– Я бы хотел с Алексеем Алексеевичем. – начал я упавшим голосом.
– Давай, родной, давай одеваться.
Гриня, привыкший ко всякому бреду, не слушая, тут же стал расстегивать мою куртку.
Я был в отчаянии. Понимая, что все пропало, вырываться, кричать, убегать бессмысленно. Я в психушке, и во мне никто, совершенно никто не видит и не желает видеть нормального, здорового мужчину. Никогда подобной ситуации в моей жизни не было, и. я стал раздеваться. Имелась еще слабая-преслабая надежда, что толстая санитарка не обманула, и Алексей Алексеевич ждет меня на отделении. Чтоб он сдох!.. А, может быть, действительно он с психом возится? Переодеваясь под надзором санитаров, я убедил себя в том, что Алексей Алексеевич ждет меня для проведения экскурсии. И вот даже санитаров с пижамой за мной послал. Больше нечего было делать, как самому поверить в эту чушь.
Гриня с санитаркой дождались, когда я переоденусь. Она взяла мои вещи, положила в мешок, спросив мою фамилию, написала ее на бумажке, приклеила к мешку и уложила туда вещи.
Гриня посмотрел на бумажку с фамилией.
– Писатель такой есть, – сказал он. – Я его книжку читал <Роман о любви, об идиотах и утопленницах>. Про наших, про психов книжка.
– Да, это я написал. – сказал я, глядя на Гриню с надеждой во взоре.
– Ха! – Гриня заржал и хлопнул меня по плечу. – У нас таких писателей много! Ничего, вылечим! Будешь, как огурчик!
– А он и так у нас огурчик, – с любовью оглядывая меня, сказала санитарка. – Ручку-то с тетрадкой ты с собой на отделение взять можешь. Ручку-то с тетрадкой не воспрещается, – увидев в моей руке тетрадь, сказала она.
– Куда его, на девятку? – ехидно ухмыльнулся Гриня.
– Да ты что?! – приняв всерьез, испугалась санитарка. – На девятке ж совсем придурки! А он парень вроде ничего, давай на четвертое его.
<Ну, уж хоть не совсем к придуркам, и то радость.> – подумал я со злостью.
Мы прошли через небольшой холл, Гриня открыл какую-то дверь и втолкнул меня внутрь.
Я стоял в длинном коридоре. По нему туда-сюда ходили умалишенные люди без определенного маршрута, возможно, у них в голове и был проложен маршрут, но посторонним казалось, что ходят они без смысла.
Вот, черт! Как это меня сюда забросило?! Кружилась голова, должно быть, от пережитого потрясения. Среди умалишенных я заметил мужчину в белом халате и подошел к нему.
– Новенький? – сходу определил он. – Не бойся, у нас хорошо.
– Я бы хотел поговорить с Алексеем Алексеевичем.
– С каким Алексеем Алексеевичем? – поднял брови санитар.
– Алексей Алексеевич. – я растерялся, не зная, что ответить. – Ну, он главврач отделения, этого.
– А! Главврач Алексей Алексеевич Грякалов.
– Так его нет.
– А когда будет?
– В понедельник.
– В понедельник? – растерянно повторил я – А сегодня какой день?
– Сегодня пятница.
– Пятница!!! Да вы что?! – почти закричал я. Двое ближайших умалишенных шарахнулись в сторону, санитар напрягся, готовый в любой момент броситься на меня. – Пятница. – повторил, взяв себя в руки. – Как же пятница-то? А понедельник когда? – я понимал, что несу какую-то ахинею, но в том состоянии, в котором я находился, мне было простительно.
– Э! – санитар остановил семенящего мимо лысого дурика в пижаме. – Объясни человеку, когда понедельник, – и пошел, поигрывая дверной ручкой.
– И-и-и. – заулыбался дурик, но объяснять ничего не стал, а полез корявым пальцем мне в бороду, я отбил его руку. и охренело осмотрелся по сторонам.
Я стоял в больничном коридоре, по обе стороны которого располагались двери палат, вернее дверей как таковых не имелось, остались только дверные коробки. Мимо прогуливались люди в пижамах и халатах.
