Кент тоже продолжил свой путь. Не хотелось вспоминать о том, что произошло. Сердце его стало совсем тяжелым, давило на желудевую лебеденку и даже почему-то на подплечные гланды, прижимало тело к дорожному полотну, пневматическая подвеска коньков не справлялась с повышенной нагрузкой, ролики визжали, вдавливались внутрь полозьев и время от времени металл коньков скрежетал об асфальт. Запаха меди и горящего вагона уже не было и в помине. Окружающий пейзаж очень хотел помочь Кенту забыть об этом высокотехнологичном предприятии, оправдывая «кажущуюся» кровожадность и жестокость Кременник-монолита тем очевидным обстоятельством, что оно приносило огромный доход в государеву казну и, безусловно, добавляло много самых веских оснований для гордого патриотического полета мысли любого сознательного гражданина нашей необъятной родины. Пейзаж стремился отвлечь грустного путешественника и раз за разом подкидывал ему новые и довольно неожиданные впечатления.
Дорога вела путника в сторону заката солнца. Поэтому справа от нее была северная сторона, там дул сильный холодный ветер; он завихрялся между чахлыми предполярными соснами и наметал небольшие сугробики снега между кочками, заросшими то гигантской финской садовой голубикой с огромными ягодами, то низкорослым вереском с фиолетовыми цветами, а также фиолетовыми же поганками. В общем, справа от дороги погода была совсем плохая, а редко встречающиеся домики – гнилыми и покосившимися. У дверей своих хижин стояли пожилые усталые люди и провожали Кента, казалось бы, грустным, но на самом деле откровенно недобрым взглядом. Коровы бродили тощие, а гуси настолько обессилели, что у них уже не было сил самостоятельно выбраться из грязных луж. Собаки, заметившие Кента, хотели было облаять путника, но вместо этого зашлись в тяжелом скрипучем кашле и долго не могли после этого прийти в себя.
Зато слева, на южной стороне, все было совсем по-другому. На небе – ни облачка, светило теплое сентябрьское солнце, хотя и наступил октябрь. На ветвях редких зонтичных деревьев, наподобие ворон, разместились стада маленьких черных козочек.
Вдоль аккуратных белых мазанок поднимались огромные соцветия борщевика, перемежающиеся с нарядными группами подсолнечника. Теплый ласковый ветерок гулял между этими декоративными растительными конструкциями в стиле модерн и тщательно следил за тем, чтобы пыльцу, а потом и семечки подсолнуха не унесло случайно на северную сторону, и наоборот – чтобы ядовитая пыльца и запахи борщевика улетали только на север и ни одно семя этого зловредного растения не упало на благодатную почву южной стороны.
По улицам бродили упитанные сиреневые коровы, подталкивали мокрыми носами парней к девушкам, девушек же, наоборот, к парням, намекая на их грядущее любовное сближение и последующее семейное счастье. А в это время неловкие пушистые бычки, глуповатые козочки, благодушные собаки и забавные кошки беззаботно играли в салочки; их белозубые улыбки на время отрывались от них и самостоятельно витали в воздухе, образуя подобие некого облачка, олицетворяющего немудреное благополучие деревенских животных.
У дверей мазанок стояли чистенькие старушки в ярких павловоострожных головных платках и торговали бесчисленными сортами разноцветных лакированных яблочек этого счастливого края. Некоторые из бабушек при ближайшем рассмотрении оказывались премилыми девушками, которые помимо яблок предлагали одинокому путнику и себя, пока непонятно – в качестве некого бонуса или за денежное вознаграждение. Кент подкатывал к каждой бабулечке и у каждой пробовал яблоки, пробовал, но не покупал, а девушек не пробовал, потому что не был уверен в своей платежеспособности, а по большому счету – и в своей мужской состоятельности, которой в прежние времена гордился и даже красовался, и, надо признать, не без основания.
В чем причина его теперешнего падения? Вспомнилась почему-то тетя Зина. Зачем он вообще едет к Шародею? Шародей, конечно, маг и волшебник… И близкий друг Кента. Он и такие проблемы умеет решать, и сякие… Одним словом, «великий магистр». Но причина сегодняшнего ужасного падения Кента только в нем самом.
