– Ну, значит, не первые. Ничего, и мы чего-то да накопаем, тут же не через сито сеяли… Знаешь, как с грибами: пройдут через одну поляну десять человек – и каждый чего-нибудь найдёт. Видишь, какое начало хорошее?
– Да я же не спорю, Пи. Давай найдём побольше, я только за.
– Угу. Кстати, не хочешь сама пофишерить? А я покопаю, как жертва фиминизма…
– Ух ты моя жертва… Пивка не хочешь?
– Никогда не откажусь…
– Тащи тогда.
Пётр пошел за пивом, а Марина направилась вниз, к реке, где шагах в пятидесяти лежало поваленное дерево, по виду – ольха, на ствол которой можно было сравнительно комфортно присесть.
Марина устроилась на тёплом от весеннего солнца стволе, и осмотрелась… По ту сторону реки, на высоком берегу, виднелась почерневшая от времени деревенька. Так далеко от Москвы, судя по всему, ареал распространения коттеджей ещё не продвинулся… Не похоже, чтобы вообще тут кто-то мог жить… Хотя… Вон, над трубой поднимается дымок… И вон ещё…
– Тебе какого, тёмного?
– Тёмного, ты же знаешь.
Пётр сел рядом с Мариной и отхлебнул пива… Нет, всё-таки, что Бог не делает, всё – к лучшему…
=====================
За окном электрички темнело. Нос щекотали Маришкины волосы, но Пётр терпел, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить её.
Марина оказалась права – поле основательно перекопали до них. Наверное, когда-то это было очень хорошее место, и, очень может быть, кто-то поднял отсюда кучу монет. Может быть, что кто-то другой, пройдя завтра по их следам, тоже найдёт сколько-то монет… Но они сегодня потратили целый день, а нашли всего семь медяков – к утренним находкам добавилась ещё одна убитая копейка и две поросшие окислами двушки…
Пётр не знал, стоило ли завтра сюда возвращаться? Или попросить у Стаса другое место?
Вообще, пора уже самому попробовать разобраться, где стоит искать, а где – нет… Почитать историю, посмотреть карты… Вот там, где они были сегодня, по словам Стаса, была когда-то ярмарка… Наверняка где-то должна быть карта старых ярмарок… Старых деревень… В общем, нужно лучше готовиться… Готовиться… Мысль вдруг стала тяжелой и изворотливой, как живой сом, которого как-то купила на потеху Пете его мать… Сом жил несколько дней в ванне, и Петя несколько раз пытался его поймать, а сом каждый раз выскальзывал из рук, плюхаясь обратно в ванну… Потом сома убили и съели…
Сознание окончательно погрузилось во тьму, и Пётр уснул.
19 апреля 2009. 13.45. Московская область.
Пётр снова заравнивал очередную яму. На дне ямы остался маленький странный крестик. Пётр передал Марине слова Стаса о том, что кресты – такой же товар, как и всё остальное, но у неё обо всём было своё мнение, и о крестах – тоже. Крест, по мнению Марины, был личной вещью – такой, которая должна принадлежать только одному хозяину. Когда хозяин умирал, его личные вещи продолжали нести часть его личности, и пользоваться такими вещами могли только близкие люди покойного, иначе чужие вещи могли причинить вред…
Павел понимал всю абсурдность таких предрассудков, но предпочитал с ними не спорить, так как прекрасно понимал, что переубедить Марину ему не удастся, а к чему затевать спор, если заранее знаешь, что ничего хорошего не выйдет…
И теперь, когда Маришка аккуратно положила на дно ямы найденный крестик, Пётр ничего не сказал. Только глянул на серебряный перстенёк, который Маришка носила с того первого копа, когда они нашли его на холме под Звенигородом. Какая разница, кольцо или крест? И то, и другое – личные вещи…
Засыпав ямку, Пётр пошел следом за Мариной, которая уже подходила к лесу, поводя прибором вправо – влево перед собой. Находок и сегодня было немного, но они с Маришкой решили «добить» это поле, чтобы больше сюда не возвращаться.
