После этого случая Родион не на шутку встревожился, мысли о романтическом москвиче улетучились, дело тут более серьезное, совершенно непонятное дело.
Маша стала задумчивой, иногда ее глаза как бы гасли, тянуло помахать ладонью перед ее лицом: ты куда смотришь – наружу или внутрь?
Один раз она просто не узнала его: пришла на свидание, остановилась посреди площади, повернулась на каблуках, платье взметнулось, как у фольклорной танцовщицы: она явно кого-то искала, уж не Родиона ли?
Он подошел, Маша смотрела на него несколько секунд, будто пытаясь понять, чего от нее нужно этому незнакомому человеку…
Родион стал присматриваться к ней, уже в свете своего нового подозрения. Голос тот же, и вроде бы – не совсем тот. Походка, кажется, изменилась. Жесты, движения… Любимый ее жест – быстро накрутить на палец локон у виска и отпустить, будто проверяя его золотистую упругость: куда делась эта привычка?
Нет, на месте. Они шли вдоль набережной речпорта, рассматривая круизные суда, мечтая о путешествии. Маша поставила ногу на кнехт, обнажив коленку, проследила за взглядом Родиона и тихо рассмеялась, накрутив локон на палец.
– Все это может кончиться потрясающим разочарованием, ты не находишь?
– В любой идее есть доля риска.
– А я вчера читала на каком-то сайте, что последние время входят в моду пробные браки.
– Ага. Пробные браки были всегда, только этому явлению не могли подобрать подходящего названия.
– Мы можем оказаться сексуально несовместимыми.
Родион осторожно провел пальцем по ее коленке. От таких маленьких прикосновений его бросало в дрожь. Они часто касались друг друга, именно так, кончиками пальцев. Со стороны могло показаться: вот двое, они давно близки, наверное, муж и жена…
– Неужели ты чувствуешь то же, что и я? – спросил он.
– Возможно, – сказала Маша. – Если мы друг друга не устроим, никогда не поздно будет развестись.
– Ну, уж нет! В свете нашего эксперимента… Над самой жизнью…
– Какого эксперимента? – Маша посмотрела на Родиона, невинно захлопав ресницами.
В свои тридцать пять лет Родион имел довольно смутное представление о браке, а теперь и вовсе испытывал смятение. Может быть, эта девушка просто больна? И вот, за периодом ремиссии наступает самый обыкновенный кризис? Или же – в самом деле – перед ним вовсе не Маша?
На следующий вечер он рисовал спектакль. Это снова была «Куропатка», первое представление с участием Марии Белой после ее поездки в Москву. Родиону пришло в голову, что его подозрения просто смешны: сейчас Маша выйдет на сцену и будет играть. Как всегда – самозабвенно, отчаянно, преодолевая Станиславского и Михаила Чехова, чуть передергивая самодовольного Раковского.
Интересно, как бы справилась с этой задачей какая-нибудь другая?
Заречная появлялась на седьмой минуте действия, и пока шла эросцена между сельским учителем и траурной дочерью управляющего, Родион рисовал свет… В такие минуты он чувствовал себя демиургом, наверное, подобные ощущения испытывает вратарь: в прямоугольной арке ворот, словно в проеме сцены, бегают и гоняют мяч маленькие человечки, а он управляет ими быстрым движением глаз.
Но все оказалось гораздо сложнее и кончилось настоящей катастрофой.
Маша играла не то и не так. Первая же ее реплика (Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…) повергла всех в изумление. Зуев, игравший Треплева, вел диалог, время от времени заглядывая Маше в глаза, наверное, подозревая, не пьяна ли она, или, может быть, что-то похуже…
Родион вдруг подумал, а не запутала ли ее в Москве какая-то секта: что если Машу используют, с некой целью, может, загипнотизировали ее, что ли…
Или перед ним все-таки не Маша? Ведь она играет просто невозможно, будто совсем не актриса, а какая-нибудь служащая на корпоративной вечеринке, которой поручили поздравить начальника.
В середине первого действия по спинам актеров пробежало напряжение. Это значило, что сам Раковский высунулся из-за кулисы, светит оттуда своим большим разгневанным лицом.