<Вот, черт! Вот влип!> – даже страшно подумать, куда влип. Нельзя было допустить того, чтобы меня заставили переодеться и отвести сюда. Нельзя! Нужно было драться, царапаться, кусаться!.. Но только не это! Не это!!! Так тоскливо мне не было никогда в жизни, и никогда в жизни мне так не хотелось повеситься.
Я не замечал здесь ни одного нормального человека. Среди больных встречались лица с явной умственной отсталостью, озабоченные чем-то либо горделивые, но больше всего раздражали улыбающиеся и доброжелательные, а таких оказалось немало. Они сейчас меньше всего подходили моему настроению. Так и хотелось дать кому-нибудь из них оплеуху.
Через проем, ведущий в палату, низко наклонившись, чтобы не удариться о косяк, вышел человек в больничной пижаме неестественно высокого роста – почти в два раза выше любого из больных. Он был настолько велик, что при желании мог бы дотянуться рукой до люстры. Умело маневрируя среди гуляющих сумасшедших, гигант исчез за углом.
<Что за чертовщина, – подумал я, помотав головой. – Что со мной?.. Нет, нужно взять себя в руки. Взять в руки.>
Для начала решив исследовать отделение психбольницы, я не верил, не хотел верить, что Алексей Алексеевич не вспомнит обо мне. Ведь каким бы он ни был рассеянным, он обязательно должен вспомнить о человеке, запертом в его кабинете. А если нет?! Ведь сегодня, когда я звонил ему по телефону, он не вспомнил, что договаривался со мной о встрече. Нужно было что-нибудь оставить у него в кабинете, какое-нибудь напоминание о себе – разгромить чайный столик или нагадить у него посреди кабинета. Он бы вляпался и подумал: <Откуда это здесь?> и меня бы тут же вспомнил. Похоже, я здесь и мыслить начинал по-другому.
Я понимал, где нахожусь, и подходить к санитарам, качать права, требуя немедленно вызвать дежурного врача, здесь не проканает. Чего доброго еще замотают на все выходные в смирительную рубашку или лекарствами накачают успокоительными, а потом доказывай, что ты нормальный. Единственно правильным оставалось ходить среди психов, как ни в чем не бывало, прикидываясь своим. А уж потом, когда появится Алексей Алексеевич, высказать все, что о нем думаю.
Я медленно брел среди больных, стараясь по случайности никого не задеть. Это, правда, удавалось не всегда. Некоторые психи нарочно, но как бы невзначай пихали меня, и мне становилось не по себе. А вдруг накинутся всей гурьбой, и что тогда делать?
Еще утром я не представлял, что чувствует герой, попавший в психиатрическую больницу, и вот у меня появилась такая уникальная возможность, ведь я собственно к этому и стремился, но сейчас меньше всего хотел описывать свои чувства.
– Чего прешь, борода! – передо мной остановился громадный человек с большущим животом и густой бородой, голос у него был зычный, как иерихонская труба. Шизики бросились врассыпную. – Я им говорю, у меня холестерин в норме, гемоглобин в порядке. У меня билирубин в моче такой, какого билирубина ни у кого в моче нет. Отчего лечите, придурки?! А они мне – от геморроя! Да разве ж от геморроя месяц лечат? Геморрой-то у меня с гулькин нос. Щас, покажу?!
Он стал спускать пижамные штаны, но я протестующее замахал руками и, обойдя его, ускорил шаг.
– Борода!! – кричал мне вслед огромный мужик. – Борода!!
Но я не оборачивался. <Почему борода, какая же у меня борода? Так, жиденькая бороденка>.
Свернув за угол, я оказался в столовой, где стояли накрытые клеенками столы. Но сейчас тут никто не обедал, только за несколькими столами сидели больные: за двумя играли в шахматы, за третьим – в морской бой, а за четвертым – просто смотрели друг на друга с ненавистью.
