Макарин подумал, что война с голодом пришли в Московское царство уже давно, но не стал ничего говорить. Сама мысль, что беда зависит от какого-то древнего истукана, была смешной. Хотя здесь, в наступающей на языческое кладбище темноте, любая безумная мысль смешной не казалась.
– В наши земли этот ваш бог еще не добрался, – сказал Макарин. – Он исчез где-то неподалеку.
Колдун помолчал, прежде чем ответить.
– Да. Знаю. И именно поэтому ты здесь. Иначе бы я не стал возвращаться на это проклятое место. Ты, большой белый начальник, должен сделать так, чтобы бог старого народа вернулся в ту дыру, из которой его достали. Тогда будет хорошо и твоему народу, и моему.
– И где эта дыра находится?
– Никто точно не знает. Где-то далеко на закате, там, где были главные поселения древних людей. Некоторые из рода Белого Волка рассказывали что-то про Край Мира, но Край Мира большой. И туда мало кто ходит, поэтому проводников ты не найдешь.
– Край Мира это большая земля на закат отсюда, за узким морем?
– Край Мира это Край Мира.
Колдун замолчал. Внезапно подул ветер и тихо зазвенели колокольчики.
– И что же делать?
Колдун пожал плечами.
– Найти тех, кто увез бога. Найдешь их, найдешь бога. Тогда увидишь.
– Но как их найти. Они исчезли и не оставили следов.
– Никто не исчезает бесследно. Следов не видит только тот, кто плохо смотрит. Один след ты уже нашел. Иди по этой дороге дальше. Тогда придешь на место.
– О чем ты говоришь, старик? Я не вижу никакой дороги.
– Ты не видишь дороги. Но дорога видит тебя. Есть еще одна опасность, о которой тебе стоит помнить. Слухи о боге старого народа разнеслись далеко вокруг. Об этом теперь знают по обе стороны от Каменного Пояса. Все окрестные земли и племена пришли в движение. Все хотят получить бога. Ибо не понимают, с чем имеют дело. Одни думают, что этот бог даст им силы и власть над соседями. Для других это просто истукан, которого можно распилить и продать. А третьи верят в то, что бог старого народа даст им контроль над самим старым народом. Возможно, кто-то из них уже нашел тех, кто увез бога и именно поэтому они исчезли. А может еще нет и у тебя есть время. В любом случае все начали охоту. Твои князья что-то знают, раз прислали тебя. Но знают они немного, иначе бы прислали с тобой сотни воинов. Чужие князья собирают армии, чтобы вести их сюда. Все, про кого ты слышал и даже те, про кого ты не знаешь. Да и среди наших родов не все думают так, как я. Род Белого Волка сильно разбогател в свое время, бог старого народа хорошо платит по началу. Многие надеются получить силу, но избежать гибели. Враг может быть повсюду. И среди твоих людей в крепости. И среди твоих людей в других крепостях. Будь готов к этому.
– Откуда ты так хорошо знаешь наш язык?
Колдун сделал шаг ближе, оказавшись вплотную рядом с Макариным, и поднял голову. Его прячущиеся за маской глаза блестели.
– У меня были хорошие учителя.
– Если у тебя были хорошие учителя, значит ты не простой дикарь. Ты как-то связан с нами. Но ты похищаешь государева дьяка, привозишь его к какой-то заболоченной яме и рассказываешь сказки о всемогущих истуканах. И после всего этого я должен тебе верить? Тебя вроде бы называют Вылезший из ямы. Не из такой ли ямы ты вылез?
Колдун ничего не ответил, и по этому тягостному молчанию стало ясно, что вопрос ему не понравился.
Он посмотрел на застывших в нескольких шагах позади Плехана и Хадри.
– Мохнатая Шкура, подойди ближе.
Шубин медленно двинулся к ним. До Макарина не сразу дошло, отчего поморец откликнулся на такое странное прозвище.
– Ты привел ко мне большого белого начальника. Я обещал тебе помочь, – сказал колдун. – Не твоя вина, что большой белый начальник оказался тупее рыбы. Возьми.
Он отстегнул от своего пояса берестяную плоскую фляжку и протянул Шубину.
– Спустись вниз, к той яме, где стоял бог. И набери воды.