Меж тем раздвигается занавес маленькой сцены, за ним, на пластмассовом «камне» сидит Маша, она играет Заречную, которая играет Мировую Душу: актриса, которая играет актрису. Родион запускает на задник луну, обрисовав фигуру Маши конторовым светом, так, что вокруг ее золотой головки образуется тонкий ореол.
Маленькая сцена, построенная в глубине большой, зрители – настоящие зрители, пришедшие сюда с улиц города, смотрят на зрителей, вышедших из-за кулис…
Пауза затянулась. Уже через пятнадцать секунд все сидевшие в зале, даже те, кто никогда не видел пьесы, поняли, что актриса забыла текст.
Но его же невозможно забыть! Любой актер до гроба помнит этих гусей, львов и куропаток…
– Люди, львы… – послышался шепот Раковского из-за кулисы, настолько громкий, что его было слышно в зале.
Кто-то хихикнул. Часть зрителей, наверное, думала, что так и нужно, если «Чайка» – не совсем «Чайка» Чехова, а отчасти – «Куропатка» Раковского, который, как знал Родион, для начала работы над режиссерским сценарием просто заменил в компьютерном тексте часть слова «чайк…», на куропатк…», получив, по его мнению, совершенно новую пьесу – в большей степени комедию, чем классическая.
– Люди, львы… – подсказал Шура Зуев, сидевший на сцене ближе всех к Маше.
– Орлы, – с издевкой сказал кто-то в партере.
– И куропатки, – подхватил другой, более зычный голос.
Маша молчала, с удивлением оглядывая зал.
Тут знаменитая Ржанская, игравшая Аркадину, не нашла ничего более умного, как кинуть свою запланированную реплику, которая должна была прозвучать уже после монолога Заречной:
– Это что-то декадентское.
Зуев-Треплев отозвался, автоматически следуя тексту – (умоляюще и с упреком):
– Мама!
В зале засмеялись, кто-то захлопал, приветствуя находчивость актеров. В этот момент Заречная должна была сказать, что она одинока и раз в сто лет открывает уста, и голос ее звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит, и так далее… Но Маша молчала, глядя в какую-то немыслимую точку на расстоянии вытянутой руки от собственных глаз.
– Серой пахнет, – угрюмо проговорила Аркадина. – Это так нужно?
В сложившейся ситуации реплика приобрела неожиданно новый, зловещий смысл.
– Да, – мрачно подхватил Треплев.
Аркадина усмехнулась:
– Да, это эффект.
Треплев повторил:
– Мама!
Вдруг встрепенулся, скинул оцепенение, посмотрел на Раковского, который с безумными глазами махал актерам из-за кулисы…
– Господа! – продолжил Зуев тем же голосом. – Мы приносим свои извинения. Через несколько минут спектакль будет продолжен. Дайте, пожалуйста, занавес.
Родион хлопнул по плечу Кривцова, своего помощника, и тот пересел за пульт. Родион вышел из зала и, набирая скорость, понесся через фойе.
Занавес был закрыт, Маша все также сидела на «камне», Раковский слева, Зуев справа – пытались поднять ее. Тело девушки, казалось, приросло к «камню», она удивленно озиралась по сторонам, похоже, вовсе не понимая, как она попала сюда.
– Да что с тобой?! – зашипел Раковский, размахивая перед ее лицом ладонью.
Маша сделала несколько шагов по сцене и вдруг завалилась навзничь. Родион подлетел одним гигантским прыжком и подхватил обмякшее тело. Раковский вытягивал шею, всматриваясь за левую кулису, откуда быстро, из глубины, приближалась, уже «вся в белом», Светка Алексеева, дублерша.
Родион отнес Машу прочь со сцены, бегом, будто в театре начался пожар. Оглянувшись, он увидел, что Светка уже сидит на «камне», поправляя свое белое, а занавес ползет в стороны.
Чей-то голос деловито произнес за шторой:
– Скорая? У нас, знаете ли…
Веки Маши были плотно сомкнуты.
– Дарья… – прошептали ее бескровные губы. – Не лезь ко мне, Дарья!
В следующий миг она очнулась, часто заморгав глазами.