Подошел к шахматистам, предполагая, что в их в головах большее количество здравого смысла, но ошибся. Играли они вдумчиво, подолгу замирая над каждым ходом, но я никак не мог понять смысл игры, потому что фигуры переставлялись у них в любом порядке и в любом направлении. Прошло несколько минут, прежде чем я догадался, что они не играют, а просто двигают фигуры как попало и кто какую хочет, а единственное шахматное правило, которое строго соблюдалось, это то, что совершали они ходы по очереди. Перешел к другому столу – происходившее за ним больше напоминало шахматную игру. Двое игравших показались мне знакомыми. Хотя откуда здесь взяться знакомым?! Первый – взъерошенный, лет тридцати пяти, в пижаме был широкоплеч и худ, второй – небольшого роста, лысый, лет сорока. Третьего в расчет можно было не брать, судя по бессмысленному выражению лица, открытому рту и тому, как он неотрывно следил за фигурами на доске, будто ожидая, что они разбегутся он участия в интеллектуальной игре не принимал, а был так, для мебели.
– Ну, чего смотришь, дурилка картонная? Подскажи, как победить, – сказал лысый, бросив на меня взгляд.
Придурок, сидевший рядом, приняв это на свой счет, сладострастно высунул язык и потянулся к фигурам. Ему тоже хотелось передвинуть что-нибудь на доске, но лысый дал ему по руке, и придурок успокоился.
– Да это сумасшедший, которого мы в кабинете заведующего видели, – сказал взъерошенный, даже не посмотрев в мою сторону.
И тут я их узнал.
– Ферзь Е-семь, – сказал я, оценив обстановку на доске.
– Играешь? – спросил взъерошенный и почесал за ухом.
– Немного.
– А я думал, ты совсем дурик, – он окинул меня взглядом. – Вид у тебя. – окинув меня взглядом, он покрутил пальцем у виска, – как у всех новеньких, – взгляд его вдруг переменился, сделавшись напряженным и подозрительным. – А почему ты к нам подошел?
– Да так. Смотрю, в шахматы играют.
– Ладно, поверим. Андрей меня зовут.
Лысого звали Жорик. Придурок с открытым ртом, наблюдавший за игрой, подскочил и, добродушно улыбаясь, тоже протянул руку. Я пожал ее и назвал свое имя, но придурок только молча улыбался и тряс, и тряс мою руку.
– Отпусти его, Дурашлеп! – прикрикнул на психа взъерошенный, и тот тут же отпустил.
– Его Дурашлеп зовут, – сказал лысый, улыбаясь. Глядя не него, я понял, что и лысый и взъерошенный, хоть и играют в шахматы, но тоже не в своем уме. Не так, конечно, как Дурашлеп -просто полудурки.
Мы сыграли партию с Андреем. Я довольно быстро выиграл, хотя ему и помогал Жорик, -сказался опыт игры с соседом. Шахматы отвлекли от печальных мыслей. Я смотрел на Андрея и не мог отделаться от чувства, что уже знал его раньше, еще до больницы.
– Будешь учить меня играть в шахматы. А то Жорика в понедельник выписывают, – кивнул он на лысого. – Медицина против него оказалась бессильна. Ты в какой палате устроился?
– Не знаю пока.
– Тогда ляжешь рядом со мной. если шпионить не будешь.
Что означали его последние слова, я не понял: в этой больнице анализировать высказывания и действия больных людей было делом неблагодарным. Что с них возьмешь, кроме анализа. Они и попали сюда, потому что слова и действия их не поддавались логическому анализу.
Андрей подошел к санитару, с которым я уже имел неудачную беседу. Тот стоял, привалившись плечом к стене, и без тени интереса следил за больными. Поговорив с ним о чем-то, вернулся за стол.
– Договорился, – ляжешь рядом со мной. Это Дмитрий Иванович, санитар, нормальный мужик. Пошли, палату покажу.
Он повел меня на экскурсию, а Жорик под приглядом Дурашлепа остался сам с собой играть в шахматы.