Плехан с сомнением глянул на старика, но взял фляжку и осторожно стал спускаться. Земля осыпалась под его ногами. Макарин смотрел, как он сперва долго кружил вокруг ямы, пытаясь найти более пологий спуск к стоячей воде. Потом опустился на колени и дотянулся фляжкой до грязной жижи. В наступающей темноте застывшая на дне ямы лужа выглядела черной дырой. Казалось, что сейчас произойдет что-то странное, но так ничего и не произошло. Набрав воду, Шубин заткнул горлышко, отряхнулся и поднялся к ним. Молча встал рядом, с ожиданием глядя на колдуна.
– Когда вернешься в свое жилище, – сказал колдун, – половину выльешь в очаг, половину дашь выпить. Тогда проснется. Дальше сам поймешь, что делать. Дальше тебя судьба поведет.
Плехан серьезно кивнул и бережно спрятал фляжку за пазухой.
– Мне как-то пришлось пить болотную воду, – сообщил Макарин. – Еле выжил.
Ему никто не ответил. Копившееся внутри раздражение требовало выхода.
– Послушай, старик, – сказал он как можно более громко, чтобы не слышать тихого воя ветра и звона колокольчиков. – Это все конечно прекрасно. Древние истуканы, битвы народов, старые легенды. Как у фрязей в Риме. Там тоже все с ума походили насчет ископаемых статуй. То здесь, то там позабытых богов находят. Без рук, без ног, иногда без головы. Выкапывают, расставляют в своих домах, как умалишенные. Но все это гроша выеденного не стоит. Мне нужно найти караван. И для этого мне нужен такой след, увидев который я точно пойму, что делать дальше. Здесь его нет, – он повернулся к Плехану. – И если вы меня не вернете обратно к завтрашнему вечеру, все битвы народов вам детской игрой покажутся.
Он потерял колдуна из виду всего лишь на мгновение. И тут же затылком что-то почувствовал. Какое-то изменение, легкое дуновение даже не ветра, дыхания.
Колдуна не было. И не было больше звона колокольчиков. Только все сильнее выл ветер, и уже трещали на дереве мертвые ветви.
– Бред какой-то, – пробормотал Макарин, чтобы хоть что-то сказать.
– Это у них бывает, – сказал Шубин. – Только вот тут стоял, а, глядишь, уже и не стоит. Сказывали, что они даже летать могут.
Хадри залопотал что-то по-своему, подпрыгивая на одном месте.
– А насчет следа ты зря, – продолжил Шубин. – Дед тебе правильно сказал. Здесь след, просто ты его не видишь, хоть на него и смотришь.
Макарин непонимающе глянул на него.
– У меня твой след, дьяк. На заимке. Тут недалеко. Там все поймешь.
Они ехали всю ночь.
Макарин то и дело просыпался от тряски, рывков, фырканья оленей, видел сомкнутую над головой черную стену леса и снова пытался заснуть. Иногда едущий впереди Хадри из рода Собачье Ухо начинал тянуть заунывную песню, будто состоящую из стонов и всхлипов, и тогда все лесные звуки, – уханье филина, несмолкающий звон комаров, шелест деревьев, – замолкали и только где-то далеко на грани восприятия слышался ответный волчий вой. Страшно болела голова и весь мир вокруг казался призрачным и нереальным, словно полет белой совы, которая мелькала меж корявых веток то слева, то справа, будто преследуя.
Иногда деревья расступались и тогда Макарин видел бледную залитую лунным светом плоскую равнину, уходящую за горизонт. Луна висела над лесом, слева, как огромный изрытый пятнами фонарь, и Макарин вдруг понял, что они продолжают путь на закат, все дальше от Мангазеи, все ближе к морю. За морем был ближайший острог, была Обь, был Березов, Тобольск. Дом. Ему вдруг отчаянно захотелось все бросить, позабыть и оказаться далеко отсюда, где нет черного леса, гиблой пустоши, дикарей, их богов и их оленей.
Когда серый рассвет наконец пробился сквозь лесную толщу, они въехали в неглубокое ущелье, по дну которого, среди замшелых холмов, бежал ручей. Шубин спрыгнул с медленно едущей упряжки. Нарты остановились. Впереди виднелся частокол из заостренных бревен, перегораживающий проход.