– Люди, львы, орлы и куропатки… – донеслось со сцены бодрым голосом Светки, сдобренное хлопками и смехом в зрительном зале.
Скорая приехала, врач вколола Маше успокоительное и развела руками: ничего страшного, вообще – ничего.
Тем же вечером они сидели в открытом кафе под гостиницей «Россия», за парапетом бились крупные волны Волги, низкое солнце припекало, но крепкий речной ветер обволакивал лица уверенной прохладой. Маша задумчиво рассматривала ледяное крошево в своем бокале, где белый свет разбивался на полноцветную радугу.
– Кто такая Дарья? – спросил Родион.
Маша вздрогнула. Вопрос явно привел ее в замешательство.
– Откуда ты знаешь о Дарье? – прошептала она.
Родион пояснил.
– Ну, хорошо, – успокоившись, сказала Маша. – Я никому не рассказывала о своей сестре. Мы давно не общались. Она осталась в Оренбурге. У нее был свой бизнес. Индивидуальный… Ты понимаешь?
– Проститутка?
– Противное слово… Индивидуалка. Она и меня хотела вовлечь, причем, так пристала, что… Оказывается, на этом рынке большим спросом пользуются двойняшки. Которые работают в паре. Тьфу! Не хочу больше об этом.
Родион посмотрел на Машу, и вдруг ее лицо поплыло перед его глазами.
– Так вы – двойняшки?! – то ли спросил, то ли воскликнул он.
– А что в этом такого? Ты аж побледнел весь!
Родион молчал. Невозможная мысль стукнулась в его голову, как лодка о сваю, и уплыла прочь, по мутной воде непонимания. Он ведь сам думал о том, что у Маши может быть сестра-близнец, которая зачем-то заняла ее место, он муссировал эту абсурдную мысль, и вот правда: сестра существует.
– Вы с ней сильно похожи?
– Как две капли. В детдоме первое, что я слышала, когда ко мне подходили, было: ты Маша или Даша? А уж потом обращались… Хочешь, покажу?
Ее глаза хитро блеснули. Она порылась в сумочке и достала маленький бумажник. Развернула.
– Я всегда ношу ее с собой. Отец снимал…
При слове «отец» ее губы скривились – еще одна тайна…
– Эта фотка мне особенно дорога. Именно потому, что я не могу с уверенностью сказать, где она, а где я.
– Разве так бывает? – Родион рассматривал снимок, где стояли, обнявшись, две маленьких Маши в одинаковых сиреневых платьицах.
– Бывает. Мне кажется, что фотографию обернули зеркально при печати. Помню, я тогда стояла слева. А теперь я справа. Но иногда меня почему-то берет сомнение, что левая – это я… – Маша вдруг запнулась, ее взгляд потух, лицо застыло, будто невидимый режиссер бытия запланировал в этом месте остановленный кадр.
– Впрочем, однажды между мной и сестрой появилось различие… – Маша замолчала, сощурившись, словно увидела что-то в далеком мареве правого берега.
– Если не хочешь, не вспоминай, – мягко сказал Родион, хотя больше всего на свете ему хотелось, чтобы она вспомнила.
– Нет, почему же? Дарья сделала татуировки. Вот тут, – изогнувшись, Маша провела ребром ладони поперек своей поясницы, как бы показывая длину воображаемой косы.
Краем глаза Родион заметил, как двое мужчин за соседним столиком плотоядно уставились на девушку. Он и сам ощутил внезапный прилив желания от вида ее изогнутой спины.
– Два дракона, как синие стрелы, – закончила она. – С тех пор мы и отличаемся на этот недвусмысленный штрих.
Родион молчал, стараясь не спугнуть внезапную откровенность. Маша погремела льдом в бокале, отхлебнула и спокойным голосом продолжила свой рассказ:
– Она связалась с одним парнем, который и сделал ее, в конечном счете, такой. Помнишь, меня вызывали в милицию?
– Это из-за нее?
– Да. Все мои беды из-за нее. Дело в том, что Дарья находится в розыске.
– Она что-нибудь натворила?