Палата была на пятнадцать койко-мест. Кровати стояли в два ряда близко друг к другу, так что между ними помещалась только тумбочка. Больным не возбранялось лежать до отбоя, чем многие и пользовались. Моя койка оказалась у окна в середине ряда, на ней сидели двое больных и с искаженными злобой лицами, вцепившись друг другу в волосы, о чем-то самозабвенно спорили. Андрей, должно быть, бывший среди дуриков в авторитете, прогнал их подзатыльниками. Переругиваясь, больные удалились в коридор продолжать спор.
– Ты не дрейфь. Шизики народ тихий, смирный, у нас здесь и буйных-то раз-два и обчелся, – он уселся на свою кровать напротив меня, колени наши почти соприкасались. – А у тебя какой диагноз? Ты сам-то не буйный? – вдруг встревожился он. – А то придушишь ночью.
– Какой диагноз сам не знаю. Никакого, вроде. – и почему-то добавил: – Пока.
– На <скорой> привезли? Вешался?
– Нет, – пожал я плечами. – Но очень бы хотелось.
Странным образом Андрей, поначалу выглядевший шизик-шизиком, в процессе разговора приобретал черты человека нормального. Я уже не видел ни в лице, ни в движениях того, что сколько-нибудь насторожило бы меня. Андрей даже начинал нравиться, во всяком случае, он выглядел здесь самым нормальным, после меня, конечно. Понимая, что больше мне поделиться своим горем не с кем, я поведал ему свою историю. Что я писатель, приехал на экскурсию в больницу, а экскурсия получилась такая вот странная, и сейчас я не вижу в будущем ничего хорошего, и мне остается только вытащить из пижамных штанов резинку и удавиться на ней в туалете.
– Ну, во-первых, хрен ты тут на резинке удавишься, потому что ее даже привязать не к чему, иначе тут бы все психи давно перевешались – ты же не в санатории. А во-вторых, чего тут плохого? Если ты, конечно, не законспирированный враг и не выдумал всю эту историю. Ты пойми, тебе как писателю этот опыт очень даже пригодится. Лежать тут нормально, кормят, делать ничего не надо, а надо делать только то, что хочешь: хочешь – спать ложись, хочешь – песни пой. Так бы жил любой! Просто еще не все знают, что здесь такой кайф. А так бы уже поперли толпами. Я сам сначала артачился, ложиться не хотел, думал в Крым вместо дурдома поехать, а потом смотрю – нормально! Чем не жизнь?! Привыкнешь.
– Да я не хочу привыкать! – воскликнул я. – Мне домой нужно!
– О! Борода! – гигант в пижаме остановился возле моей кровати. – Я тебе геморрой еще не показал!..
Андрей вскочил и бесстрашно бросился на дремучего громилу.
– Пошел! Пошел, Геморрой, отсюда! У нас своего геморроя хватает! – закричал он на мужика и затолкал, затолкал его ручонками в могучий живот. И хотя этот гигант мог бы одним ударом кулака снести Андрея или, хлопнув сверху, для смеха вбить его голову между плеч, но вместо этого захныкал, как ребенок, и попятился, и попятился. и, помня обиду, плача пятился до двери, хотя Андрей уже уселся на прежнее место.
– Ничего себе! Ты их не боишься. Мало ли что замкнет в башке, – с уважением сказал я.
– А чего их бояться-то. Это же психи, – аргументировал бесстрашие Андрей. – Ну, короче. Я здесь в дурке тоже не просто так прохлаждаюсь, я тут на задании. – он внимательно и с подозрением посмотрел на меня, – но тебе пока об этом не скажу. Не доверяю я тебе. Всем новеньким не доверяю, – и, подумав, добавил: – И стареньким тоже.
Наверное, зря я поторопился причислить Андрея к нормальным. Нужно быть с ним поосторожнее.
– А если тебе так уж неймется, до понедельника выписаться могу посодействовать.
Он хитро смотрел на меня.
– Я тоже думаю, что раз ты с санитаром в нормальных отношениях, то, может, объяснишь ему про меня, расскажешь, как все было. Пусть примет меры.
– Это глухо, – авторитетно заявил Андрей и почесал за ухом. – Подумают, что я историю эту выдумал. Мы в дурдоме и должны жить по его законам, объяснения здесь не прокатят. Есть только один путь, я его для себя разрабатывал, но тебе вижу нужнее. Через отделение я тебя проведу, у меня ручка стыбжена, потом через женское… по лестнице… до забора. Ты как, по деревьям лазать умеешь?
