В час дня началось расширенное застолье. Подходили всё новые и новые гости. Гуляли почти до самого утра.
И следующий день существенных корректив в ход событий не внёс. Разве что Литиков сменил мотивацию пьянки, обнаружив, что Бабухин и Татьяна проявляют склонность к уединению.
А ближе к ночи, окончательно истерзанный горем, оказался он в доме незамужней продавщицы магазина Людмилы, где и заночевал.
Бабухин о многих породах собак и не слыхал даже. Но карликового пуделя он знал. И он однажды наблюдал его побежку. В тот день Бабухин сидел на лавке неподалёку от пивного павильона и, безденежный, переполненный отрицательными эмоциями, с искренней злой тоской шарил вокруг себя красными похмельными глазами. Безотчётная надежда ещё теплилась где-то в недрах больного организма. Мимо прошла женщина со стриженой чёрного цвета собачкой, то и дело подпрыгивающей на бегу.
– Эй! Она у тебя больная, что ли? – крикнул Бабухин.
– Нет-нет! – откликнулась женщина, останавливаясь и поворачиваясь к нему. – Что вы! Нет же! Это же карликовый пудель, у него же, у этой породы, особенность такая – бег вприпрыжку. Он абсолютно здоров. Это мальчик. Все прививки – вовремя. И аппетит хороший.
– И стул, – прибавил Бабухин.
– Да-да, – смущённая его тоном, кивнула женщина и поспешила прочь, вслед за своим придурковатым кобельком.
Вот и эта Света напоминала того карликового пуделя, всё вертелась и как бы подпрыгивала. Натурально – карликовый пудель, только не чернявенькая, а рыжая. Но тоже кудрявая и стриженая. И не кобелёк, а сучка.
– Привет! – воскликнула вертлявенькая.
– Ну-ну! – мрачно ответствовал Бабухин, продолжая сидеть на кровати.
Женщина не понравилась ему с первого взгляда. Когда-то, в той ещё, прежней, жизни, руководитель биоэнергетических курсов многословно и невразумительно толковал о приёмах мысленного создания вокруг себя защитных оболочек. «Козу рогатую» – ладонью вверх. И направить «рога» навстречу импульсам зла – это он бы ещё сумел. Но не теребить мозговые извилины, потея от неимоверного напряжения воли. Он выпростал руку из кармана, чтобы состроить «козу», однако не успел – Света подскочила к кровати и, перегнувшись через лежавшую рядом с Бабухиным Татьяну, протянула ему свою. Для рукопожатия. Бабухин хмыкнул и вяло пожал женскую руку, не приподнявшись даже.
– Света.
– Очень приятно. Чем обязан?
– А я мимо проходила! – Света пожала плечами и подпрыгнула.
– Мимо? – усмехнулся Бабухин.
– Да. Мимо дома своей подруги. Таньки. Вот она. – И Света указала на Татьяну.
– Если «мимо», так и шла бы мимо, – мрачно усмехнулся Бабухин и принялся осторожно отворачиваться к стене – ему хотелось ещё вздремнуть. Хотя бы для того, чтобы заспать, пусть частично, головную боль.
– А у меня талант – попадать в нестандартные ситуации, – засмеялась Света. – Я пришла, а мне не рады. Но только не Танька. Она всегда мне рада. Да, Танька? – продолжала стрекотать Света. – А вы мне не рады. Но я знаю, почему. У вас плохое настроение. Всего лишь. А вчера и позавчера было хорошее. Я наслышана. Хотя всего час как из города приехала. Гостила у сестры.
Бабухин тяжело выдохнул воздух.
– Да я бы сейчас и ушла сразу бы, – поспешила сообщить Света, – но у меня к вам дело. А люди, кстати, которые пережили векторные отношения, не забывают их до конца жизни. А это же прекрасно.
– Какие отношения? – повернул голову Бабухин.
– Векторные.
– Это ещё что такое?
– А вы не знаете? – удивилась Света.
Бабухин продолжал хмуро её рассматривать.