– Нет. Просто пропала. Этого бы никто не заметил: мы жили на той квартире тихо и почти ни с кем в доме не общались… Квартиру нам дали на двоих после детдома, потому что у Дарьи был уважаемый… Это называется «спонсор». Я оттуда сбежала, снимала комнату за городом, работала в театре. Где меня и нашел Раковский. Я не слишком путано рассказываю?
Родион толкнул воздух рукой, дескать: продолжай. Он уже не мог понять, всегда ли у Маши была такая манера: говорить, перескакивая с одного на другое, или это тоже появилось недавно, после поездки в Москву.
– Так вот, однажды в той квартире, где осталась Дарья, прорвало трубу. Соседям пришлось ломать дверь. Выяснилось, что дома никого нет, и давно: цветы в горшках умерли. Соседи вызвали милицию, объявили розыск, и меня вызывали для беседы, уже здесь, в Самаре… Я рассказала в милиции все, что знала о сестре. В-общем, доигралась она со своей жизнью. Наверное, напоролась на маньяка.
– Она могла уехать куда-нибудь, – предположил Родион.
– Могла. Но не уехала, – тихо сказала Маша. – Моя сестра мертва.
Родион с удивлением посмотрел на нее.
– Я это знаю, чувствую. Это трудно объяснить. Между близнецами всегда существует связь. Еще в детдоме, когда мы играли все вместе в саду, я точно знала, в какой стороне играет сестра. Стоило мне оглянуться и я тут же видела ее. И потом, когда мы выросли – тоже. Всегда стоял шум в голове, ровный такой, монотонный, как дождь за окном. И вот недавно он оборвался. Я проснулась в полной тишине. И сразу поняла. Я стала звонить ей, несмотря на то, что мы были в ссоре уже давно. Ни домашний, ни мобильный не отвечали. Это было четырнадцатого февраля. Запомни эту дату. Когда-нибудь выяснится, что Дарья погибла именно в этот день.
– Валентинов день, – проговорил Родион. – Это нетрудно запомнить.
– Несколько недель никто не берет трубку дома, мобильник заблокирован – это же странно, да? А потом приходит повестка из милиции, и все объясняется. Я узнала, что прорвало трубу и прочее… Дарья мертва, уже три месяца, это совершенно точно!
– Ты не любила свою сестру, – сказал Родион.
– Нет, – просто ответила Маша.
– Хочешь ее увидеть? – произнесла она, как бы в продолжение разговора, когда они покинули кафе.
– Кого – Дарью? – не сразу понял Родион.
Маша рассмеялась, взяла его под локоть:
– Пойдем, тут недалеко.
Они прошли мимо здания гостиницы, обогнули длинную пристройку. Уже стемнело, ярко горели буквы и панели реклам.
– Куда ты меня ведешь? Где здесь может быть Дарья? – глупо спрашивал заинтригованный Родион, пока, наконец, не понял, что хочет сделать его невеста.
С торца пристройки, между парикмахерской и магазинчиком сувениров был вход в компьютерный центр, откуда доносились звуки виртуальных сражений. Маша расплатилась со служащим, и они заняли свободное место у монитора. Она уверенно развернула окно интернета и набрала адрес.
Это был сайт объявлений о знакомствах. Страничка открывается медленно, изображение накатывается, словно печатным валиком… Когда появилось лицо молодой женщины, Родион вздрогнул от неожиданности.
Это была Маша, вернее, он сказал бы, что это Маша, если бы теперь не знал том, что у нее есть сестра. Двадцать пять лет жизни ничуть не развели их образы. Впрочем, понятно: они долго жили в одинаковых условиях детского дома, питались одинаково. Больше всего Родиона поразило, что у Дарьи была точно такая же прическа, вернее – ее отсутствие, просто распущенные, светлые, чуть вьющиеся волосы.
Женщина на всех трех фотографиях полуобнажена, чуть прикрыта полосками кружевного эротического белья с тонкими резинками. На третьей фотографии она сидит спиной, полуобернувшись, и ясно видны ее татуировки: два синих извивающихся дракона, как бы указующие стрелочки…
– Это наша оренбургская квартира на Омской улице, ее кровать, мой ковер, – сказала Маша. – Дарья приглашала профессионального фотографа. Видишь, сколько посещений страницы за сегодняшний день? Три посещения. Какие-то мужчины ходят сюда и смотрят, может быть, пытаются ей звонить.