Перед его глазами пробежала череда женских лиц. Он был владельцем знаменитого ООО «Раздевалов Ltd.», создавал и разрушал состояния, ворочал миллионами. Казалось, ему было доступно все. Но это лишь два первых уровня пирамиды потребностей Маслоу2 – физиологические потребности и безопасность жизни. Всего два уровня из пяти. А Кенту, как любому человеку, хотелось самореализации, хотелось добиться уважения других людей, да и самоуважения тоже. Ему хотелось любить. Любить и быть любимым – почему бы и нет? Почему любовь столь тотально выпала из его жизни? Не приложила ли к этому свою пухленькую ручку сестрица его мамы, милейшая тетушка Зина?
В тот год, когда Юрочке исполнилось семнадцать и он только закончил школу, его матушка, растившая без мужа своего шустрого мальчонку и работавшая сверхурочно, без выходных и по вечерам участковым врачом в поликлинике, решила дать сыну возможность отдохнуть летом на свежем воздухе. Договорилась с младшей сестрой Зиной, и они вместе сняли для своих детей дачу в Братскоозерном Переливе. Юра сразу решил, что не станет корпеть над учебниками и поступать в высшее учебное. Через год так и так в армию. И хорошо было бы классно провести оставшееся время, оттянуться, как следует, постараться поправить пошатнувшееся за годы учебы здоровье и вкусить разнообразные радости жизни, которые сами так и просились в его молодые руки.
Подружился с братскоозерной шпаной, участвовал во многих сомнительных проделках завсегдатаев местных тусовок, почти ни от чего не отказывался. Но попоек избегал, вообще не пил, курить курил – но только не дурь, не ширялся, не нюхал, – эти увлечения были ему непонятны с тех самых первых лет, как он стал себя более или менее осознавать; подобные развлечения были ему не по душе. Местные молодежные авторитеты закрывали глаза на этот его явный дефект, благоволили ему – за веселый нрав и легкий характер, за смелость, за готовность постоять за товарища. «Правильный пацан», – говорили они и принимали Юру как своего. В общем, Юра гулял, и гулял временами за пределами закона.
А в это время сестра его Настена, дочь тети Зины, упорно сидела над учебниками. Она твердо решила поступить в Публичный институт, и никакие уговоры старшего брата отвлечься, сходить с ней на местную тусовку или заняться чем-нибудь другим на нее не действовали.
– Зачем тебе, Настена, эта зубрежка? У тебя, наверное, размер F, никак не меньше. При твоих формах все лучшее, что в жизни бывает, само придет, придет и будет еще умолять, чтобы ты согласилась принять его. Спроси хоть у Переливских пацанов. Любой из них все для тебя сделает – все, что ни попросишь.
– Во-первых, у меня пока еще не F, размер E или чуточку больше. И ты меня, Юрочка, не сбивай. Чтобы стать по-настоящему публичной женщиной, нужно много читать, – отвечала она ему со всей присущей ей обстоятельной серьезностью.
Тем не менее, несмотря на свою постоянную занятость и природную строгость, она, ни на минуту не отрываясь от учебника, позволила любимому брату досконально изучить все наиболее заметные холмики и укромные уголки своего неплохо уже сформировавшегося женского естества. В общем, она не возражала, и вовсе даже не потому, что ее всякое такое как-то особенно привлекало – она относилась к таким занятиям достаточно рассудочно, просто понимала необходимость получения подобного опыта для формирования несокрушимого характера по-настоящему публичной женщины, которой она рассчитывала стать в самые ближайшие годы.
Юрочке же, наоборот, очень нравились и даже, можно сказать, были по душе те свободные эксперименты, которым они довольно часто предавались с его серьезной и невозмутимой сестрицей. Безопасная и духоподъемная дружба брата и сестры, одним словом!
Настена подала документы в Публичку, собрала учебники и конспекты, попрощалась с любимым братом и уехала в город сдавать экзамены – ответственная, деловая девушка! Юра был уверен, что ее мечта осуществится и она непременно станет публичной женщиной самого высокого пошиба. После отъезда сестры выяснилось, что у Юры образовалось много свободного времени.