– Тут надо осторожно, – пробормотал Плехан, подошел к ближайшей лиственнице, у которой с одной стороны были обрублены сучья. Макарин не видел, что он делает, но через мгновение сверху на проход рухнула сплетенная из прутьев решетка с заостренными кольями.
– Ловушки расставляю, – пояснил Плехан. – Тут без них никак. То медведь забредет, то еще кто.
Он с трудом отодвинул часть ограды, такую узкую, что олени еле протиснулись внутрь, задевая боками почерневшие бревна.
Дом выглядел очень старым. Замшелый сруб врос в землю так, что единственное окошко, закрытое сейчас покосившимся ставнем, находилось на уровне пояса. Массивная крыша, выдающаяся далеко вперед по северному обычаю, была крыта дерном и напоминала заросшую мохнатым лишайником шляпку огромного гриба. Макарин оглядел небольшой двор, окруженный плотным частоколом, поверх которого кое где были устроены наблюдательные посты с бойницами. Высокий лес подступал со всех сторон вплотную, и над кольями ограды нависали разлапистые сосновые ветки. В дальнем углу перед разросшимся березовым кустарником виднелся маленький амбар, поднятый над землей на две толстенные сваи. Рядом с амбаром, на вытоптанной площадке стоял высокий самоедский шатер, крытый шкурами и выделанной берестой. Шатер был украшен линялыми ленточками и выцветшими узорами. У шатра стояла старуха и смотрела на них застывшим взглядом. Ее темное изрезанное глубокими морщинами лицо под расписной конической шапкой казалось деревянным.
– Ну вот и моя заимка, – сказал Шубин, подходя ближе. – Тесная, да уютная.
– Гляжу, ты здесь давно отстроился.
– Не я. От отца осталась. А ему от деда.
– Я думал, до Мангазеи только недавно добрались.
Плехан хмыкнул.
– Недавно до Мангазеи только воеводы добрались. А так, еще мои прадеды сюда на промысел хаживали. С местными торговали, зверье били. Заимку эту мой дед у одного пришлого татарина выменял. Потому и заимка старая. Никто не знает, как она долго здесь стоит. Место больно удачное.
– А прадеды твои на промысел сюда не иначе как через северный поморский волок хаживали?
Макарин смотрел внимательно, но Шубин даже ухом не повел.
– Иногда. А чаще через Мезень с Печорой. Так дольше, но надежнее.
Хадри тем временем ловко освободил оленей от упряжек и теперь степенно подходил к все также неподвижно стоящей у шатра старухе.
– Бабка его, – шепотом пояснил Плехан. – Пару лет назад назад они ко мне прибились, после того как весь их юрт от болезней вымер. С тех пор тут живут. Бабка по хозяйству помогает. Хадри охоту ведет, да рыбу ловит… Здорова ли, бабушка Нембой? – громко вопросил он, проходя мимо бабки с внуком.
Бабка не ответила, лишь медленно поклонилась.
– А как наша гостья?
Бабка пожевала губами, явно подбирая слова.
– Спать. Всегда спать.
Голос у нее был скрипучим.
Плехан толкнул плечом низкую дверь.
В избе царила сухая полутьма, пахло костром и травами. В центре был выложен открытый очаг, где тлели красным угли. Слоистый дым поднимался вверх, к отверстию в крыше. Вдоль стен тянулись широкие лавки, покрытые шкурами. Дальний угол был отгорожен тяжелым занавесом, усеянным лентами и металлическими подвесками.
Плехан осторожно откинул полог.
В глубине, под толстым слоем медвежьих, лисьих и соболиных шкур угадывалась чья-то лежащая фигура. Рядом на низком столике стояла плошка с каким-то отваром и горел слюдяной фонарь. В его неверном свете Макарин смог увидеть только высунутый из меховой горы курносый веснушчатый нос и прядь длинных светлых волос.
– Мед губы мажу, ягода отвар лить, – проскрипела сзади старуха, – Как ты говорить, так я делать, Мохнатая Шкура.
– Да, благодарствую, бабушка Нембой, – тихо сказал Плехан.
– Все одно спать, всегда спать, – покачала головой старуха.
– Да…
– Кто это? – прошептал Макарин.