– Да я и сама толком не знаю. Прочла где-то и запомнила. Векторные – это что-то такое… Ну, вроде как нестандарт какой. Избили, изнасиловали, обидели, деньги украли, трамваем переехали…
– И часто тебя насиловали? – перебил Бабухин, снова переворачиваясь на спину.
– Ой, вы такие вопросы задаёте! – взмахнула рукой Света и подпрыгнула.
– Что за дело-то, Светка? – напомнила Татьяна.
– Да-да, давай о деле, – поморщился Бабухин.
Сейчас уйдёт эта Светка, он вытащит из-под головы одну из двух подушек, на которых возлежит в данный момент, и завалится спать. Ну или полежит немного неподвижно, глядя в белёный густо подсинённой известью потолок, да и уснёт.
– А приехала мафия и зовёт вас к себе, – сообщила Света.
– Это ещё кто такая? – проворчал Бабухин.
– Да бандиты же! Мафия!
– Какая мафия? Какие бандиты? – не понимал Бабухин.
– Какие! Которые держат нашу деревню.
– Держат? Деревню?!
– Ну. Держат или контролируют, как угодно.
Бабухин никак не мог прийти в себя. Идиотизм какой-то. «Бандиты контролируют деревню». Эту Богом забытую дыру. Малонаселённую плешь посреди дремучего леса.
– А чего вашу дыру контролировать? – изумился Бабухин.
– Да у нас же два фермера. И не совхоз, а ТОО. У каждого своя доля в бывшей общенародной, как говорится. И магазин и два киоска частных.
Во, времечко! Бабухин удивлённо мотал головой и усмехался.
– Так что мне им передать, простите, имени-отчества вашего не знаю? Вы на стрелку будете? Около свинофермы, где сейчас парк бэушных механизмов. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль. Они подъедут со стороны магазина, а вы должны прибыть со стороны автостанции.
Бабухин смотрел на Свету, как на инопланетянку.
– А гляньте в окно, если не верите. Эй! Ну-ка! – Света подбежала к окну и отдёрнула занавеску.
Бабухин, миновав предупредительно поджавшую ноги Татьяну, сполз с кровати и приблизился к Свете. Затем нагнулся и посмотрел в окно. Посреди улицы стояла какая-то старуха и глядела на окна дома Татьяны. Бабухин бросил взгляд влево, потом вправо, однако больше никого не заметил. Повернулся к Свете.
– Что я должен увидеть? – спросил насмешливо. – Наблюдаю какую-то Марфу или Марью. Но не Мафию. Не встречал я старух с такими именами.
– Да нет, бабка Аня не из мафии. Ей велели только передать сведения о стрелке. И всё.
– Ты тут при чём?
– Тут всё просто. Бабка Аня задолжала Таньке. Ещё летом. Вот ей и неудобно заходить. Она и подловила меня. Ну, всё ясно?
– Сколько? – спросил Бабухин.
– Что сколько?
– Задолжала бабка Аня тебе сколько? – Бабухин повернулся к Татьяне.
– Да тридцать тысяч, кажется, – пожала плечами Татьяна и смущённо улыбнулась.
Бабухин выгреб из заднего кармана брюк горсть купюр.
– Вот тебе пятьдесят, примерно, – выловил он пять десятитысячных из вороха мятых бумажек и протянул Татьяне. – С учётом инфляции. А ты, гражданка Света, дуй за бабкой и тащи её сюда.
Бабка Аня оказалась довольно древней, однако явно не выжившей ещё из ума, остроглазой и достаточно подвижной.
Поздоровалась, прошла в комнату, села на предложенный ей Татьяной стул, сказала, обращаясь к Бабухину:
– Спасибо тебе, соколик, избавил старуху от ярма-то. А ты, Татьянка, – она, не поднимаясь со стула, развернулась к стоявшей у двери Татьяне, – уж прости меня, разруху прогнившую. Я ведь и так и эдак кажной месяц прикидывала, разбрасывала деньжонки – ан нет, всё не ложится, как надобно. Всё ведь эвон как вздорожало. Несёт и несёт, сладу никакого нету. Да ещё и задёрживают пенсию-то. Моду завели. И в газетах-то о том пишут, сама видала, а он, Бориска-то, и не читат их, как будто. Думат, видно, что ежели его старуха-мать померла, то и другим старикам и старухам заживаться не след.