– Странно. Сколько же эта страница может висеть?
– Не знаю. Может быть, до скончания времен. Или они обновляются раз в год. Теперь я воспринимаю это как надгробье.
Маша щелкнула мышью по кресту и захлопнула страницу. Родион проводил ее домой и поцеловал на прощанье в щеку. По пути ноги сами завернули в переулок, где в неровном сиреневом свете трепетала лестница, ведущая в хорошо знакомый подвальчик.
Рюмка, другая, блюдечко орешков. Громкая музыка, в такт мигает сиреневый свет. Кто-то дергает его за рукав, Родион оборачивается: путана.
– А я тебя здесь уже видела. Хочешь побыть со мной?
Родион сползает со стойки и молча идет к выходу… Нет, спасибо, дорогая путана. Мы как-нибудь сами по себе.
Ночь. Завтра суббота, у него выходной. Он лежит навзничь, глядя, как на чистом холсте потолка волнуются тени занавесок, рисуя пейзажи и жанровые сцены, комната чуть покачивается на знакомых волнах, потому что выпито сегодня немало. И опять, как и неделю назад, в порядке борьбы мотивов, фигурирует злополучная четвертинка, взятая в ночном магазинчике на углу.
Завтра в театре только дневной спектакль, за пультом будет Кривцов – рисовать по его партитуре «Трех толстяков». Маша играет Суок, ее будут носить по сцене, бросать на пол, порой и вправду заменять большой сломанной куклой. Раковский поначалу вообще не хотел выпускать ее, но потом решил, что куклой – можно.
Похожих людей на свете гораздо больше, чем мы думаем. В сущности, есть всего несколько десятков основных типажей, как бы стоящих рядами людей, из-за чьих спин выглядывают другие, идентичные люди. Несколько раз в жизни Родиону приходилось общаться с двойниками, однажды у него даже была девушка, как две капли воды похожая на другую – ту, с которой ничего не вышло в училище. С каким же изумлением он снова встретил ее спустя десять лет, правда, под другим именем, с другим, более изящным телом… Самым удивительным в этой ситуации оказалось то, что вторая была на десять лет моложе первой, и судьба будто предложила ему проиграть еще один дубль.
Занятно, что мы, часто наблюдая чужих двойников, все же почти никогда не встречаем своих собственных. Это можно объяснить тем, что мы галлюцинируем как друг друга, так и свои отражения в зеркале, не желая признать, что на свете есть люди, почти идентичные нам.
Тем не менее, они не могут не существовать, наши скорбные двойники. Родион ясно представлял себе людей с таким же лицом, как и у него: один идет по Нью-Йорку, другой, скажем – по Питеру… Сколько их может быть среди трех миллиардов мужчин планеты? Тысячи? Десятки тысяч?
И он воображает комнату, где за столом сидят человек двадцать Родионов: маленькие и большие, толстые и тонкие, смуглые, розовощекие, бледные, говорящие на разных языках, живущие в разных возрастных категориях… Родионы негры и Родионы китайцы. Родионы чукчи, индейцы. Или это не комната, а площадь, с целой толпой Родионов, они собрались на митинг, у многих в руках плакаты… Или футбольное поле, где проходит матч: Родион стоит на воротах, Родион нападает и защищает, Родион бурлит на трибунах…
Фантазии плавно переходят в сон. Дворцовая площадь в Петербурге, городе, где он провел несколько лет, в художественном училище имени Врубеля. В тот период город сотрясали всяческие митинги и шествия, Родион любил бурлить в толпе. Все почему-то смотрят на Александровскую колонну. Родион понимает, в чем тут дело: на вершине колонны царит статуя Афродиты, перстень с древней свастикой бликует издали, словно в специально подстроенном кинокадре – была такая манера в кино прошлых лет: поймать луч стеклами очков или золотым зубом…
Статуя, скульптура, изваяние. Родион просыпается, шаря руками по одеялу. Статуя стоит у кровати, нет – это всего лишь халат. Где-то далеко капает вода, движется в каменной глубине здания лифт. Нет, это буксир толкает по реке баржу. А кран давно пора починить.