Однажды ранним утром он решил искупаться на Переливе и, чтобы сократить дорогу, направился к пляжу через неудобный овраг, минуя протоптанные тропинки. Среди зарослей тростника он обнаружил спящую на подстилке тетку Зину, которая, как он знал, накануне вернулась из города после какого-то мероприятия очень навеселе, а утром, видимо, перебралась сюда, чтобы отоспаться на свежем воздухе в тени развесистой клюквы. Ситцевый халатик тети Зины был почти полностью расстегнут и не скрывал тяжелую грудь, украшенную спелыми ягодами рельефных сосков, и розовую ящерицу, заблудившуюся в живописных рыжеватых зарослях. Пытливый глаз юноши заметил еще какой-то неожиданно-значительный причиндал тети Зины, который у ее дочери был природой лишь едва намечен.
Разверстые отроги ее богатого тела испускали горячие эманации, поднимавшиеся вверх дрожащими струями. Терпкие запахи любимой тетушки внезапно пробрались через нос к лобным пазухам и ударили раскаленной волной изнутри черепа в лобную кость.
Юра встал как вкопанный, не в силах двинуться дальше. Внутри него все разбухало и наполнялось воздухом. Раздулись желчные русла, запульсировали семенные протоки, налились кровью и затвердели пещерные тела многочисленных мягких тканей, поднялись вверх подплечные пазухи.
Он опустился на колени рядом с лежащей тетушкой и осторожно коснулся рукой влажного лона. Тетушка спала. Пальцы его руки продвигались все глубже и глубже, и через некоторое время юноша включил в сферу боевых действий другой доступный ему инструмент. И когда затвор был уже взведен, он со вздохом дослал патрон в нужное положение. Мальчишка не на шутку распалился и занялся этим делом всерьез и вполне по-взрослому. Тетушка не открывала глаз, потому что не знала, как ей в этом случае следовало бы себя вести и что сказать племяннику. В общем, она почла за лучшее не открывать глаз. Тем не менее Юра чувствовал, что тетя Зина ему отвечает, и эти ощущения невозможно было даже близко сопоставить с тем, что он испытывал рядом с миловидной сестричкой в лучшие минуты их братско-сестринских отношений.
Когда у тетушки все получилось, Юра сообразил, что пора бы уже прекратить это безобразие и теперь самое время ретироваться. Понял все правильно, а потому именно так и поступил.
Тетя Зина впоследствии держалась вполне нейтрально – так, будто между ними ничего такого не происходило, но, видимо, случайный эпизод под сенью развесистой клюквы произвел все-таки на нее какое-то впечатление. Потому что через пару дней она попросила племянника съездить в город к ее лучшей подруге:
– Требуются мужские руки: подтянуть краны, подвесить полку. Ты уж постарайся, надо оставить хорошее впечатление.
Юра отнесся к поручению вполне серьезно, очень старался и в результате получил свой первый гонорар – чирик. Потом еще приходил к подруге, потом – к ее знакомым. Так он и стал жиголо. Работал по ночам, заработки росли. Маме тоже приносил деньги – говорил, что устроился чертежником, что работает в основном во вторую смену.
А потом была армия. Поскольку Юра не отличался особым здоровьем, он решил усиленно заняться физподготовкой. Армию отслужил без потерь – его обошли стороной выпивки, рукоприкладство и сквернословие. Плохое к нему не приставало.
После дембеля поступил в институт и тут же бросил. Некоторое время работал по профессии, если это можно назвать профессией, накопил немного денег и вскоре организовал свое Раздевалов Ltd. Богатый, симпатичный, уверенный в себе – прекрасный пол просто не давал ему проходу. Его жизнь в то время напоминала сказочный сон.
Внезапно все закончилось. Его, словно птицу, срубили на лету. Бизнес отняли, мать умерла, менты все поотбивали… Несколько месяцев отсиживался в палатке недалеко от Мошкарово, и мозги его развернулись совсем в другую сторону. Может, он и восстановился как мужчина, но теперь ему ничего такого не надо – даже вспоминать противно. Как он жил тогда? Будто животное какое, осел или орангутанг. Кенту хотелось любви. Чистой любви. Встретить свою Джульетту, чистую, неиспорченную девушку.