– Ну что, передохнём чуть-чуть, и пойдём обратно? – Маришка положила металлодетектор на траву и по-кошачьи потянулась.
– Угу. Ловить тут, видно, нечего, – сказал Пётр, глядя на остатки огромного пня, торчащие из земли на краю леса. Когда-то здесь рос здоровенный дуб, а теперь медленно догнивали его мощные корни. От ствола не было видно ни следа – наверное, его давным-давно попилили на дрова, а через несколько лет и от пня ничего не останется. Пётр представил себе этот дуб, каким он должен был быть лет двести – триста назад, и в голову пришла мысль, вернее, чувство, что кто-то, давным-давно, смотрел на это дерево как на подходящее место для того, чтобы закопать здесь свои денежки…
– Хотя подожди… – Пётр поднял прибор и подошел к останкам дуба. Вблизи пень оказался ещё внушительнее – полтора обхвата, не меньше…
Пётр включил Фишера и пошел вокруг пня, то приближая катушку к дереву, то отдаляя… Со стороны поля Фишер молчал, и Пётр подумал было, что чувство подвело его, но тот вдруг пискнул прямо возле большого корня… Пётр попробовал с другой стороны корня, и прибор радостно заверещал. Ну конечно же, тот, кто что-то закопал здесь, зашел со стороны леса, чтобы с поля не было видно, что он делает…
– Ну что, копать будешь? – Марина подала лопату.
Пётр начал копать, земля не поддавалась, слежавшаяся в камень, уплотнённая разросшимися корнями. Сталь то и дело ударяла о мелкий камень, и Пётр не столько копал, сколько рубил, словно ломом, и выгребал разрыхлённый грунт. Минут через десять яма была уже сантиметров десять в глубину, ещё через двадцать – вдвое глубже… Под ударом лопаты что-то сухо хрустнуло – наверное, очередной камень…
Пётр снова начал выгребать из ямы грунт, как вдруг среди измельчённой земли он увидел что-то постороннее… Отложил лопату и нагнулся над ямой… Аккуратно взял один маленький, не больше ногтя, кусочек металла, за ним ещё один, и ещё…
– Ну что, нашел?
– Наверное, нашел. Осталось только понять, что я нашел…
Пётр протёр одну из находок двумя пальцами правой руки, и, перехватив её поудобнее, начал разглядывать.
С одной стороны был изображен всадник на коне, сжимающий в руке чуть изогнутую саблю, а с другой можно было рассмотреть несколько рядов букв…
– Что это такое?
– Чешуя.
– В смысле?
– Ну… Это такие древние русские деньги. Допетровские. Делали из серебра проволоку, резали на одинаковые кусочки, плющили, а потом штампами выбивали изображение…
– Дай посмотреть…
Пётр отдал все три. На двух других был изображен всадник с копьём, – серебряные копейки.
– Да… Видно, и раньше не заморачивались наши предки качеством… Что вышло – то вышло… Изображения кривые, надписи на сторону съехали… Стоят хоть чего-нибудь?
– Чего-нибудь стоят. Скорее всего, не много, я слышал, простая чешуя рублей от двадцати до пятидесяти стоит…
– Понятно. Ну, хоть сколько… Пойдём, или ещё покопаешь?
– Покопаю. Какие-то они слишком чистые, не похоже, чтоб в земле лежали…
Пётр опустился на колени и стал руками выгребать из ямы рыхлую землю. Так он нашел ещё несколько чешуек. Кроме кусочков серебра, Пётр заметил несколько мелких осколков керамики – остатков какого-то горшка или бутылки… Отгрёб последнюю землю от корня – и порадовался, что надел тканевые перчатки, иначе обязательно обрезался бы: из земли торчали острые осколки…
– Мариш, смотри-ка…
– Что это?
– Наверное, кубышка… Подай-ка мне ножик…
Взяв нож, Пётр начал отковыривать грунт вокруг горшка, понемногу высвобождая его… Минут через двадцать, подковырнув кубышку снизу, Пётр отделил её от земли, и взял в руки…
– Вау… Вот это и есть кубышка?