В субботу Родион спал долго, проснувшись, долго не вставал с постели, глядя, как движется по стене тень от оконного переплета.
В принципе, холостяцкая жизнь не так уж плоха: с этим тягучим утренним блаженством также придется теперь распроститься. Что ж – будет, по крайне мере, о чем жалеть.
Вот, и вправду, о чем жалеть не придется, так это о дальнейших действиях в тот субботний день. Родион нарубил простенький салат, изжарил омлет с ветчиной, все съел, помыл посуду. Наверное, теперь, это будет делать жена. Маша совсем не умела готовить, что понятно при ее образе жизни. Будущий муж подло скрыл от нее тот факт, что сам неплохой повар. Пусть лучше и она научится.
Дальнейшее было еще мрачнее: Родион побросал в стиральную машину одежду, затасканную за неделю. В этом процессе его всегда возмущало, что белые вещи нельзя стирать вместе с черными… Незаметно подошло время обеда, Родион разогрел вчерашний борщ, снова сделал салат, на сей раз – не столь крупно нарезанный и более изысканный, с паприкой и креветками, все съел, помыл посуду. Все-таки – тоска…
Когда дневной спектакль, где Машу таскали и кидали на пол в виде куклы Суок, закончился, он позвонил ей на мобильник. Не ответила. Позвонил Зуеву, выяснилось, что «Толстяки» прошли хорошо, никто не забыл текст, никто не потерял сознание. По расчетам она должна была уже вернуться домой. Телефона в старом доме, где она квартировала, не было. Родион переоделся и вышел, поймал такси и быстро домчался до ее дома. Хозяйка сказала, что Маша не так давно вернулась с работы, но пробыла недолго и снова ушла. Может быть, просто до ближайшего магазина?
Родион стоял посреди старого, заросшего высокой травой двора и раздумывал, в какую сторону пойти. Снова вызвал номер Маши – нет ответа. Вдруг он услышал слабый, хорошо знакомый звук – «Лебединое озеро», увертюра… Он невольно глянул на окошко Машиной комнаты, выходящее в палисадник с цветущими пионами. Это сигналил ее телефон, забытый где-нибудь на столе. Такое могло произойти с кем угодно, только не с Машей: она никогда не расставалась со своим маленьким серебристым аппаратом, выключить могла, но вообще не взять с собой?
Родион вышел на улицу, посмотрел по сторонам, повернул налево и двинулся вдоль трамвайных путей. Миновал несколько кварталов, повернул обратно. И вдруг он увидел ее…
Его невеста шла по тротуару в тридцати шагах впереди – наверное, свернула из переулка, иначе бы он давно заметил ее.
Родион ринулся было к ней, но передумал и пошел на некотором расстоянии, по другой стороне улицы. Проехал трамвай, на несколько секунд скрыл быстро идущую фигуру. Что-то в ней показалось ему странным…
Так они прошли квартал, разделенные пунктиром уличного транспорта, желтое короткое платье то и дело появлялось за стеклами машин…
Мужчины оглядывались на нее, оглядывались и женщины. Родиону льстило, что его девушка такая красивая, но вдруг он понял, что смотрят на нее совсем по другой причине.
Кукла! – мелькнуло у Родиона в голове, – кукла Суок.
Маша двигалась, как автомат, мерно размахивая руками – неужто еще не вышла из роли по системе Станиславского?
И куда она, собственно, идет? Родион думал, что нагонит Машу и объявится, когда она свернет на свою улицу, но Маша пролетела поворот, пересекла Некрасова и невозмутимо двинулась дальше.
Желтое, как цыпленок, платье… Почему он раньше не видел его на ней? Вдруг она нарядилась, чтобы встретиться с кем-то другим, вдруг у нее свидание?
Родион в который раз испытал приступ ревности. Вся эта целомудренная идея с самого начала была ложной: просто у нее есть другой, и они оба смеются над ним. Вот откуда взялась ее скрытность! А мобильник она оставила дома, чтобы он не докучал ей.
Родион чувствовал себя идиотом и подлецом: получается, что он следит на улице за своей любимой девушкой, подозревая ее в измене. Он ускорил шаги, намереваясь тотчас нагнать Машу, но в этот момент она вдруг обернулась, будто почувствовав затылком его взгляд, но не остановилась, а, кажется, даже ускорила шаги.
