые претерпели и пережили весь этот год. А через несколько дней все были обрадованы новым известием. Почти примирившиеся с необходимостью зимовать, войска вдруг получили известие, что идут целых три парохода, «Кюра-сунд». «Ак-Дениз» и «Решид-паша», которые заберут оставшиеся части. Но вся эта радость меркла перед одной: на «Кюрасунд» прибывает Главнокомандующий.
Необычайный энтузиазм охватил войска, особенно юнкеров. «Мы не дадим ему ездить – мы понесем его на руках», – заявляли они. Все готовились к этой встрече. Но в момент посадки в Константинополе генерал Шарпи не разрешил ехать генералу Шатилову. Главнокомандующий заявил протест и отказался ехать сам. Его мечта попасть в Галлиполи не осуществилась и теперь. «Кюрасунд» прибыл без генерала Врангеля. У всех опустились руки. Все напряжение, весь горячий порыв как-то потухли. Осенний ветер перехоил в настоящую бурю. Трудно себе представить, что было бы, если бы к этому времени не прибыли пароходы. Шторм окончательно снес почти все палатки. Выпал глубокий снег. Люди не успели сделать себе землянки и остались под открытым небом. Но на рейде уже стояли пароходы, как сигнал к спасению.
Вся серия пароходов не могла забрать всех галлиполийцев. Оставалась небольшая кучка в несколько сот человек, которых, несмотря на все старания, Главнокомандующему еще не удалось пристроить. С последним из прибывших пароходов уезжал генерал Кутепов со своим штабом; начальником «галлиполийского отряда» оставался генерал-майор Мартынов54.
Странное чувство было в эти последние дни. Генерал Кутепов так был связан с корпусом, казался таким единственным защитником на месте против всяких покушений со стороны, что невольно страх закрадывался в душу тех, кто обречен был остаться. Те же, которые уезжали, покидали Галлиполи без той радости, о которой мечтали раньше. Впереди было новое, неизведанное и жуткое; позади же оставалось такое дорогое, полное воспоминаний, будившее гордость, – что отрываться от этого пережитого было необычайно тяжело.
Накануне отъезда последнего эшелона была на галлиполийском памятнике панихида. Это было последнее прощание с теми, которых оставляли навсегда. Буря прошла. Снег стаял, и неожиданно запахло весной. Фиолетовые дымки гор на том берегу расцветились солнечными лучами. В тени стояли массивные холмы, за которыми располагался когда-то лагерь: теперь его не было, и в широкой долине остались только следы прошедшей жизни.
Хор в этот день пел как-то особенно трогательно. Последняя панихида вышла глубоко захватывающей и проникновенной. Весь тот духовный запас, все то напряжение, которое воспитывалось в Галлиполи, разрешалось мягким аккордом заупокойных песнопений. На следующий день, 18 декабря, был отъезд. Галлиполийцы уезжали совсем не так, как приезжали год тому назад.
Население, которое видело оккупационные войска многих стран, в первый раз почувствовало в русских своих друзей. Это настроение сказалось во многих проявлениях. Муниципалитет в своем заседании назвал одну из улиц «Улицей Врангеля». Мэр, митрополит-грек, муфтий-турок, все соединились в общем настроении к отъезжающим.
Французы тоже резко изменили свое отношение. В глубине души они не могли не преклоняться перед рыцарством русских частей; они не могли только выявить этого чувства, связанные общей «высшей» политикой. Теперь, в последние дни перед отъездом, они могли без риска для себя показать свое лицо.
Утром в день отъезда был последний парад. На богослужении присутствовали митрополит с греческим духовенством, мэр, префект, муфтий. Комендант французских войск, полковник Томассен, пришел со всеми офицерами; все были демонстративно в русских орденах. Речь генерала Кутепова была проникнута большой силой и чувством. Обращаясь к войскам, он сказал:
– Вы целый год несли крест; теперь этот крест носите вы на груди. Объедините же вокруг этого креста русских людей, носите честно русское имя и не давайте никому русского знамени в обиду…
Обращаясь к прошлому, поблагодарив население за теплый прием, генерал Кутепов коснулся Франции. В последние минуты прощания он умышленно забыл обо всех обидах.