– Она самая… Сейчас посмотрим, что там внутри…
Можно было подстелить что-то на землю, но Пётр не мог больше ждать, и просто перевернул горшочек вверх дном. Сначала высыпалась земля, набившаяся в разбитую кубышку, а потом зашелестел поток маленьких серебряных монет… Когда из горшочка выпала последняя, она упала на вершину кучки размером с кулак.
– Нифигасе… Это ж настоящий клад!
Пётр взял в руки несколько монет, и стал их рассматривать. Одна показалась странной: крупнее остальных, с одной стороны был всадник с саблей на отлёте и фрагментом надписи по кругу: «ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ», а с другой – можно было с усилием разобрать слова: «ОСПОДАРЬ ВСЕЯ РУСИ». Пётр таких ещё не видел.
По правде говоря, он и обычных чешуек видел немного, а в руках держал и того меньше, но теперь, похоже, будет по-другому…
Он посмотрел ещё несколько монет, и ему почудилось «ЦАРЬ И ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ИВАН». Именно почудилось, так как разобрать надпись было невозможно: слова шли подряд, без пробелов, переносились на следующую строку, как Бог на душу положит, и при этом некоторые буквы были Петру незнакомы… То-есть, латинские буквы «S» и «I» он, конечно, знал, но не ожидал увидеть на русской монете, ять он тоже знал, но без привычки видеть твёрдый знак в необычных местах было достаточно чудно, буква «Ц» писалась как «Ч», а ещё была буква, которую Пётр определил как «Я», но похожа она была на две склеившиеся вместе «А».
Насмотревшись, Пётр протянул Марине «странную монету»:
– Смотри-ка, что написано…
Марина взяла чешуйку, и прочла:
– Василий Иванович… Это что, Чапаев, что ли?
– Двоечница… Наверное, это папаша Ивана Грозного. Грозный же был Иван Васильевич, помнишь?
– Сам ты двоечник, а у меня по истории твёрдая четвёрка была. Просто забыла уже всё.
– А я, честно говоря, и не знал никогда, кто там у нас был до Грозного. Понятно, что кто-то был, так как Грозный – уже Иван четвёртый… Значит, до него было, как минимум, три Ивана. И ещё минимум один Василий…
– Ну, я и говорю, – двоечник. А помнишь, был ещё Владимир – Красно Солнышко? И Ярослав – Мудрый?
– Ладно, убедила, ты у нас корифей исторических наук. Давай добьём поле, и ты мне в электричке проведёшь ликбез по истории государства российского. Договорились?
– Договорились. Только я тебе весь ликбез прямо сейчас могу провести. Когда-то давно на Руси были князья Владимир и Ярослав. Вот только кто из них был раньше, а кто позже, я немного забыла.
А ещё была Ярославна, и она чего-то всё время плакала. По-моему, у неё мужа немцы забрали. Или татары… Наверное, она была дочкой Ярослава, а Ярославна – это отчество… Вроде как Сергеевна, или Петровна… Или это имя… Сейчас – Ярослава, а тогда, может быть, Ярославна…
– Ну, вот что, корифей, посмотри-ка пока землю, что я из ямы вырыл, может, пропустил чего… А я тем временем добро соберу.
– Ну вот, всегда так, опять сам чистую работу захапал, а мне снова пыль глотать… Всё-таки бесстыжий вы народ, мужики…
– Ладно, ладно, просто ты у меня аккуратная, ничего не пропустишь, а я у тебя распиздяй… Тебе можно доверить ответственную работу, а мне – чего попроще, чтоб мозг особенно не напрягать.
Марина усмехнулась и взяла прибор, а Пётр принялся укладывать чешуйки в специальную пластмассовую коробку.
Марина нашла ещё две копейки – чешуйки, незамеченные мужем, положила их в наполовину заполненную коробку и нахлобучила крышку.