Как она могла не заметить его, идущего так близко? Может быть, у нее просто плохое зрение, и она никогда ему об этом не говорила? Родион вспомнил, как она щурилась, глядя вдаль, за Волгу…
Внезапно Маша свернула, на повороте блеснул ее глаз. Она определенно посмотрела на него, перед тем, как скрыться за обрезом стены. Родион быстро дошел до угла, но не увидел Маши там, где ожидал. Улица здесь шла под наклоном, спускаясь к реке, тротуары обращались в лестницы. Он перевел взгляд вглубь и увидел Машу гораздо дальше, чем она должна была быть. Она бежала!
Родион бросился за ней. Теперь было ясно, что она просто убегает от него. Еще раз оглянувшись, Маша свернула направо, в переулок. Но ведь там же тупик, и она не могла об этом не знать: они так много гуляли по старому городу!
Родион побежал быстрее, нырнул под арку и там, у стены увидел ее, стоящую спиной к дровяному штабелю, беспокойно озирающуюся, растерянную…
Родион подошел к ней вплотную. Оба часто дышали, глаза Маши беспокойно вращались. Родион попытался обнять ее за плечи, но Маша скинула его руки и закричала высоким, не своим голосом:
– Кто ты такой и чего тебе от меня нужно?
* * *
Главное, не терять спокойствия, – решил Родион. – Если с ней опять происходит этот странный приступ, будет благоразумнее включиться в игру.
– Меня зовут Родион Силков, – ровным голосом сказал он. – Я работаю осветителем в театре имени Всеволода Раковского.
Маша посмотрела на него, недоуменно моргая.
– Ну и что? Зачем ты мне это говоришь? Я не знакомлюсь на улице.
Она оглянулась по сторонам и добавила:
– В странных каких-то дворах… Но если уж ты встретился мне тут… – она запнулась. – Тогда скажи, куда я попала. Я, типа, заблудилась.
– Там улица Льва Толстого, – махнул рукой Родион. – Вниз по улице – набережная, река.
– Что-то я не помню в городе таких мест.
Они вышли из тупика на лестницу тротуара, девушка с любопытством оглядывала окрестности. Родион лихорадочно соображал. Еще вчера он мог бы решить, что Маша его просто дурачит – это вполне было в ее стиле. Провал на вечернем спектакле он до настоящего момента объяснял обыкновенным обмороком – тяжело переносит месячные или что-то еще. Предыдущие странности тоже, хоть и с натяжкой, можно было бы отнести к чрезмерной рассеянности. Теперь ему стало совершенно ясно, что Маша больна. Она действительно не узнавала его: увидев, что незнакомый мужчина преследует ее, она ускорила шаги, пытаясь оторваться, потом – побежала… Правда, во все это верилось с трудом.
– Я провожу тебя, хотя бы до остановки трамвая. Доберешься до памятника Чапаеву, а там уж сориентируешься.
Такую реплику вполне мог произнести и тот Родион, который раскусил, что его разыгрывают, тем более, что он ввернул намек на обычное место их встреч… Все-таки, версия, что она просто его дурачит, еще теплилась в его голове, хотя он и знал: тут определенно что-то другое… В любом случае, надо поддержать разговор.
– Ну, нормально! – воскликнула Маша. – С чего это ты взял, что я знаю, как мне добраться домой от памятника Чапаеву? Не знаю я никакого памятника Чапаеву.
– Каждый в Самаре его знает.
– Ну и что? Меня не колышет, что там знают в Самаре.
Родион решил зайти с другого конца. Если в голове у Маши творится безумие, и она не узнает знакомых улиц, не помнит, что работает в театре, то хоть имя-то свое она должна помнить!
– Я, между прочим, представился, – сказал Родион нарочито обиженным тоном. – Я Родион. А тебя как зовут?
Маша смерила его презрительным взглядом.
– По барабану. Впрочем, если так уж хочешь знать… Меня зовут… Короче, это не имеет значения.