– Хочу влюбиться. Хочу любиться, юбиться, биться, иться, ться, ся, Я! А если наоборот? Хочу ясьтибюлв, ясьтибюл, ясьтибю, ясьтиб, ясьти, ясьт, ясь, Я! Все это про меня: хочу любить и быть любимым!
Старо-Нордборгское шоссе проходило мимо свалки. Свалка полностью закрывала овраг – тот овраг, в котором в свое время произошла романтическая часть знакомства юного Юрика с его пышнотелой тетушкой, – и поднялась в виде удлиненного плоскогорья на высоту семиэтажного дома. Переливу, конечно, не понравился такой ход событий, и он вместе с пляжем откатился в сторону на пару километров, чтобы в наименьшей степени быть причастным к этой мусорной вакханалии.
Отходы человеческой деятельности. Сколько судеб, забот, дел, суеты, мириадов побед и поражений! Каждый кусочек мусора помнит о прошлом. Судьбы, судьбы… Гора осколков прошлого – это целый мир. Вторая Вселенная, которая становится все больше и больше. И скоро вытеснит, закроет нашу живую Землю, а потом и галактику, и весь космос. Может, и не скоро. Но это непременно случится. Всем нам когда-то придется учиться жить на свалке.
Мусоровоз с тарахтеньем высыпал содержимое своего чрева. Двое мужчин кинулись к образовавшейся куче и металлическими крючками принялись энергично ее растаскивать. Искали предметы, представлявшие интерес для бомжей. Времени было мало – через несколько минут приближающийся бульдозер начнет разравнивать кучу отходов и тогда уже ничего не найдешь.
Шплинт и Сява – хорошие знакомые Кента. Один – высокий, худой, второй – круглый коротышка; волосатый брюнет и лысый блондин, сумрачный молчун и веселый балагур. Бывший мент и когда-то им же посаженный бывший зэк. Теперь оба бомжи, друзья – не разлей вода.
Заметили Кента и, утопая ботами по щиколотку в рыхлых слоях мусора, побрели вниз по склону. Что за «коцы» у них для такой работы? Не «педали», конечно, – «банты» резиновые или «хромачи», возможно.
– Привет, Кентухи, каким ветром занесло? – спросил бойкий на язык Сява. – Хочешь к нам прибиться? Осознал? Заходи, потолкуем.
– Да нет, просто в Мошкарово еду. Хочу с Шародеем перетереть кое-что. А заглянуть – загляну, спасибо за уважуху.
«Как я говорить стал, – подумал Кент, – «перетереть», «уважуха»! Помойка пустила внутри меня крепкие корни – чувствую, как кожа обрастает шерстью, грязной свалявшейся шерстью».
Аборигены похвастались «уловом»: пластиковый пакет с хлебом, чуть тронутым плесенью, джинсовая рубашка с оторванным по шву рукавом, нетронутая банка сайры – просроченная, наверное, и стеклянная банка с маринованными овощами.
У них хибара сбоку свалки под гнилой ольхой. Крепко сбита из досок, пластика и листов железа. Листы разных цветов набиты на каркас без всякой оглядки на эстетику, наобум святых. Листам это не нравилось, и они постоянно менялись местами, чтобы добиться хоть какого-то эстетического эффекта. Конечно, они хотели уйти от мимезиса3, но что было под силу этим малокибернетизированным, практически неалгоритмизированным листам? Если не подражание действительности, тогда подражание ташизму4. Это, конечно, самая низкая форма эстетики, но для свалки… А с другой стороны, даже эти простецкие изыски вряд ли были доступны пониманию случайного прохоже-проезжего Кента, не говоря уже о самих хозяевах.
В хибаре тепло, места много. Робинзоны вторичного мира обзавелись чугунной печкой и двумя кроватными сетками.