– Вы помните, год тому назад мы были сброшены в море. Мы шли неизвестно куда: ни одна страна нас не принимала. Одна только Франция оказала нам приют. Вы помните, как пришли мы на голое поле. Как десятки пароходов беспрерывно подвозили нам палатки и продукты… Мы ни одного дня не были оставлены без продовольствия. За благородную Францию и французский народ, ура!
В самый момент отъезда закрылись все магазины. Зазвонили в греческой церкви, и весь разноплеменный Галлиполи – турки, греки, армяне, эспаньолы выбежали провожать грозного «Кутеп-пашу». Полковник Томассен с французскими офицерами провожал генерала Кутепова, последним садившегося на пароход, до самого катера, и при звуках Преображенского марша, Марсельезы и греческого гимна «Ак-Дениз» отошел от Галлиполийского рейда…
С отъездом генерала Кутепова оставались последние галлиполийцы. Категорическое обещание Сербии их принять было категорически нарушено – ив течение долгих двух лет они понемногу перевозились на работы в Венгрию. Только в мае 1923 года арьергард галлиполийцев прибыл в Сербию.
Генерал Мартынов до конца охранял традиции Галлиполи. Ему удалось установить прекрасные отношения с французами и англичанами. Когда город перешел во власть турок, он сумел и тут сохранить свою независимость и достоинство. Жизнь отряда продолжала носить чисто военный распорядок, несмотря на то что все пошли на работы. Но галлиполийцы не делались рабочими. Англичане в Килии, которые давали эту работу, строго различали их от остальных беженцев, высоко ценили их труд и не только не стремились разрушить их воинский уклад, но поддерживали его, правильно учитывая его значение. С отъездом частей и генерала Кутепова Галлиполи перестал быть центром политического внимания. В условиях повседневной жизни маленького гарнизона французы и англичане были свободны от давления центра и могли выявлять свое отношение офицеров.
На берегах Дарданелл галлиполийцы жили еще долго; но, конечно, Галлиполи, как центр политических страстей и споров, с отъездом генерала Кутепова кончился, и дух его переселился вместе с ним. И когда тронулся «Ак-Дениз», генерал Кутепов долго стоял на спардеке. Скрывались очертания гор, и все неяснее становилась тропинка в лагерь. Смотря в эту исчезающую даль, генерал Кутепов сказал стоявшему с ним офицеру:
– Закрылась история Галлиполи… И я могу сказать, закрылась почетно…
Казаки грузились в двух пунктах Крыма: в Феодосии и в Керчи. В Феодосии грузились кубанцы, в Керчи – донцы. Кубанцы были направлены на остров Лемнос; донцы распределялись в окрестностях Константинополя.
Остров Лемнос был в полном смысле слова водяной тюрьмой. Скалистый и пустынный, без единого деревца, почти без воды, подверженный холодным норд-остам, летом палимый жгучим южным солнцем, – он должен был томить вольную душу казака своей безмерной безнадежностью. Мрачные условия жизни в Галлиполи были тут еще мрачнее. Потрясенные, лишенные оружия, претерпевшие многодневный переход в грязных и тесных трюмах, выходили казаки в новую тюрьму, окруженную со всех сторон волнами моря.
Но казаки сходили не одни: с ними была Кубанская Рада. Казалось бы, что долг кубанского казачьего парламента – в эти тяжелые минуты поддержать растерявшихся казаков; что всю силу своего духа и своего влияния надлежало бы направить на создание спайки и поддержания авторитета тех, от кого казаки ждали указаний и которые были одни ответственны за всю эту массу людей. Но этого не произошло. Жизнь на пустынном острове казаки начали с выборов.