Еще одно: Машина речь. Она никогда не употребляла жаргонных словечек, а сегодня говорила, как девчонка по вызову… Дикая мысль пришла Родиону в голову. Он сказал, пристально глядя на девушку, чтобы уловить ее реакцию:
– Давай я буду называть тебя Дарьей?
– Что такое? Почему Дарьей?
– Если ты не хочешь говорить свое имя, то я могу предложить любое, какое мне нравится.
– Вот еще! Никакая я не Дарья, я…
Маша вдруг остановилась, покачнулась, оперлась о ствол дерева. В ее глазах блеснул настоящий ужас.
– Я… Я не знаю, как меня зовут! – наконец, воскликнула она, чуть не плача.
Они поднялись на квартал, Родион довел девушку до арки, под которой открывался ее двор.
– Почему мы остановились?
Родион помолчал. Ни малейшей реакции.
– Какое сегодня число? – вдруг спросила она.
– Двадцатое. Свадьба уже через месяц.
– Чья свадьба?
– Моя и… Еще одной девушки.
– Ясно, что не юноши… Это что – липа? – Маша потрогала ствол старого дерева. – Липа уже цветет… А двадцатое – чего?
– Двадцатое мая.
Родион вспомнил анекдот про алкоголика: Месяц, месяц какой?
Маша, загнула палец, другой, шевеля губами.
– Я думала, что липа цветет в июне. Но все равно, даже май – это слишком круто. И здания какие-то странные. Слушай, а какой это город?
– Самара. В Самаре липа цветет в мае. Где-нибудь севернее, конечно, в июне.
Маша помолчала.
– Ты не гонишь? Это не Москва?
– Увы.
Уже ближе. Маша помнит Москву. В Москве с нею что-то сделали, теперь это совершенно ясно. Может быть, какой-то эксперимент? Но разве похоже на работу спецслужбы – заманить девушку в Москву под видом конкурса красоты?
– В голове шумит, – сказала она, пальцами коснувшись висков.
Родион вздрогнул: это был точно Машин жест. Перед ним именно Маша, и никакая другая. Недавняя мысль, что на улице Самары как-то оказалась пропавшая Дарья, точная копия своей сестры, была полностью абсурдной. Маша сказала, заглянув ему в глаза:
– Ты ведь меня не бросишь? Я никого не знаю в этой Самаре!
– Для начала, давай где-нибудь поедим. Ты есть-то хочешь? – Родион изобразил, как хлебают ложкой.
– Не знаю, – Маша задумалась, вслушиваясь в себя. – Наверное, хочу.
– Пойдем ко мне. Я хорошо готовлю.
Маша усмехнулась, в ее лице появилось циничное, неприятное выражение.
– Вот так, сразу? – хохотнула она. – Девушку надо сначала мороженым угостить, на трамвае покатать.
Родиону почувствовал короткий укол ревности и тоски. Ему не хотелось видеть у своей невесты такое лицо, особенно, когда перед ней был, как ей казалось, незнакомец.
– Вот тебе трамвай, – сказал он, и чувствительно подтолкнул Машу вперед, в направлении трамвайного круга, где разворачивался, искря штангой, красный вагон.
Свободных мест в субботний вечер было много: самарцы, в основном, отдыхали дома. Они сели рядышком, Родион наблюдал за Машей: ведь у нее был проездной на городской транспорт… Кстати, где ее сумочка – маленькая, кожаная, коричневая – с которой она не расставалась?
Подошла кондукторша, Маша и не думала предъявить проездной. Родион заплатил.
– Вот видишь, я тебя на трамвае катаю, довольна?
– А мороженое?
– Будет.
«Пятерка» довезла их до улицы Осипенко, Родион действительно купил в киоске два ленинградских эскимо, тот самый сорт, который любила Маша.
Нет, эта Маша не любила ленинградское! Она с неудовольствием развернула «золотце».
– Надо типа спрашивать, что брать, – проворчала она.
Детали. Все они, казалось, принадлежали совершенно разным женщинам. Вдруг Родион вспомнил: татуировка! Маша вчера говорила про какую-то татуировку у Дарьи. Может быть такое, что близняшки наследуют одни и те же жесты? Но для того, чтобы добраться до татуировки, надо снять с нее платье.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.