=====================
Пётр держал в руках медную двушку, и боролся с желанием надраить её до блеска… Большинство медяков были вполне приличными, так что достаточно было просто помыть их с мылом, слегка потерев мягкой мочалкой, но вот эти два после лёгкого умывания остались такими же неприглядными, какими были прежде. Пётр прекрасно знал, что монета ценится выше, если на ней не нарушена патина, но какая тут может быть патина, если обе двушки выглядят так, словно они обросли кораллами… Нет, с этим надо что-то делать, решил Пётр, и, открыв шкаф с посудой, достал небольшую алюминиевую сковородку. Налил в неё немного горячей воды из-под крана, развёл в воде столовую ложку моющего средства, положил в полученный раствор монеты, и поставил сковороду на плиту. Всё, теперь, пока это всё не закипит, можно подготовить инструментарий…
Пётр достал из-под мойки жесткую мочалку, которой удобно оттирать пригоревшие кастрюли и сковородки, сходил в прихожую за хирургическим скальпелем, который хранился в ящике для инструментов, принёс большое увеличительное стекло, которым пользовался ещё его дед, разглядывая свою коллекцию почтовых марок… Что ещё? Старая зубная щётка, которая для какой-то надобности хранится в коробке со всяким шмурдяком…
Вот, теперь он во всеоружии. Зацепив одну из двушек вилкой, Пётр выложил её на деревянную разделочную доску, и начал тереть щёткой… Судя по доске, монета начала очищаться: на древесине вокруг двушки появился тёмный ореол… Судя же по самой монете, особого толку от такой чистки не было: покрывавшие медь наросты, казалось, нисколько не пострадали…
Потерев двушку минут десять, приведя щётку в негодность и изгваздав разделочную доску грязью, Пётр взялся за мочалку. Теперь работа пошла веселее: минут через пять улучшения уже были заметны невооруженным глазом… Потратив на первую монету ещё минут двадцать, Пётр сполоснул её под струёй воды из-под крана, и покрутил перед глазами, любуясь результатом: от уродливых наростов не осталось и следа. Правда, ни о какой патине теперь тоже не могло быть и речи: вся монета была красивого красновато-оранжевого медного цвета…
Ну, ничего, – решил Пётр, и принялся за вторую монету.
20 апреля, 19.15, Москва.
Стас, как и в прошлый раз, уже сидел за столиком маленького кафе при автосервисе, и, как и в прошлый раз, других посетителей в кафе не было.
– Добрый вечер.
– Здравствуйте. Как успехи?
– Да есть кое-что., – и Пётр поставил перед Станиславом три коробки.
– С чего начнём?
– Да с чего хотите. В этой коробке – чешуя, в этой – монеты, а в этой – разный хлам.
Стас открыл коробку с чешуёй.
– Прилично… Сколько здесь?
– Тысяча сто шестнадцать штук.
– Клад?
– Кубышка.
– А сама кубышка цела?
– Я ей верхушку лопатой срубил, а так – цела.
– Хорошо. С кубышкой будет дороже.
– Только я пока продавать чешую не буду. Хочу определить её сам, разобраться, что к чему.
– А как же наш договор?
– А что наш договор? Мы договорились, что все находки с этого места я не продаю никому другому, кроме вас. Ну я никому другому и не собираюсь продавать. Надумаю продать – продам вам. А пока кладик просто у меня полежит. По-моему, всё честно.
– Ну, как знаете, – Стас достал несколько чешуек, посмотрел их, – Иван Грозный, рядовые копейки. Сохран приличный, возможно, клад первых лет правления. Как нашли?
– Под деревом. Там на краю поля дуб рос, вот под корнями и нашел.
– Дуб, говорите? Странно… Что же до вас-то никто под дубом не посмотрел…
– А вы многим уже это место давали?
– Хм… А вы думаете, что кроме меня никто старые карты не догадывается смотреть?
– Да дуба-то там давно уж нет. Пень только и остался.
– Аааа… Ну тогда ладно. Хотя, всё равно, странно… Ну, что ж, это ещё раз говорит за то, что вы человек удачливый… Или, по-нашему, фартовый…
– А я думал, что фартовый – это по фене…
– Ладно, вернёмся к нашим баранам, – Стас отодвинул от себя коробку с чешуёй и открыл другую, с более поздними монетами.