Кубанский атаман Иванис55 был неизвестно где; надлежало выбрать нового атамана, составить новое правительство. Разгорелись страсти. Все были втянуты сразу в обстановку предвыборной кампании, и отдельные демагоги стали приобретать власть над толпой. Авторитет строевого начальства стоял поперек дороги намерениям выплывших вождей. Надо было его подорвать. И в ужасающем хаосе предвыборной борьбы, создавая обстановку сплошного митинга, кубанцы начали жизнь в этой новой тюрьме решением самостоятельных политических проблем. Необходимо отметить, что строевое начальство делало все, чтобы уменьшить создавшийся хаос, и с невероятными усилиями направляло казаков на путь сохранения воинской дисциплины. Но вся эта обстановка еще более увеличивала невероятную тяжесть, павшую на казачьи плечи.
В начале декабря на Лемнос прибыл Главнокомандующий. Он застал казаков уже внешне спокойными; но за этой внешностью еще не улеглись разгулявшиеся страсти. После парада и обхода одной из частей к Главнокомандующему подошел стремящийся овладеть атаманской булавой, поддержанный кубанскими демагогами, полковник Винников и просил разрешения сделать ему доклад относительно многих важных обстоятельств; Главнокомандующий просил его зайти к нему после обеда. Присутствовавший здесь французский генерал-губернатор Лемноса генерал Бруссо, тогда еще очень расположенный к нашим частям, охарактеризовал полковника Винникова как чрезвычайно неприятного и назойливого человека и добавил: «Он ежедневно бегает ко мне с жалобами почти на всех начальников, прося их убрать… Мне бывает прямо стыдно за такое поведение русского офицера».
Полковник Винников явился к Главнокомандующему и заявил ему, что необходимо в первую очередь уволить корпусного командира генерала Фостикова. Генерал Врангель, уже осведомленный об общем положении на острове, резко его оборвал, указав, что не допускает возможности подобных обращений офицера к Главнокомандующему. Когда же полковник Винников стал настаивать, генерал Врангель предупредил, что примет меры, чтобы снять с него офицерские погоны, и не остановится перед тем, чтобы смутьянов предать военно-полевому суду. Вскоре полковник Винников и целый ряд недовольных лиц покинули негостеприимный остров, и разлагающее политиканство стало прекращаться. Можно было заняться тем, чего требовала суровая и неприглядная жизнь.
Донские казаки в это время были расквартированы в окрестностях Константинополя. В 85 километрах от Царь-града расположилась турецкая деревушка Чилингир. На одной из окраин Чилингира, в заброшенном имении, где было до десяти пустующих овчарен, должна была расположиться часть донцов. Эти овчарни, с полуразвалившимися крышами, загаженные пометом, служили теперь помещением для казаков, а 3-й Донской запасной батальон помещался вместе с овцами и лошадьми. Но и эти овчарни не могли принять всех, часть оставалась под открытым небом и спешно уходила в землю, строя землянки.
Скученность, недостаток питания, общие антисанитарные условия были таковы, что уже 8 декабря появилась в Чилингире холера, и только энергичными мерами и строгим карантином холера была ликвидирована к началу января. Все это отражалось самыми тяжелыми последствиями на настроении духа. Началось бегство из этого кошмарного лагеря. Жизнь казалась порою беспросветным ужасом.
Военные мероприятия для поддержания воинского духа и вида парализовались присутствием бок о бок «беженцев», заявлявших, что они «никому не подчинены». Хотя в отношении общего управления они были подчинены военному начальству, для внутреннего управления были образованы «выборные комитеты» – и вся беженская психология деклассированных людей проникала в их внутренний уклад. Поэтому важным мероприятием для сохранения частей служило изолирование их от этих беженских групп. Когда большая часть беженцев была переселена в другие места, стала налаживаться понемногу и жизнь донцов – и уже к 4 января, когда в Чилингир прибыл Донской атаман, они представляли собой уже оправившиеся воинские части.