– Это, дьяк, и есть твой след, – сказал Шубин. – Это Иринья, дочка Степана Варзы. Ушла год назад с его караваном. Он всю семью еще лет десять назад схоронил, осталась только Иринья, таскал ее с собой всюду. Ну так вот… А с год назад, осенью, обнаружил я ее на побережье, в разбитой лодке. Лежала так же, как и сейчас лежит. Вроде и не мертвая, а вроде и не живая. Рядом двое покойных с команды, глаза выедены, уши, носы отгрызены, а ее даже звери не тронули.
Макарин шагнул вперед, отодвинув Шубина.
– Эй, девка! Просыпайся!
Он отбросил верхнюю шкуру, схватил девку за плечи, потряс, отвесил легкую затрещину. Ее голова моталась как у тряпичной куклы. Лицо было мертвенно-бледным.
– Грубый вы народ, московиты, – укоризненно сказал Шубин.
– Может она мертва?
– Год здесь лежит. Мы бы заметили.
Макарин вспомнил церковные рассказы про нетленных покойников, но решил ничего не говорить. Неизвестно, что реальнее, спящие по году девки или нетленные покойники.
Сзади что-то жарко зашептал Хадри. Бабка хрипло каркнула.
– Да, не будем ждать, – сказал Шубин и достал из-за пазухи берестяную фляжку. Вынул пробку, подошел к очагу. – Будь что будет.
Густая жижа пролилась вниз, на тлеющие угли. Синий огонь вспух, взвился навстречу с резким шипением. Шубин отпрянул в сторону. Тяжелое зловоние поползло по избе вместе с сизым дымом. Огонь бесновался в очаге, бросаясь из стороны в сторону и становясь то зеленым, то красным, то снова синим. Стало жарко.
– Помоги, господь, – пробормотал Шубин и на деревянных ногах двинулся обратно к спящей девке.
– Шубин, одумайся, это явно нездоровое питье, – сказал Макарин, но не двинулся с места.
– Нет, дьяк. Это надежда.
Он поднес фляжку к губам варзовой дочери, болотная вода точно по готовности выплеснулась наружу, потекла в рот, по бледным щекам.
– Да только от одного запаха ведь можно окочуриться… – продолжил было Макарин, стараясь не дышать.
По лежащему телу прошла крупная судорога, глаза широко открылись, девку выгнуло дугой, рот беззвучно открылся и стал хватать воздух. Дочь Степана Варзы Иринья страшно захрипела, задергалась и повалилась обратно на шкуры.
– … хотя с другой стороны, такая вонь и мертвого поднимет, – закончил Макарин.
Бабка сзади радостно заворковала.
– Смотри-ка, не соврал дед, – сказал Плехан. – Ну, слава Богу.
Иринья хлопала ресницами, переводя взгляд с Плехана на Макарина и обратно. Косматые грязные волосы торчали во все стороны, по подбородку стекала зеленая жижа. Вдруг бегающий полубезумный взгляд остановился и стал осмысленным, будто девка приняла наконец какое-то решение. Она резко села на шкурах, подобрав ноги.
– Лежи, лежи, – ласково прошептал Плехан и протянул руки, пытаясь снова ее уложить. – Тебе отдыхать нужно.
Иринья с невнятным клекотом оттолкнула его, бросилась к выходу, запуталась в складках занавески, упала. Ноги ее явно не держали. Только сейчас Макарин заметил, что девка одета в какую-то рваную дерюжную мешковину.
Плехан бросился ей на помощь, взял за локти.
– Куда ты, пропащая!
Иринья что-то попыталась ответить, но лишь сипло закряхтела. Снова оттолкнула Шубина, схватилась за ближайшую лавку, с трудом встала и поплелась к выходу судорожно хватая стены. Шубин шел следом, придерживая ее за руку.
Так они добрались до выхода, и Иринья вывалилась наружу.
Потом она долго сидела на траве у колодца, пытаясь дышать. Все стояли рядом с ней, полукругом, не зная, что делать, и просто ждали. Хадри – вытаращив глаза от непрошедшего изумления. Старуха – застыв на месте и еще более походя на деревянную статую, на которую зачем-то напялили одежду. Плехан – не отводя мягкого участливого взгляда, который на его грубом загорелом лице казался чужеродным.
Иринья сидела опустив голову и обхватив руками поджатые под себя ноги. На вид ей было лет восемнадцать, но точно определить было сложно. Простая северная девка, бледная и осунувшаяся с болезни. Спутанные космы на свету оказались пегими от грязи.