– Тээкс… Отличный пятачок… Эх, жаль, не такой уж и отличный, с таким-то шрамом… А вот этот – очень даже ничего… И вот этот… А вот эти два немного похуже… Эх, батенька, а вот эту двушечку вы изувечили… Ишь, блестит, как у кота яйца… И вот эту тоже… Своими собственными руками стёрли с них рублей по двести навара…
Стас пересмотрел всё, делая пометки в большом чёрном ежедневнике.
– Ну что… Хорошо потрудились. Даю шесть тысяч.
– А что же третья коробка?
– А там есть что-нибудь стоящее? Кресты, иконки, печати, перстни?
– Неа. Пряжки, пуговицы, какие-то обломки…
– Ну, тогда могу накинуть ещё рублей сто, чтоб вам назад коробку не тащить. Кризис, сейчас за барахло денег почти не дают.
Стас высыпал содержимое коробки в пластиковый пакет, потом аккуратно убрал в сумку монеты из второй коробки.
– Ну, может, всё-таки, и чешую отдадите? Цены сейчас падают, через неделю уже может не быть сегодняшних цен… А у меня как раз есть оптовый покупатель… Можно продать с хорошей выгодой…
– Да нет, спасибо. Посижу, посмотрю литературу… А там посмотрим.
– Ну, смотрите, смотрите, – Стас улыбнулся, прищурившись, – мне спешить некуда…
– Стас…
– Что?
– Мы это место добили, не дадите ли ещё чего-нибудь? Хорошо бы не такое перерытое…
– Что-то вы быстро… Ну да ничего, на ваш век у меня кладов хватит. Сегодня не успею, а завтра скину вам координаты нового места.
– Спасибо.
– Спасибо – за мою помощь очень много… Найдите ещё кладик, да принесите мне – вот это будет в самый раз.
Пётр попрощался и вышел.
20 апреля 1348 год. Село Красное, близ Коломны.
Писаны строки сии по благословению Аллаха в семьсот сорок восьмом году от пришествия в Медину пророка Мухаммеда, да святится вечно имя его. Воистину нет Бога, кроме Аллаха, и всё, что происходит на свете, происходит с благословления Господнего, как бы труден ни был для человеческого ума Божественный промысел. Нарождаются и погибают люди и целые народы, поднимаются к небу и обращаются в пыль славные города и великие империи, – на всё воля Божья.
Мы, люди, всего лишь песчинки на карте мироздания. Самый последний простолюдин, и великий хан, покоривший полмира и заставивший правителей дальних стран бледнеть при упоминании его благочестивого имени, – лишь ничтожные фишки в руках Аллаха, передвигаемые по игральному полю судьбы Его всеблагой волей… И как бы ни был горд великий хан, и как бы ни был презренен его последний раб, пред лицом Господа они – равны. И кто знает, кому из них, грозному правителю, или ничтожному рабу, суждено сыграть большую роль в великой игре Аллаха…
Пройдут века, лицо мира переменится до неузнаваемости, и чьё имя станут вспоминать правоверные с большей охотой, – великого хана Джанибека, огнём и мечом прошедшего по земле, или меня, презренного писаря, не совершившего за всю свою жизнь ни одного поступка, достойного уважения? Или время сотрёт из людской памяти и подвиги хана Джанибека, и мой ничтожный труд? Да, скорее всего, будет именно так… Что же, да свершится воля Господня, какова бы она ни была…
Я, Махмуд бин Джамаль, вот уже пять долгих лет состою походным летописцем при Абдаллахе, сотнике великого хана Джанибека, да продлит Аллах его благочестивое правление… За эти годы мне столько довелось увидеть и услышать, что и ста овец не хватит для выделки гладкой кожи, потребной, чтобы записать всё, чему я был свидетелем, вольным, или невольным… Не раз и не два за эти годы хотелось мне записать некоторые истории, потрясшие меня до глубины души… Но всякий раз у меня находились какие-то неотложные дела, и из-под моего пера выходило очередное донесение, или перепись происшедших за день важных событий для архива сотника.