Другая часть донцов была расположена в деревушке Санджак-Тепе, в полутора километрах от станции Хадем-Киой, и размещена в деревянных бараках; часть устроилась в землянках. Условия жизни, весьма тяжелые с точки зрения нормальной обстановки, были все же несравненно лучше чилингирских. Здесь были расположены лучшие строевые части, здесь не было развращающего влияния гражданских беженцев – и жизнь сразу же начала налаживаться. Многие землянки, побеленные внутри, с застекленными окнами, выглядел почти нарядно. Продовольствие доставлялось аккуратно, благодаря узкоколейке, соединяющей Санджак-Тепе с Хадем-Киоем. Санитарное состояние стояло много выше, чем в Чилингире.
Все это сразу сказалось на общем настроении. Здесь была вера в армию, здесь было яркое сознание воинского долга и бесконечная преданность Главнокомандующему. Когда после попытки французов насильно отправить казаков на Лемнос произошло кровавое столкновение, генерал Шарпи понял, что эти люди не бессловесные беженцы, и спешно просил генерала Врангеля отдать от своего имени соответствующий приказ. Главнокомандующий поставил условием, чтобы казакам было гарантировано питание на Лемносе, и, получив заверение в этом, издал приказ о переброске на Лемнос. То что не удалось сделать применением французской силы, было без всяких затруднений выполнено одним приказом Главнокомандующего: донцы еще раз показали себя дисциплинированной частью.
Жизнь в Санджак-Тепе напоминала несколько Галлиполи. Организовался театр, читальня; устраивались лекции и сообщения; были общеобразовательные курсы для офицеров; обучались ремеслам. В свободное время занимались охотой. Культурная жизнь пробивалась наружу и скрашивала тяжелое существование. Не говорит ли это еще лишний раз о том, как были неправы те, кто в уничтожении воинской организации видели очередную культурную задачу?
Третья часть донцов была расположена в красивой лесистой местности в имении Кабакджа, в десяти километрах от полуразрушенного турецкого городка Чаталджи. Это был в подлинном смысле слова подземный городок, ибо расселились казаки в многочисленных (около 300) землянках. Лесу было кругом много – и строительный материал был под руками. Оборудованию землянок придавали большое значение – и некоторые из них производили впечатление настоящих хат.
Сперва, под влиянием почти полной голодовки, начались побеги; потом продовольственный вопрос наладился, наступила весна, появились частные заработки – и к Пасхе большинство казаков имели уже хорошие сапоги, фуражки и шаровары с лампасами. Была устроена библиотека, читальня, церковь и театр. Театр, где подвизались две труппы – русская и украинская, очень скрашивал жизнь кабакджинцев. Жизнь наладилась – и общий дух окреп. Кабакджинцы оставались там до поздней осени, когда части их были перевезены в Галлиполи.
Штаб корпуса и немногочисленные части стояли на станции Хадем-Киой. Здесь был центр всей жизни Донского корпуса: здесь жил сам «комкор» – командир корпуса генерал Абрамов. Маленькая турецкая кофейня служила приемной генералу. При проходе его русские вставали «смирно», и много турок посетителей также вставало и провожало глазами «русского командира»: генерал Абрамов сразу сумел внушить к себе общее уважение. Здесь, в Хадем-Киое, был нерв всей жизни. Здесь не было того чувства заброшенности и одиночества. Пробегая свой далекий путь, на станции задерживался европейский экспресс, и из зеркальных стекол вагона-ресторана пассажиры с удивлением смотрели на бодрые лица русских казаков под самыми воротами Царь-града.
В конце марта из-под этих царьградских ворот эти люди уплывали на одинокий и неведомый Лемнос. Там, на Лемносе, собирались теперь все казаки, чтобы тяжелыми испытаниями закалить свою волю прирожденных бойцов.
Жизнь казаков на Лемносе во многом походила на Галлиполи. Те же преодоления внешних препятствий; та же борьба с природой – здесь, на каменистом острове, еще более тяжелая; та же бесконечная приспособляемость русского человека. После первых преодолений те же ростки культурной жизни – церковные хоры, лекции, беседы, театр, информационный листок.