– Давайте, бабуля, к делу, – остановил её Бабухин.
– А что за дело-то, соколик? – откликнулась бабка Аня. – Я ведь так поняла, что без возврату деньги-то дал.
– О деньгах этих уже забыли, бабка. – Бабухин присел напротив старухи. – Ты мне о стрелке расскажи.
– А, стрелка! Стрелкой-то они называют переговоры по-доброму. Чтобы дело какое сладить без мордобою. Да ведь Светка, я так понимаю, всё уж обсказала. Так ли, нет?
– Что такое стрелка, нам, бабка, известно. И где и когда, тоже нам сообщили. Меня интересует, что это за типы, кто они и откуда. Чего они хотят, бабуля?
– Дак известно. Денег им надобно. Такой нонче порядок, – бабка Аня пожала плечами, – что ежели кто где уворует чего-нито, то должон с имя поделиться. Потому как – крыша. Так они называются. А не желаш делиться, пеняй на себя. И весь сказ.
– Серьёзный народ?
– Дак Валера-то, который единоличник, из дому вышел, в город, сказал, поеду, да и не вернулся. А весной-от прошлой и оттаял у дороги. Стрелили, видно, из ружжа-то в спину да и бросили под кустики. А машину евонную по сю пору не сыскали.
– Те, которые тебя ко мне послали?
– Кто знат. Они ли, дружки ли ихие. За главного-то у них Чипа, но сам не маратся. Он велит, а они и делают, что он скажет. Чипа сам-то из Ольховки, сын Чипчикова, которого поездом зарезало. Он сызмалу всё тащил чего-нито. То варежки чьи упрёт, то деньги у матери потихоньку из карману вытащит. А когда уж в парнях ходил, то Верку-аптекаршу обворовал, с которой они ещё со школы как мужик с бабою жили. Но теперя-то ему воровство без надобности. Он, сказывают, таки хоромы себе отстроил, что ого-го.
– Сколько их человек? – продолжал расспрашивать Бабухин.
– Да четыре. Один-то толстый такой, я его и ране видывала, а двое незнакомые. А ещё один – наш, Игорёк Дымков. Встречающая сторона.
– За старшего кто?
– А толстый и есть за старшого. Андреем зовут. Суровый. Слова лишнего не скажет. И – в глаза не смотрит.
– Оружие у них имеется?
– Вот этого не скажу. Чего не знаю, того не знаю. Две сумки у них большие. Тяжёлые, видать. Игорёк-от нёс одну, так видать по ему было, что не пуховину каку тащит.
Вдруг бабка Аня испуганно всколыхнулась и вскричала:
– Ой, разболталась я! Ой-ё-ёшеньки! – И повернулась к Свете и Татьяне. – Вы уж, девоньки, не выдайте старую. Пристукнут, поди. Меня ведь ткни – и как не бывало старухи.
– Да не скажем, не скажем, бабка Аня, – заверила Света. – Не бойся.
– Спасибо, девоньки. Язык, что помело, без костей.
Бабухин долго молчал, потом встал, прошёлся по комнате и заявил:
– А вот мы сейчас, бабка, пойдём и потолкуем с ними.
Старуха всплеснула руками.
– Ой, так-ту не по правилам, поди! Надобно на стрелку идти, чтобы толковать.
– Тебе-то, бабка, какое дело до их правил? – усмехнулся Бабухин.
– Так она же вместо телефона, – вмешалась в разговор Света. – Телефона раз нет, то её и послали. А вообще-то по телефону полагается созваниваться.