И вот теперь, похоже, пришел день, когда я должен записать некоторые из своих воспоминаний, свои крамольные мысли. Если я не сделаю этого сейчас, то уже не сделаю никогда, так как чувствую, что конец мой близок…
Даже суровый Абдаллах не сможет мне теперь помешать, ибо он сам держит уже ответ перед Господом… Господь призвал к себе всех, и наш лагерь обезлюдел… Десятки храбрых и выносливых бойцов закончили в эти дни свой земной путь, а те немногие, что пока задержались, вскоре последуют за ними… Разве думали они когда-то, что им суждено кончить свои дни вот так, не на поле брани, не от стрел и мечей врага, а от болезни, победившей наш отряд быстрее и надёжнее, чем могли мечтать наши враги?
Ну что ж, значит, такова воля Аллаха…
Когда мой великий предок Чингисхан повёл свой кочевой народ через бескрайние степи и вековые леса, через высокие горы, смертоносные болота и быстрые реки с чистой водой, Господь взирал на его деяния с удовлетворением, ибо, несмотря на свою жестокость и язычество, великий хан был чист помыслами.
Чингисхан прошел через земли многих народов, и все народы покорились ему. Он принёс новый порядок и заставил людей жить по-новому.
Конечно, такое дело не могло обойтись без жертв, и жертвы воистину были велики. Но, в конечном счёте, Чингисхан предотвратил гораздо большие жертвы, ибо он принёс мир народам, веками погруженным в постоянные распри и братоубийственную войну. Подчинив и объединив непримиримых прежде врагов, усадив за один дастархан князей, которые до того не сказали друг другу ни одного доброго слова, великий хан совершил подвиг, равного которому не было прежде, да, возможно, не будет уже и в будущем. Эллинский император Александр, прозванный великим, не приблизился к Чингисхану и на сто полётов стрелы, так как он объединил лишь несколько империй, и то всего на несколько лет…
А после смерти Чингисхана его внук, Бату-хан, продолжил дело деда, и превратил доставшиеся ему земли в процветающее государство Улус Джучи, простирающееся дальше, чем может объять мысль простолюдина…
В ту пору Господь не простёр ещё над Улусом Джучи благословения истинной веры. Но прошло совсем немного времени, и молодой хан Берке, вразумлённый Аллахом, испил сам из живительного источника подлинного знания, и помог обратиться к нему своим приближенным.
Много сделал хан Берке для своего народа, но ещё больше сделал хан Узбек, взявший себе мусульманское имя Мухаммад. Славный Мухаммад возвысил учёных, приблизил к себе многих образованных людей, выстроил немало величавых мечетей и медресе. Сарай, столица Улуса Джучи, украсилась минаретами и дворцами, расцвела торговля, народ начал богатеть. Возможно, проживи хан Узбек ещё лет тридцать, и на нашей земле наступил бы рай… Но на смену ему пришел его сын, хан Джанибек. Великий Джанибек-хан, да продлит Господь срок его благочестивого правления, нимало не уступает своему достойному отцу, мир его праху. Джанибек-хан так же строит мечети и медресе, так же привечает учёных и способствует обогащению народа. При Джанибек-хане так же процветает торговля, так же крепка армия, и так же исправно собираются налоги…
Как же так вышло, что я, ничтожный писарь и летописец, пишу эти строки посреди лагеря, опустошенного смертью? Верно, мы прогневали Господа какими-то своими поступками… Да, несомненно… Странно только, что Господь ждал так долго… Ведь на любую вещь можно посмотреть с нескольких сторон, так же, как у любой палки есть не менее двух концов… И когда мы смотрим на Улус Джучи с одной стороны, мы видим счастливый народ, мудрых правителей и военачальников, богатые города и расцвет наук, купцов с товарами со всего света и новые города, тьмы покорённых народов, процветающих в мире и исправно пополняющих нашу казну налогами…
Но если мы заглянем с другой стороны, то ужаснёмся совсем иной картине… Среди чиновников процветает мздоимство, и сколько бы ни было срублено бесстыжих голов и отсечено нечистых рук, на смену наказанным встают новые мздоимцы… Аристократия делит доходные должности не в соответствии с заслугами того или иного человека или из соображений пользы для государства, а в своих собственных клановых интересах, не останавливаясь ни перед чем… И даже будущие великие ханы в борьбе за престол, не моргнув глазом, пускают в ход нож или яд, хотя бы и против отца или брата…
А потом, в результате своего вероломства, презренные отце- или братоубийцы становятся «оплотами справедливости» и «защитниками правосудия»… О какой справедливости можно говорить, и на какое правосудие надеяться нам, слабым и ничтожным?