– Смотри, как обосновались. Провод кинули, лампочка, радиатор, жить можно. Сейчас чайник поставим. Что Ваше благородие предпочитает: форель слабого соления с душком или свежую кильку, прям при тебе откроем банку? – балагурил Сява. – Вот, Шплинто-ватник, мой дружбан, бывший мент коцаный, давно уже с мусорами завязал. Мы теперь оба черной масти, правда, у него с «музыкой»5 проблемы. А ты, Кент, – «мужик»6. Когда-то мы тебе предлагали переехать, кентоваться с нами. Не каждому предлагали. Попадется жмурик, болтанет лишнего. Тебе вот предлагали… А теперь поздно, не в масть ты будешь, ты ведь серой масти.
– Чего ты несешь, Сява? Какая масть, мы же не на зоне. Тоже мне, вор в законе нашелся. Мне что, уйти? – спросил Кент.
– Да ладно, это я так. Не обижайся, пацан, мы к тебе всей душой, правильно, Шплинтяра?
Шплинт одобрительно хмыкнул.
– Садись за стол, – пригласил Сява.
Кент достал из рюкзака зажигалку «Кент».
– Возьмите от гостя небольшой презент в знак респекта. Зажигалка газовая, почти неизрасходованная. Чипирована, управляется от вайфая. И сигареты. Тоже «Кент», обычные, без саморозжига. Неновая пачка, но штук пять есть. Покурим. И я поучаствую.
– Давай, Шплинт, мой верный поц, наливай. Да побольше, не жадничай. Ну и о себе не забудь. А Кенту не надо. Ты что забыл, он не пьет. Не теперь не пьет, а вообще не пьет и раньше тоже не пил. За встречу, Кетухи! Шародей сказал, ты теперь чистой любви старатель-искатель-изыскатель. Жениться хочешь. Девочку мечтаешь найти. Чтобы не тронутая, чтобы чистая любовь. «Такая чистая, как чайная посуда, такая умная, как целый том Талмуда». Еврейку что ли ищешь?
– Еврейку, не еврейку, но ты прав, Сява. Хочу влюбиться, чтобы и влюбиться, и жениться.
– Мальчишка… Любовь – ты думаешь, это так просто? «Когда мы все уже лежали на панели, Арончик все-таки дополз до Розанели. Он ей сказал, от страсти пламенея: “Ах, Роза…”» Ну что молчишь, Шплинт? Подхватывай, «Ах, Роза…»
– «Ах, Роза, или вы не будете моею!?» – радостно прохрипел Шплинт, принявший уже первую порцию водки.
– Интересно, Кент, куда ты отведешь свою избранницу, где собираешься вить гнездышко, устраивать свое нежное семейное счастье? Ты же бомж. У нас хоть хибара есть. Теплый уголок в этой холодной вонючей Вселенной.
– Вы правы, ребята, – вздохнул Кент. – Куда привести избранницу… Нам даже помыться негде будет.
Сева понимающе подмигнул и пропел:
– «Я как собака буду ныкать твое тело, чтоб даже вошка на тебя присесть не смела. И буду в баню в год водить четыре раза…»
– «Чтоб не пристала, мой душа, к тебе зараза!» – изо всех сил выкрикнул Шплинт и заплакал, не выдержав нервного напряжения.
– Хочу, чтобы дом с клозетом и душем, чтобы холодильник, а там много жратвы, чтобы моя душечка была одета, как лучшая модница. Да, я хотел бы всего этого, – тихо говорил Кент.
– Вот, вот, одета! – не унимался Сява. – «Я все богатства дам и прелести за это, а то ты ходишь, извиняюсь, без браслета, без комбине, без фильдекосовых чулочек…»
– «И, как я только что заметил, без порточек!» – торжествующе завершили песню раскрасневшиеся от выпитой водки бомжи.
– Не боись, Кент, друзья всегда придут на помощь, – размышлял Сява. – Тебе в Мошкарово? Это по Целокудровой. Перекресток здесь недалеко, отсюда видно. Вон виадук, а под ним как раз и Целокудровая идет. Мы проводим. Посмотришь, как жрицы нежных чувств тусуются, дальнобойщиков перехватывают. Там и оженим тебя. Мы за тебя мазу тянуть будем. Подберем шикарную биксу. Ты, небось, забыл уже, что такое кунка. Не менжуйся, женишься на двадцать минут и сразу разведешься. Без последствий и бюрократических волокит – верно, брателло Шплинт? Вот и я говорю: кусочек семейного счастья и никакого базара!