Бабухин вновь усмехнулся. Может быть, подумал он про себя, этим бандитам, чтобы уж совсем по понятиям, следовало сначала наезд осуществить, с пробивкой или без, а уж потом «созваниваться». Стрелку они назначили на три часа, а сейчас, Бабухин взглянул на часы, только девять. Время есть. Но как его использовать? «Девять!» – пронзило его, и Бабухин стремительно повернулся.
– Бабка Аня, а что они сейчас делают? – спросил он, хитро прищурившись.
– Дак спят, – развела руками старушка. – Время-то ещё какое. А задание мне с вечеру было дадено. Чтоб поутру – и к вам.
Бабухин заулыбался.
– Вставать им не пора ли?
– Рано. Они ведь угомонились только в третьем.
– Пили?
– Не без этого. И – хорошо, крепко. И мне поднесли.
– А где ты живёшь, бабка?
– А на том берегу, наискось, дом с зелёными наличниками. Берёза под окном ещё, – пояснила баба Аня. И вдруг встревожилась: – А ты чего удумал?
Бабухин не ответил. Он мощно заходил, почти забегал по комнате, собираясь. Женщины наблюдали за ним, обуреваемые противоречивыми чувствами. Возраст юношеского всемогущества вернулся к Бабухину, напитав каждую клетку его организма отвагой и силой. Ему бы сейчас с десяток аммонитовых шашек, гранатомёт или хотя бы «Штази» или «Калашникова».
Стремительно соскальзываемый с барабана лебёдки воображения упругий канат мыслей ложился пластичными узорами вязки. И Бабухин уже видел вытряхиваемые из постели вялые тела врагов с сонно-испуганными рожами. И не нужны ему гранатомёты. Величайшая трансформа уже свершилась: его физическое тело теперь и не тело бренное, а – НЕЧТО, не доступное смерти телесной, способное поразить неуязвимостью самого дьявола.
Конечно, многострунный внутренний голос цедил – довольно, впрочем, жиденькой струйкой – и иными, тревожными, нотками, однако они терялись на фоне масштабности замысла, противного скуке режима реального времени.
Бабухин ногой распахнул дверь и ворвался в дом бабки Ани. В прихожей, представшей его глазам, было пусто. Он глянул влево – никого, если только за печкой кто притаился. В несколько шагов Бабухин пересёк прихожую и оказался в горнице.
И остолбенел. На стуле возле стола, лицом к нему, сидел здоровенный тип, одноглазо и холодно уставившись на него дулом пистолета. Вычурная лепнина вдохновенно выстроенных образов триумфа осыпалась с лёгкостью необыкновенной, пылью взметнув нечленораздельную взвесь каких-то слов и обрывков мыслей.
– Входите, сударь. Будьте как дома, – насмешливо сказал «одноглазый».
– Да не забывайте, что в гостях, ха-ха-ха! – заржал кто-то слева.
Бабухин повернул голову. Слева от него стоял высокий светловолосый парень, тоже вооружённый пистолетом.
– Проходи, скромняга, – вновь заговорил первый. – Только ножичек брось на пол. Чего топчешься-то у порога? Кстати, вошедший здоровается первым, – добавил назидательно.
– Заткнись, кабысдох! – огрызнулся Бабухин, швырнул на пол прихваченный с собою кухонный нож и прошёл к свободному стулу, стоящему справа от стола. Сел. Жаль, что пистолет он потерял. Хоть и газовый, а сгодился б.
Теперь он увидел, что в дверях стоит третий. Лицо кавказской национальности.
– Думали, до трёх будем маяться, ожидая приятного знакомства, а оно, вишь, как вышло-то. Сподобились досрочно. Очень приятно, рады, рады познакомиться, сударь, – ворковал первый, по всей видимости, тот самый «толстый», «старшой» по имени Андрей.
– Да заткнись ты! Голова уже болит от тебя! – раздражённо сказал Бабухин, хотя голова у него уже и не болела, а просто мрачные мысли серым туманом наполнили её до отказа. – Меня бесит твой дебильский голосок. Бесит, понимаешь?! Говори, чего надо, и я сваливаю!
– А ты не знаешь, что ли?
– Сколько?