Наконец она подняла голову.
– Где… Где все? Что случилось?
Ее сиплый голос был еле слышен, и Макарин шагнул ближе.
– Мы это у тебя хотели узнать, – сказал он. – Что ты помнишь?
Она непонимающе посмотрела на него. Потом перевела взгляд на Плехана.
– Откуда ты здесь, Шубин? Где мы?
– На заимке моей, Иринушка – ответил он ласково. – Ты должна ее помнить. Вот Хадри. Вот бабушка Нембой. А вот…
– А где отец? Где все? И где…
Тут ее глаза вдруг сузились, и она глянула на Плехана с какой-то злобой.
– Где он, Шубин?
Плехан выпрямился и его лицо помрачнело.
– Где он? – повторила Иринья. – Ты его убил, Шубин? Признавайся! Убил?
Она попыталась встать, но снова повалилась на траву.
– Я не знаю где он.
– Врешь! Говори правду. Ты убил его! Убил! Убил любенького моего, Хорушку моего ненаглядного!
Из ее глаз брызнули слезы.
– Не убивал я твоего проклятого немца, Иринья! – угрюмо сказал Плехан. – Хотел бы. Да не убивал.
Девка повалилась на траву, и ее тело сотрясли беззвучные рыдания.
– Хорушку?!
Они стояли вдвоем с Плеханом у ограды.
Плехан задумчиво проверял засовы на воротах. Засовы были древние, как вся заимка, железные, с завитушками. Такие засовы Макарин встречал в Тобольске, в старых татарских домах.
– Хорушку? Плехан!
– Любит она его, упыря проклятого, – пояснил наконец Шубин. – Как он появился, так и охомутал девку. Ничего она не понимает, ничего не видит и видеть не хочет. Он всем встречным бабам подолы задирает, а она ревет, дура, и все равно любит. Он ей наобещал с три короба всякого-разного. Что с собой возьмет, с купцами-родителями познакомит. Жить будут в большом доме, каменном… И ведь вроде девка не совсем глупая, умная девка-то, а видать правильно говорят, волос долог – ум короток. Пытался я и ее вразумить, и ему мозги кулаками вправить, но не судьба вышла.
– А что отец?
– А что отец? Варза человек со странностями. Всегда дочери слишком многое позволял. Говорил, ее дело, как решит так пусть и будет. Вот и выросла такая… самостоятельная. То ли ему наплевать на нее было, то ли еще что.
– Ладно, – подумав, сказал Макарин. – Надо ее в острог немедля доставить, допросить. Если понадобится, с пристрастием. Наверняка что-то знает.
– Коли знает, сама скажет. Не из скрытных. А вот пристрастия твоего, дьяк, точно не надо. Удушу, ежели хоть пальцем тронешь.
– Пальцем трогать это не моя обязанность. Для этого у нас другие мастера имеются.
Плехан промолчал, с силой ударил кулаком по вылезшему из ворот клину, вправляя его на место.
– Не ярись, Шубин, – миролюбиво сказал Макарин. – Пристрастие, это ж не обязательно дыба с дознавателями. Сам поговорю.
– Вот здесь и говори. Нечего ее в острог тащить. Слаба еще.
Плехан пошел дальше вдоль ограды, подправляя где надо частокол, а Макарин вернулся к избе.
Иринья сидела на том же месте, прислонившись к стенкам колодца и подставив бледное лицо неяркому солнцу. Веснушки на ее носу и щеках выделялись яркими пятнами.
Макарин выбрал из вязанки дров чурку посвежее, поставил ее напротив Ириньи, достаточно близко, чтобы не упустить ничего важного при ответах на вопросы. Сел.
Иринья смотрела на него не отрываясь, без всякого выражения. Глаза у нее были бледно-голубыми, что в сочетании с почти белыми ресницами производило странное впечатление. Зрачки казались булавочными головками. На шее виднелся широкий рваный шрам, будто ее душили веревкой.
– Хадри говорит, ты от самого царя? – спросила она.
– Почти. Я дьяк Разбойного Приказа Семен Макарин. Меня прислали расследовать пропажу каравана твоего отца.
– Я только что узнала, что он пропал, – задумчиво сказала она. – Веришь ли, целый год спала в беспамятстве. Слышал когда-нибудь о похожем, дьяк?