Над Целокудровой перекинута прекрасная Верхняя Нордборгская трасса. Здесь всегда хорошая погода – на небе ни облачка и полный штиль. Несметное число полос в обе стороны. Лимузины, кабриолеты, спорткары так и шастают взад-вперед. Задумчиво катят дальнобойщики, везут большегрузы в столицу Фриляндии и обратно.
Свободную от леса площадку на перекрестке облюбовали и основательно обжили замечательно раскованные амазонки любви – самые свободные люди на свете. На их смелом примере мы видим зажигательный образец, кусочек настоящей жизни, необъяснимым образом заброшенный нам из светлого будущего. Что может быть лучше? – свободно дарить тепло и любовь всем без исключения желающим, и даже более того – просто первым встречным. Это вам поинтересней будет, чем пресловутые «кафе на ножках» в Сантьяго! Может, в том и состоит главное предназначение людей – любить друг друга без всяких социальных условностей, без стыда и архаичных средневековых предрассудков?
Девушки – не без помощи добровольных помощников, конечно, – перетащили сюда кабинки для переодевания с Переливского пляжа; теперь у кого-то – совсем маленькие кабины, где только стоять можно, а у кого и побольше. Выстроили их в линию и фланируют вдоль самодеятельно образовавшегося проспекта. Если бы здесь была администрация, – а со временем она появится, куда же нам деться без благодатного и каждый раз неизменно судьбоносного бюрократического вмешательства? – непременно кто-то придумал бы назвать его Проспектом нежной любви.
Подвижницы любви – завсегдатаи проспекта – почему-то предпочитают максимально открытую одежду. Откровенно говоря, их одежда вообще почти ничего и не скрывает. С чем это связано – до конца не понятно. То ли жаркая погода располагает максимально оголить свои довольно зрелые формы. А может, просто разумная экономия: любовь к одежде, вещизм совсем не в характере этих продвинутых и, возможно, весьма тонких и тактичных женщин.
В общем, выглядели эти дамы более чем пикантно и привлекательно. Надо полагать, именно по этой причине у площадки постоянно останавливали свои большегрузы вымотанные и расплавленные жарой дальнобойщики, частично уже потерявшие свою человекообразность.
Некоторые подзывали согнутым пальцем кого-то из понравившихся девушек. Приглашали посетить пассажирское место своих грузовиков. Другие, побойчее, сами подходили к выбранной барышне, чтобы уединиться с ней в кабинке и там без помех по-дружески обсудить какие-то очень важные для обоих вопросы – кто знает, о чем они хотели бы поговорить друг с другом? А может, им просто необходимо отвлечься, поболтать о том, о сем, отдохнуть в тени после долгих часов, проведенных на тяжелой, забитой машинами трассе, забыться перед дальней дорогой к столице Фриляндии. Молодые, симпатичные женщины умеют дать труженикам автомобильной баранки особый, ни с чем не сравнимый релакс.
Трое бомжей расположились в тенечке неподалеку от тусовки, образовавшейся вокруг пляжных кабинок жриц любви.
– Смотри, какие классные, – сказал Сява. – И ноль заморочек. Если хочешь в мохнатку, всего-то тыща – получи двадцать минут щастья. У нас со Шплинтом нет таких денег. А появятся – лучше на одежду потратим или жратву хорошую купим. Да нам и не надо ничего такого. Голь на выдумки хитра. Приспособились, перешли на парное самообслуживание. Знаешь, что мы хотели бы сделать, когда разбогатеем? Не знаешь! Перво-наперво – пойти к педимахеру, а потом сделать педикюр и педиляцию – ха-ха, смешно, правда?
– Тоже мне блатные авторитеты. Наговорили с три короба… Какой вы такой черной масти? Петухи обыкновенные, вот и все. Опущенные по собственному желанию. То-то я смотрю, почему у обоих молнии на штанах сзади. Думал, по ошибке. Теперь-то я понял, совсем даже неслучайно.