Но если там, в Галлиполи, выступали эти всходы на фоне все возрастающей крепости, все увеличивающейся спайки и воинского духа, – то здесь, на Лемносе, все шло под знаком ежеминутного угнетения и оскорбления. Поэтому теперь, когда Лемносский период окончен, можно подвести итоги тому почти сверхчеловеческому усилию, с которым генералу Абрамову, прибывшему на Лемнос в самое трудное время, удалось с честью вывести казаков из этой водяной тюрьмы.
Главнокомандующий прибыл на Лемнос, после восторженной встречи в Галлиполи, 19 февраля. Генерал Бруссо, сухой формалист, еще недавний «друг России», незадолго до этого резко изменил свою тактику. В конце января он издал приказ по лагерю, где говорилось, «что в интересах русских – следует в самой широкой мере поддерживать эвакуацию, согласно принятому окончательному решению, беженцев, пожелающих возвратиться в родную страну» и предлагалось «разрешить беженцам выразить по команде совершенно свободно свое желание по этому вопросу французскому командованию». Дальше говорилось в этом приказе: «Сделаны шаги, чтобы добиться гарантии их личной безопасности. В случае надобности они будут отвезены в один из портов Советской России». Результаты анкеты предлагалось сообщить к 1 февраля, а 13 февраля «Решид-паша» с репатриантами тронулся в Советскую Россию.
Генерал Врангель прибыл на Лемнос тогда, когда еще не улеглись страсти и волнения последних дней. Торжественно встреченный казаками, он обратился к ним с простой, понятной их сердцу речью – и то колебание, которое началось в частях, сразу кончилось: дальнейшая запись была сорвана. Политика генерала Бруссо потерпела крушение, и это обстоятельство ускорило решение об «изолировании» Главнокомандующего от войск. Вся тяжесть борьбы на местах переходила теперь на плечи местного начальства.
А борьба эта только что начиналась. 26 марта был объявлен новый приказ генерала Бруссо, где говорилось, что «французское правительство решило прекратить в кратчайший срок всякий кредит на содержание русских беженцев. Французское правительство, – говорилось дальше в приказе, – не намерено содействовать, ни даже допустить, новые действия генерала Врангеля против советской власти. При таких условиях беженцам предстоит выбрать одно из трех следующих положений: 1. Возвратиться в Советскую Россию; 2. Выехать в Бразилию; 3. Самим обеспечить свое существование». В конце этого приказа генерал Бруссо говорит: «Чтобы обеспечить полную искренность, соответственно взгляду французского правительства, приказываю произвести опрос французскими офицерами, которые в сопровождении небольших отрядов посетят различные полки и соединения, и рассеять ложные слухи, которые уже распространяются».
В это самое время на Лемнос прибыла последняя новая партия чаталджинцев на «Решид-паше» и генерал Абрамов со своим штабом на «Доне». На пароходах велась самая бессовестная агитация. «Казаков убеждали, – писал по этому поводу генерал Врангель Верховному комиссару Франции господину Пелле, – не верить своему командному составу, не верить офицерам, которые их обманывают и скрывают горькую правду. Все-де уже кончено, как в России, так и здесь. На Лемносе их ждет голодная смерть. Предлагалось даром не терять времени, не сходить на берег, а на этих же пароходах отправляться в Советроссию.
Первое время не зная, что делать, не зная истинной обстановки, нашлись несколько тысяч упавших духом людей, остановившихся в нерешительности и замешкавшихся на пароходах. Таковые немедленно были объявлены отправляющимися в Совдепию и окружены французской охраной. Когда же удалось установить связь с берегом и выяснить положение, то многие казаки одумались и просили отправить их обратно в войсковые части. Но им было объявлено, что уже поздно менять решение. Никакие мольбы не помогали. Многие казаки в отчаянии бросались с пароходов в воду и вплавь пытались достичь берега. Может ли подобная картина быть названа отправкой людей, добровольно изъявивших желание ехать на родину?»
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.