Всё это не является тайной, и всякий, кто желает видеть, знает правдивость каждого моего слова… Но людям легче не замечать тлена и позора, чтобы не затуманивать своего разума излишними размышлениями…
То же, что происходит в вассальных землях, известно далеко не каждому, но оно не становится от этого менее страшным или менее постыдным.
Мне довелось лицезреть подлинную жизнь покорённых народов, и она меня ужаснула.
Наш обыватель думает, что все эти жители славянских улусов благословляют наше правление, прекратившее их межусобицу и положившее начало справедливому процветанию… Как же он ошибается! Славянские города и сёла из года в год нищают. Даже в больших городах больше не строят каменных домов и церквей, здешние ярмарки и базары производят печальное зрелище своей бедностью, ремёсла приходят в совершенный упадок… Торговля происходит почти без участия медных и серебряных денег, так как в здешних краях их просто нет в достаточном количестве. Вместо денег торговцы пользуются звериными шкурками, специальными бусами и иногда мелкими обломками сасанидских и других старых арабских дирхемов, оставшихся с тех пор, когда арабские купцы были частыми гостями в здешней глуши. Откуда местные жители берут достаточно серебра, чтобы заплатить ежегодный налог своим князьям, или ясак нашим баскакам, остаётся выше моего понимания. Здешние князья также совершенно глухи к нуждам своих народов. Достаточно сказать, что первая перепись населения славянских улусов была произведена с соизволения великого Бату-хана для нужд расчёта налогов, а до той поры это никому не приходило в голову… Русские князья заботятся только о том, чтобы в своё время получить ярлык, а жизнь своего народа их не интересует. На самом деле, в землях, напрямую принадлежащих джучидским князьям, там, где сбором налога занимаются наши баскаки, жестокостей творится вряд ли больше, чем в улусах русских князей, где налог собирают княжеские люди…
Сами же местные жители награждены Господом упрямством невообразимым, которое часто приводит к ненужной жестокости как со стороны их собственных князей, так и со стороны нашей армии.
Прошлым летом возле Звен-города отряд Абдаллаха забил насмерть жителей целого села, принадлежащего к имению джучидского князя Ходжи-бека: все они отказались платить ясак. Когда баскаки стали ходить по домам, то нашли дома, стойла и овины пустыми: жители, узнав о приближении сборщиков налогов, укрыли своё имущество и скот где-то в потаённом месте… Ко всем требованиям и увещеваниям сельчане остались глухи, и тогда Абдаллах разгневался, и приказал бить всех мужчин батогами, пока они не отдадут положенную меру серебра. Били их долго, да так и забили всех до одного.
После этого взяли их жен и дочерей, которых отыскали в соседнем лесу, и отправили с караваном в Азак, чтобы продать на невольничьем рынке и передать выручку в казну.
И этот случай не был единичным. Такое случается каждый год. Вот и теперь, на прошлой неделе, произошло то же самое. Я как раз писал еженедельное донесение в Сарай, которое должно было быть отправлено вместе с сумой собранного серебра, когда в мой шатёр вошел лучник Тенгиз и сказал, что Абдаллах требует моего присутствия. Я сразу понял, что что-то случилось, так как одной из моих обязанностей было описывать обстоятельства наказаний и казней.
Так и вышло. Оказалось, что жители трёх домов отказались платить ясак, объяснив, что они не смогли выменять нужное количество серебра, что их скот болел, а поля не уродили. Они пообещали отдать всё сполна на будущий год. Но когда баскаки посмотрели прошлогодние сказки, оказалось, что и год назад было точно так же, и один раз отсрочка уже была дана. Две отсрочки подряд давать было нельзя, за такое баскаков ждало бы жестокое наказание.