– Что ты можешь понять? Просто так получилось. И неплохо получилось, зуб даю – эх, ограниченный ты человек! С устаревшими взглядами на мироустройство. А у нас с этим делом нет проблем, вот и все. Жил бы с нами, тоже было б ноль проблем. Не то что сейчас. А мы уж такого, как ты, купидона писаного, с удовольствием взяли бы в кентовку, верно, Шплинтелло?
– Нет уж, спасибо, – ответил им простодушный Кент. – И вообще, избавьте от излишних подробностей. Мне это совсем неинтересно. Девушки меня интересуют. Я и денег отложил на такой случай. Не знал, правда, что так дорого получится. Так что «женитьба на время» мне не по зубам. А с другой стороны, может, и вообще не по зубам. Вы же знаете, менты мне все там поотбивали.
– Да что ты заладил – поотбивали, поотбивали. Раз чиксами интересуешься, значит, все у тебя получится. Иначе не интересовался бы. Колись, сколько у тебя денег? – спросил Сява.
– Стольник точно есть, – неуверенно ответил Кент.
– Вот и хорошо. Стольник – то, что надо. За стольник – в руку, и целых десять минут счастья. Любая согласится, выбирай.
– Прям так и согласится, – засомневался Кент.
– Что, одет не так? – убеждал его Сява. – На роликах, спортсмен. Все в тренде. Чем ты хуже дальнобойщика? Лучше. По всему лучше – молодой, спортсмен, а еще красавчик. Ты же красавчик, Кент. Сладенький херувим. Вон жизнь тебя мяла, трепала, а все равно мальчишка хоть куда. Давай, не тяни, кого ты выбрал?
– Вон ту, глазастенькую худышку, светленькую, с короткой стрижкой.
– Ты что, сбрендил? Ни переда, ни зада. «Минжа» – рыбий глаз. Обычная ковырялка, лярва, бикса коцаная. Тебе надо бы «амору» посочней. Тут «батоны» и получше ходят. Видишь вон ту пышную брюнетку в возрасте? «Басы» так и рвут кофточку, и «духовка» будь здоров. Это как раз для тебя, – рассудительно объяснял Сява.
– Неплохая чикса, – одобрил выбор товарища Шплинт.
– В возрасте она, – ответил Кент.
– Не в возрасте, а в расцвете сил. Эти силы так и прут из нее. А главное, душевный подход имеет.
– Отстали вы от жизни, ребята. Не чикса это, – милфа.
– Кто это, милфа? – удивился Сява.
– Mother I’d like to fack, MILFа получается, – мамочка, с которой я хотел бы заняться сексом.
– Милфа так милфа, один черт, дуй к ней, пока свободна.
– Так вы точно не пойдете со мной? – спросил Кент у Шплинта с Сявой. – Просто рядом пройдите. Поддержите друга – морально, так сказать.
– Если Кент настаивает, – ответил, как всегда за двоих, Сява, – можем пойти и поддержать, хотя, как ты понял, наверное, нам это совсем неинтересно. В противном случае, – и он заговорил почему-то высоким штилем, – если не особо настаиваешь, нам лучше бы уладить кое-какие дела, срочность которых делает их совершенно неотложными.
– Боюсь даже спрашивать, что это за дела такие?
– Ситуация такова, что ваш покорный слуга, – гордо сообщил Сява, – избран президентом профсоюза бомжей и одновременно возглавляет секцию «Свалка», а Шплинт – мой зам по безопасности. Посему нам надлежит постоянно присутствовать на собраниях секции.
– И что же вы сегодня планируете обсуждать?
– Речь пойдет о необходимости переобучения бомжей свалки в связи с переходом страны на раздельную утилизацию и переработку бытовых отходов. Если нам удастся создать институт для продвинутых бомжей свалки и подготовить их в соответствии с новыми требованиями жизни, тогда мы докажем, наконец, всему цивилизованному миру, что правильно сформированный мусор – это не шаг назад и никакой не регресс, это промежуточная стадия между вульгарным материальным миром и бездонным миром абсолютной Пустоты. Ты понимаешь, какие перспективы открываются перед цивилизацией в целом и перед нашей профессией в частности?