– Да, нормально.
Он встал, подошел к окну, я тоже поднялся.
– Видишь, дерево растет близко к забору?
– Ну, вижу.
– Залезаешь на это дерево, спрыгиваешь на забор, а оттуда на улицу. Стена метра три, в крайнем случае, сломаешь ногу. Но это фигня, срастется.
– А колючая проволока? Я же с дерева прямо на колючку попадаю.
– Вот это-то ерунда. Напряжение по ней пускают с одиннадцати вечера до девяти утра, поэтому нужно только днем. Если бы ночью можно было перелезть – все бы психи давно разбежались.
– А через охрану никак? – упавшим голосом спросил я.
– Ты что того? – он покрутил пальцем у виска. – Там такие псы с лицензиями и пистолетами, ни одного психа живым не выпустят. Военные секреты охраняют. Ну чего, решайся.
– Ладно, давай попробуем, – нехотя согласился я.
Мысль о том, что мне придется провести здесь два лишних дня, повергала меня в ужас. Хорошо, что хоть встретил здесь родственную душу. Интересно, он сам то с каким диагнозом лежит?
– Тогда завтра после обеда – лекарство примем, и двинули.
Удивительно, но мне казалось, что я знаю этого человека давно, может быть несколько лет.
Андрей рассказал мне о больничной жизни. Оказывается четвертое отделение, на котором мы лежали, граничило с девятым, но на ночь двери закрывали, чтобы не было перетекания бредовых идей. Девятое отделение экспериментальное, но намного страшнее любого буйного, где психов превращают в овощи. На девятке над больными производят какие-то бесчеловечные научные опыты, поэтому и видом они отличаются от других ненормальных. Но чем именно отличаются, Андрей объяснить не мог, потому что сам никогда их не видел, кроме одного, а все кто попал на девятое отделение считаются людьми обреченными. После опытов, которые над ними производят, они уже не люди, а какие-то совсем другие существа. Дверь между отделениями открывают только для вида, мол путь свободен, иди куда хочешь, а на самом деле у двери санитар с дубинкой резиновой и электрошоком дежурит. Только выйти попробуешь – тебе – бац! – дубинкой по кумполу. Свобода условна.
В палату заглянул санитар Дмитрий Иванович и объявил отбой.
Но одному все-таки убежать удалось, и когда мы легли в постели, рассказал Андрей такую историю:
<Первое время я лежал в другой палате, сюда меня перевели недавно. Однажды ночью я проснулся от странного шума, словно кто-то чистил ножом рыбу. Я поднял голову и осмотрелся. В палате над дверным проемом горела лампа, ее всегда оставляли на ночь, чтобы сумасшедших было видно дежурному санитару или, если псих проснется, то не пугался, а сразу видел, что он дома. Моя койка стояла у стены. Психи спали, на ночь им выдавали снотворное, так что среди ночи они просыпались редко, я же предпочитал здоровый сон и свою таблетку выплевывал в унитаз. Шебуршание то затихало, то возобновлялось вновь. Некоторое время я сидел, прислушиваясь, пока не понял, что звук доносится из-под кроватей – кто-то медленно полз по полу, шурша пуговицами пижамы по линолеуму. Через некоторое время возле моей койки показалась лысина и спина ползущего по-пластунски человека. Я взял его за шиворот и слегка приподняв, заглянул в лицо. Тогда спросонья мне не пришло в голову, что у человека может быть психический приступ и от него можно ожидать чего угодно, даже нанесения вреда моему здоровью.
– Ты кто такой? – шепотом спросил я.
Мужик был лет шестидесяти в круглых очечках, лысый, с усами. Лицо его показалось как будто знакомо, кого-то он мне напоминал, но я не мог вспомнить кого, на лице этом были написаны ужас и паника. Он казался испуганным настолько, что не мог выговорить ни слова.
– Спокойно, Кент. Я не псих – не обижу. Ты чего под мою койку ползешь?