– Нет. Разве что в сказках.
– Вот и я тоже. Кажется, только вчера заснула. В носу до сих пор запах корабельной смолы стоит. А просыпаюсь…
В глазах у нее заблестели слезы.
– Что ты помнишь?
Иринья глянула недоуменно.
– Всё. На память никогда не жаловалась. Помню, как отчалили с Мангазеи, как пару дней спустя вышли в море. Последнюю стоянку помню, на заставе у Собачьего озера. Там один казак мне еще глазки строил, квасом и пирожками угощал. Помню, еще подумала откуда у него в этой пустыне пироги. Ладно еще с местной ягодой бы были. Или олениной. А то ведь с капустой. Как дома. Потом снова было море. Спокойное такое, как зеркало. Закат красивый. Потом была ночь. На небе ни облачка, звезды от края до края. Я заснула, глядя на звезды. И этой ночью на нас напали.
– Кто?
Иринья нахмурилась, замолчав.
– Соврала я тебе все же, дьяк. Не все помню. Не помню кто напал. Я спала. Вдруг удар, треск, чьи-то крики, все куда-то бегут, кто-то кого-то режет. В темноте не видно, и фонари почему-то не горят. Помню только мачты на фоне неба, их две, или три. Вместо одной нашей.
– Какой-то корабль подошел к вам вплотную?
– Похоже. Ничего не разглядела. Помню сильную боль в затылке и после этого – только темнота. Проснулась здесь. Увидела Шубина. Первая мысль – он виноват. Но это спросонья. Не при чем он, конечно. Шубин добрый. Хоть и не любит моего суженого, а все равно добрый.
– Расскажи про суженного.
Иринья посмотрела на Макарина насмешливо.
– А что рассказывать? Что тебя интересует, дьяк? Какой длины у него мужской уд? Или сколько раз за ночь он меня покрывал? Интересует?
Она дерзко смотрела на него, и Макарин как обычно в разговорах с распутными девками, почувствовал возбуждение. Ее пухлогубое лицо с высокими скулами вполне можно было назвать красивым. Если отмыть, конечно. И нарумянить.
– Ты знаешь про своего суженного только это? Больше ничего не знаешь?
Иринья хмыкнула, отводя взгляд.
– Понимаю на что намекаешь. Да, он немец. Нарушил закон, явился на запретные земли. Если он попадет тебе в руки, ты его отправишь на дыбу, а потом казнишь. Зачем мне о нем тебе что-то рассказывать?
– Затем, что ты единственная, кто спасся с каравана. И мне нужна любая зацепка, чтобы найти твоего отца и остальных. Хоэр это одна из главных зацепок. Шубин говорит, что ты умная. Раз умная, значит должна понимать.
Макарин любил этот прием в разговорах и часто им пользовался. Лесть некоторым быстрее развязывала языки, чем угрозы. Иринья не подала виду, но щеки у нее заметно покраснели.
– Шубин навряд ли считает меня умной. Я ж с немцем спуталась. А не с ним. Простая поморская баба, которая выбирает сильного, а не слабого. Богатого, а не бедного.
– Шубин слабый и бедный?
– Шубин добрый. А добрым сейчас в мире не место. Доброта сейчас это слабость и бедность. Не мне, московит, тебе об этом рассказывать. Сам должен понимать. Шубин года четыре вокруг меня ходит, с тех пор как случайно на озере увидел. Четыре года ходит, смотрит, подарки дарит, ласково разговаривает. А Хоэр меня встретил впервые прошлым летом и той же ночью взял. И я не сопротивлялась. Хоэр сильный, смелый. Он берет, что хочет и всего чего хочет добивается. Бабы таких любят. Хотя после и плачут. Снова любят. И снова плачут. Видишь, не такая я и умная. Простая баба.
– Расскажи о Хоэре. Кто он, откуда, что здесь делал?
Иринья пожала плечами.