– Это как раз та самая ерунда, которая может заинтересовать моего друга Румба, – засмеялся Кент.
– Извините, товарищ, – сухо ответил Сява, а Шплинт поддержал его одобрительным кивком головы. – Но устав нашего профсоюза очень строг. И посторонних – а твой Румб, насколько я понимаю, вовсе не бомж и уж тем более не работник свалки, – на наши мероприятия не допускают. Ты тоже никак не член нашего сообщества. Так что в настоящий момент наши судьбы пока расходятся.
Расходятся так расходятся. Кент попрощался с друзьями и медленно покатил к проспекту любви.
«Почему они решили, что милфа обязательно примет меня за спортсмена? Только что на роликах. И потом я пришел с этими двумя. Всем понятно, что бомжи. Они – бомжи, и я тоже бомж. Уверен, она уже догадалась, что я бомж. Вдруг она мне все-таки даст от ворот поворот?»
Внезапно Кенту безумно захотелось оказаться в ее объятиях.
«Проспект» был грунтовым, и ролики то и дело застревали в ямках и трещинах. Кент ехал совсем медленно. Он загадал: проедет мимо милфы, если та его окликнет – зайдет к ней, а нет – сделает вид, что она ему абсолютно безразлична. Покатит дальше. Ему уже пора, в Мошкарово надо бы добраться засветло.
В воздухе чувствовалась высокая концентрация любви. Площадка у Целокудровой дороги была накрыта горячим розовым облаком. В нем роились мельчайшие кусочки и капельки энзимов, амилазы, феромонов и других пахучих веществ, выделяемых здоровыми телами нимф любви и их посетителей. Голова у Кента кружилась, в висках стучало, он ускорил шаг, ему хотелось мчаться все быстрее и быстрее. Подплечные впадины преисполнились предвкушением предстоящего полета, и многие его органы готовились уже взлетать, а некоторые уже предприняли попытку пробного полета.
Кент выпрямился и покатил, вскинув руки с направленными к небу указательными пальцами. В этот момент он напоминал конькобежца, только что победившего в самом престижном забеге. Воздух действительно был раскален. Указательные пальцы его стали ярко-малиновыми, и между ними с треском пробегали электрические разряды. Нет, это обычные субъективные ощущения, им никак нельзя доверять. Нужны абсолютно объективные показатели.
Он сорвал с шеи платок, взмахнул над головой. Платок мгновенно вспыхнул и сгорел, красные угольки разлетелись в разные стороны и осели на зеленые кабинки девушек, окрасив их верхнюю часть в ярко-алые цвета. Красный и зеленый. Зеленый цвет у мусульман – цвет рая, красный – солнце, огонь, кровь и сильные переживания. Неземное блаженство и эмоции. Но при чем здесь мусульмане? Мусульман вообще-то здесь не видно.
Мимо промчался на роликах какой-то хмырь. Весь облизанный, смуглый, лысый и почти без плеч. Хмырь, точно хмырь! Развернулся и опять промчался мимо – вот обсос! Напоминает известного члена Политбюро, бывшего члена бывшего Политбюро. Только тот был бледный и в шляпе с полями, а этот закопченный какой-то и без головного убора. Шустрый какой – даром, что из прошлого века. «Не нарушай скоростной режим!» – что он не знает? Это же закон Вселенной, это еще Эйнштейн установил, разве это не известно вам, товарищ Хрящеватый?
И не надо пытаться ставить палки в колеса пролетариату умственного труда. У роликов Кента нет спиц. Ваше время ушло, остались одни воспоминания, ничего-то у вас не получится. Думаете, милейший Кукуруз Никитович, что какой-то бывший член какого-то несуществующего уже Политбюро сможет остановить жизнь, упрямо рвущуюся к свету, к любви, а может быть, даже и к продолжению рода? К продолжению рода в какой-нибудь будущий момент – не сейчас, конечно. Пусть вы в прошлом были даже и не обычным членом Политбюро, а самым что ни на есть генеральным членом…