– Не выдавайте меня, умоляю вас, – наконец найдя в себе силы, прошептал он, обливаясь потом.
– Не выдам. Говори, чего здесь шпионишь?
От двери раздался шум и в палату заглянул дежурный санитар, я тут же отпустил психа, и он приник к полу.
– Чего не спишь? – спросил санитар.
– Да в туалет собрался, – сказал я и, надев тапки, пошел в туалет.
Когда вернулся, на полу никого не было. <А не причудился ли мне шизик ползучий?> – подумал я и, встав на четвереньки, заглянул под кровать. Нет, не причудился: человек лежал под панцирной сеткой, сжавшись всем телом, и полными страха глазами смотрел на меня через круглые линзы очков…
– Не бзди, – приободрил я его. – Тебя как зовут?
– Меня зовут Тринадцать Тринадцать.
Вижу, человек не в себе – числами говорит. Подвинув матрас на край кровати, я лег на живот, в образовавшуюся между стеной и матрасом щель смог поговорить с ним.
– А почему ты цифрами себя называешь? – спросил я. – Имя-то у тебя имеется?
– У нас на отделении всех называют числами. Свое имя я стараюсь забыть, да и вам лучше его не знать, иначе вы можете навлечь на себя большую беду. Пусть я буду и для вас Тринадцать Тринадцать.
– Ну и ладно, – говорю. – Мне пофиг, буду называть тебя Тринадцать Тринадцать. Так даже прикольно.
С этой ночи Тринадцать Тринадцать стал жить под моей кроватью. Сбежал он с того самого загадочного девятого отделения. На том отделении действительно происходили странные дела. Какие именно Тринадцать Тринадцать не рассказывал, опасаясь, что мне потом не поздоровится. Мужик он был неплохой, хотя и псих. Тринадцать Тринадцать ужас как боялся возвращаться назад. Он говорил, что с ним там такое вытворяли, что страшно пересказывать. Вечерами, когда я ложился в постель, он нашептывал всякие захватывающие истории из жизни исторических личностей, прочитанные, наверное, им в газетах, а я приносил ему часть своего пайка, чтобы он с голоду не помер. В туалет он ходил ночью, когда санитары спали. Так мы и жили.
Тринадцать Тринадцать провел у меня под кроватью целую неделю, многие больные знали о нем, но не выдавали: у сумасшедших сильно развито чувство взаимовыручки, на зверином уровне. Обнаружили его случайно, когда я был на обеде – нянечка пришла менять белье и нашла его под кроватью. Что тут началось! Набежали санитары с дубинками, замотали его в смирительную рубашку, хотя он и агрессии- то никакой не проявлял. Судя по всему, он был человеком особо опасным: я не видел, чтобы из-за кого-нибудь собиралось столько санитаров и врачей. Даже когда сбежал серийный убийца Копченый со спецотделения, столько переполоху не устраивали. Вечером перевернули все палаты – искали сообщников>.
– Вот, какое это девятое отделение. Понял? Хуже всякого буйного, – закончил он, состроив таинственную гримасу.
Меня не сильно тронул его рассказ: больше всего меня сейчас волновало другое – как пережить эту ночь.
– Андрей, а несчастных случаев или нападения на людей не случалось? Ну, ночью, мало ли кого придушат или глаз во сне выколют? – расстилая постель, спросил я.
– Не-а, – помотал головой Андрей, стягивая пижамную куртку. – Уже два дня не было. Ну, а раз ты здесь, может сегодня будет.
И заржал.
Лежа в полумраке на скрипучей панцирной кровати, я испытал странное ощущение, будто все это уже было со мной, что я вот так уже лежал в больничной палате и здесь уже не первый день, месяц, а может быть год. И скрипящие кроватями, бубнящие что-то во сне сумасшедшие – старые мои знакомые, и я их старый знакомый. Лежать было удобно, спокойно и радостно, как в детстве.
Я достал из-под матраса свою тетрадь, карандаш и в тусклом свете дежурной лампочки стал писать роман. Теперь я уже знал, что писать, хотя и не знал, что будет дальше.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.