Тогда одного из хозяев привязали вниз головой к колодезному журавлю, и начали макать его в колодец, каждый раз предлагая ему заплатить налог. Через некоторое время несчастный попросил освободить его, и пообещал расплатиться сполна. Но отвязать его не успели: под весом тела разогнулось железное кольцо, и слега с привязанным человеком упала в колодец. Один из его сыновей сразу же полез следом, зацепил слегу верёвкой, но, когда отца вытащили из колодца, он уже захлебнулся.
Увидев это, второй сын утопленника обезумел, схватил топор и кинулся на ближайшего воина, и непременно зарубил бы его, если бы другой воин не сразил нападавшего копьём… После этого пришлось казнить всех остальных родственников бунтовщика по мужской линии, в соответствии с ханским предписанием.
Когда это было сделано, мы прошли в соседний дом, совершенно нищего вида. В доме оказалась одна лишь древняя старуха, которая начала что-то выкрикивать низким, надтреснутым голосом. Я приказал толмачу перевести мне её речь, но он не смог, сказав лишь, что не знает этого языка. Старуха между тем достала откуда-то дымящийся пучок сухой травы, и принялась им размахивать, так, чтобы вонючий дым шел на нас. Воин, стоявший к старухе ближе всего, закашлялся, выхватил из ножен саблю, и ударил её саблей плашмя по лицу. Старуха пошатнулась, выронила дымящийся пук, и попыталась ухватиться за стол, но только смахнула с него закопчённую глиняную чашку, и рухнула на пол. Чашка упала со стола и разбилась, а находившаяся в ней жидкость забрызгала всё вокруг, и вдруг вспыхнула, попав на тлеющую траву. Голубое пламя взвилось чуть не до потолка, охватив и копошащуюся на полу старуху, и воина с обнаженной саблей в руке, и одного из баскаков, старуха страшно закричала, и ноги сами понесли меня к выходу… Толмач выскочил следом.
Я спросил толмача, не понял ли он, что кричала старуха, и он ответил: «что мы все умрём».
И вот, не прошло с тех пор и недели, а пророчество старой колдуньи исполнилось.
Мы все слышали о чуме, которая уже много лет вспыхивает то там, то тут. Но те, кто видел своими глазами чумные знаки, говорили, что болезнь, поразившая наш отряд, – не чума. Но, чума это, или нет, – а исход её столь же смертелен, и течение столь же быстротечно, как если бы это была чума.
Действительно ли эта болезнь наслана на нас сгоревшей старухой, или это просто кара Господня, ниспосланная нам за наши прегрешения? Нет сомнений в том, что без вмешательства Всевышнего тут не обошлось, а сделал Он это сам, или избрал своим орудием сумасшедшую старуху, уже не важно.
Итак, я записал то, что хотел. Я выразил то, что мучило меня последние годы, и близкая кончина более не пугает меня. Я знаю, куда нужно положить свиток, чтобы он непременно попался на глаза тем, кто найдёт наш лагерь. Те, кто прочтут эти строки, обязательно поймут их значение и передадут свиток одному из визирей, или, быть может, даже самому великому хану, да продлит Господь его правосудное правление… И жизнь в государстве изменится к лучшему.
Свернув свиток, я вложил его внутрь специального кожаного футляра для важных донесений, и запечатал своей личной печатью. Осталось только поместить его в нужное место, туда, где он точно попадётся на глаза.
Я поднялся из-за походного стола, и едва не упал – кровь жарким потоком прилила к голове, всё закружилось перед очами, и я с трудом удержался на ногах. Взяв футляр со свитком, я отправился в шатёр Абдаллаха. Дорога была недалека, но длилась вечность… Несколько раз я был принуждён останавливаться, чтобы перевести дух. Со стороны реки дул ветер, но даже он не дарил мне живительной прохлады, а лишь вызывал жестокий озноб…
В шатре больше не пахло арабскими благовониями, которыми сотник пытался защититься от болезни… Или, быть может, я потерял уже способность различать запахи…
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.