– Немец. Вроде с самого дальнего закатного края неметчины. Старики наши холмогорские таких немцев галанцами величают. Их немцев-то много, все разные, знаешь небось. Отец его с Индиями торговал, богатый, говорит, очень. Дом каменный, да не один. А у Хоэра с торговлей не задалось. Не его это, разговаривать и деньги считать. Что ему нужно, он и так возьмет, бесплатно. Вот он и пошел туда, где ему по сердцу. Сперва у себя на неметчине воевал. Потом к ляхам подался, с турками да татарами. Потом его наши казаки в полон взяли, так и прижился. Сперва у них. Потом долго по рязанщине хаживал, пока к каким-то купцам тобольским в охрану не нанялся. Так и сюда попал. А что здесь делал – так все то же, что и все. Охотой промышлял, караваны охранял. Лет двадцать, говорит, на родной неметчине уж не был и ни с одним немцем не разговаривал. Правда это или нет, не знаю, сам решай. А ежели ты намекаешь на то, может ли он продать немцам путь в заповедную Мангазею, если до них доберется, то – может. Он все может.
– Видела у него карты мангазейские и сибирские? Может рисовал их, сведения о местах у охотников собирал?
– Этого не знаю. Но рисовать он точно не умеет, – Иринья засмеялась, вспомнив что-то. – Да не его это все. Вот прийти с оравой, огнем и железом всех попалить, добро забрать, девок за волосы в обоз затащить, вот это его. А вынюхивать, сведения собирать, втихую сидеть, это нет, не способен он на такое. Помрет с тоски.
– Одно другому не мешает, – пробормотал Макарин, мысленно уже делая заметки в своей походной книжице. – По твоим словам выходит, что он вполне мог устроить нападение на караван твоего отца. Собрать ораву, заранее подговорить на бунт в удобном месте.
Иринья нахмурилась.
– Мог-то мог. Но навряд ли это сделал. Не было у него в караване оравы. Отец сам всех людей подбирал, ни одного хорушкинова дружка с собой не взял, одни чужаки. По паре отставных стрельцов да казаков, дружинники вогульского князька, самоеды, юграки, остяки. Даже один какой-то разукрашенный дикарь аж с Енисейского устья, я таких никогда не видела. Пестрый караван был. Помню, Хорушка с отцом из-за этого часто ругались. Как можно идти в путь с охраной, где никто друг друга не знает и никогда вместе не работал? Ненадежная это охрана, слабая. Хорушка убеждал отца хоть костяк с собой взять, нескольких людей, которым доверять мог. Но отец кремень, если ему что втемяшилось – никто не сдвинет. Так и ушли.
– С чего у отца такие странности? Всегда таким был?
– Всегда… Хотя в этот раз особенно. Небось про груз-то проклятый уже слышал?
– А ты его видела, груз-то?
– Какое там… Ящик видела, большой. А сам груз, говорили, даже папаня не видел.
– Это как?
– А так. Говорили, будто ему этот ящик передал кто, с наказом не вскрывать и доставить до места в целости и сохранности. Но это может и слухи были. Вокруг этого ящика много слухов ходило. Некоторые папаня сам велел распускать, чтобы народ подальше держался.
– Это насчет пропажи детей?
– Да не. Это насчет того, что ящик испускает газы и люди вокруг него мрут как мухи. А насчет детей так это не совсем слухи. Одно дитё тогда точно пропало. Хотя может и не из-за ящика. Может его дикари на мясо пустили, такое у них бывает.
– Самоеды действительно людоедством промышляют?
Иринья рассмеялась:
– Это ты лучше вон у Хадри спроси. Самоеды разные. Это только мы их в одну кучу сваливаем. А у них различий между собой больше, чем у нас с немцами.
– Ясно. А кто ящик этот твоему отцу передал? И куда надо было его доставить?
– Вот этого не знаю. Об этом даже слухов не было. Знаю только, что в последнее время папаня частенько в стойбищах самоедских пропадал. И не только самоедских. Раз обмолвился, что даже до ярганов добрался. Может там и ящик этот прихватил. Да и сами самоеды к нему захаживали. Двоих я точно видела. Но папаня насчет дел всегда был скрытным. А в этот раз по части скрытности сам себя превзошел. Караван стал за городом собирать, трясся над этим ящиком, как над иконой какой, шатер свой разбил невдалеке, чтоб глаз не спускать. Меня подальше услал, хотя я рядом с ним сызмальства находилась. В этот раз мы даже на разных кочах шли. Он на головном со своим ящиком. А мы с Хорушкой на последнем. Изменил папаню ящик этот, что уж говорить. Может и правду тогда болтали, что проклятый он… Однажды папаня меня с этим ящиком сильно испугал. Как-то подозвал к себе, велел руку вытянуть, да и полоснул ножом по ладони. Я заорала, а он – хвать запястье, подтащил меня к ящику, сунул мою руку внутрь, там еще отверстие было вырублено, незакрытое. Поелозил там моей же ладонью.
– И что ты почувствовала там внутри?
– Да ничего. Что-то такое гладкое, может металлическое, может глиняное или костяное. Папаня мне «прости, дочка, так надо было». А что надо, зачем, до сих пор не знаю. Только шрам остался, – Иринья показала Макарину раскрытую ладонь, которую пересекал небольшой уже затянувшийся шрам. Потом глянула куда-то ему за спину и сказала: – Ты вот, дьяк, сидишь и не видишь, что Шубин уж давно у ворот торчит, тебя ждет, а подойти стесняется. Иди, да передай ему, что я не кусаюсь.
Иринья отвернулась и повела грудью, как это умеют только бабы, уверенные в манящей силе своего тела.
Бедный Шубин, подумал Макарин, вставая.
Плехан действительно стоял у ворот, поигрывал топором и угрюмо смотрел как он подходит.
– Узнал, дьяк, чего новое?
– Не густо. На караван кто-то напал, но она не знает кто. Ты, когда ее нашел, внимательно вокруг все осматривал? Может следы какие были?
Шубин медленно покачал головой.
– Врать не буду, плохо осматривал. Как ее увидел в той лодке, так все в голове помутилось. Да и осень была, снег уже шел пару дней. Даже если и было что, все скрылось.
– Место помнишь? Надо туда наведаться, вдруг найдем что ценное.
– Место помню. Но не найдешь там ничего. Год прошел, даже если что было – все люди да звери давно растащили. Да и не помощник я тебе больше. Помнишь, при знакомстве я тебе сказал о личном деле? Вот оно, личное дело, на завалинке сидит, грудью сверкает. Мне нужно было ее с того света вернуть, для этого нужен был ты, без тебя Дед бы мне не помог. А сам Варза с его караваном мне мало интересен. Так что теперь наши дорожки расходятся. Ты сам по себе, я сам по себе. С этого момента я от нее ни на шаг не отойду. Здесь будем сидеть, отсиживаться. А насчет места того – тебе Хадри его покажет, он тот бережок тоже неплохо знает. Потом и до самой Мангазеи довезет.
Макарин пожал плечами.
– Навряд ли она отсиживаться будет. Но как скажешь. Не держу. Спасибо за помощь. На ночь, пожалуй, здесь останусь. А утром выедем. Скажи Хадри, чтобы готов был. И провизией снабди побольше. Я может по пути на заставу у Собачьего озера загляну, проверить кое-что надо. Так что крюк небольшой сделаем.
Плехан кивнул молча и пошел дальше вдоль ограды. Макарин долго смотрел в его широкую сутулую спину, глядя как он осматривает бревна, поправляет клинья упоров да подбивает узкие ступеньки, ведущие на наблюдательные посты. Макарин попытался представить, жизнь Шубина с Ириньей на заимке. Ничего хорошего не представлялось. Он было отвернулся, но тут заметил, что Плехан возвращается.
– Дело появилось, дьяк, – Плехан был встревожен. – Подожди отдыхать. Я сейчас воротца приоткрою. Проверить кое-что надо.
Он откинул засовы, толкнул створку, протиснулся сквозь узкую щель наружу.
– Идем, ты мне нужен. Держись рядом и не спускай глаз с леса. Если что увидишь, сразу скажи.
Макарин шагнул следом.
Лес начинался шагах в десяти от ограды, темный и такой густой, что уже третий ряд древних сосен терялся в непроглядном мраке. Увидеть что-то в глубине было сложно. По низу стволов бугрились кустарники и покрытые густым мхом остатки поваленных деревьев. На первый взгляд пройти к воротам можно было только по узкой травянистой засеке, но она выгибалась уже на расстоянии выпущенной стрелы, и что было за тем поворотом – неизвестно.
Они медленно продвигались вдоль частокола. Шубин осматривал бревна, то и дело нагибаясь. С наружной стороны ограда выглядела еще древнее чем с внутренней. Ее покрывали зарубы, выщерблены от стрел, пуль и арбалетных болтов. В одном месте Макарин разглядел следы давнего пожара.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.