– Чего сколько?
– Процентов сколько?
– Проценты? – удивлённо приподнялся со стула бандит Андрей. – Да ты в уме ли, парниша? О процентах мы на стрелке толковать собирались.
– Не по-нял, – раздельно произнёс Бабухин.
– Все.
– Что – все?
– Ты отдашь нам все деньги, – жёстким дискантом отчеканил бандит.
– Да ты, смотрю, губу-то раскатал дальше некуда, – насмешливо уставился на него Бабухин.
– Ты отдашь все деньги, парниша. Понял? Не понял – поймёшь. Лёма, – обратился он к кавказцу, – пойди закрой ставни.
– Ситавни? Я знаю, что такой ситавни? – спросил Лёма, вытаращив глаза.
– Окна, с наружной стороны окна ими закрываются. Замки там, на столе, в той комнате.
– А пачиму я? Я балной – я закирывай. Пачиму всё я? Пускай Лёшка закирывай.
– Алексей, иди закрой сам, этот развоняется на полчаса, – поморщился главарь.
Алексей выругался и вышел из комнаты.
– Эй, пушка давай! – крикнул ему вслед Лёма.
– Щас! – огрызнулся из прихожей Алексей и загремел замками. И ушёл, хлопнув дверью.
– К чему бы это? – полюбопытствовал Бабухин, с усмешкой глянув на главного бандита.
– Что?
– Ставни, например.
– А не догадываешься? Впаяем тебе срок до самого до пока не сознаешься, где денюжки лежат. Вы, рассказывают, куда-то их припрятали. Врубаешься? Бабка у соседей поживёт. Допрашивать будем, сам понимаешь, с пристрастием. Цель оправдывает средства. А можно сказать: средства оправдывают средства. Те средства денежные, которые ты с друганом со своим умыкнул и припрятал.
– Хорош трепаться! – перебил Бабухин, вспомнив, что забыл сигареты. – Дай лучше закурить.
– Подумать хочешь? – скривился в усмешке бандит Андрей, выбрасывая на стол пачку сигарет. – А думать не о чём. Отдай нам, сударь, деньжатки и – свободен. За хорошее поведение – ящик водки.
– На двоих? – улыбнулся Бабухин.
– Уговорил. Ещё ящик «мерзавчиков» вам… Учитывая габариты твоего подельника. Пятнадцать литров – хорошая цифра. Особенно, если её умножить на количество, совокупное, градусов, – издевался вооружённый преступник. – Возможно, будет даже больше, чем денег от вас получим.
– В чужой бутылке градус не считают, Андрюша, – сказал Бабухин. Чтобы только не молчать. Ему необходимо было срочно что-то придумать.
– Откуда знаешь, как зовут?
Бабухин не ответил. Ему надо было найти выход. С улицы доносился шум управлявшегося со ставнями Алексея. В голове же Бабухина – ни звука. Ни единого звука дельной мысли. Состояние, близкое к отчаянию.
В это время Андрей обернулся к окну.
– Проклятая старуха, – пробормотал он.
И Бабухин также услышал возмущённый голос бабки Ани, однако слов разобрать не мог. Спустя полминуты бабка Аня уже была в комнате.
– Вы чего удумали, окаянные?! – закричала, подступая к бандиту Андрею. – А ну щас и вели прекратить эти безобразия. Ставни, вишь, закрывать! А чего я людям скажу, подумали?!
– Платим, бабуля, в двойном размере, успокойся.
– Я тебе успокоюсь! Ишь, успокаиватель выискался! А ну щас же!..
Бабка Аня принялась тыкать Андрея кулачком в грудь. Андрей левой рукою – правую, сжимавшую пистолет, он заблаговременно убрал в карман куртки – пытался защищаться, однако старушка оказалась на удивление проворной и многие тычки, вероятно, болезненные, достигали цели. Бандит морщился, наливаясь злобой, вот-вот готовый, кажется, садануть старухе кулачищем по рёбрам.
Бабухин стремительно вскочил и, подлетев к Андрею, обрушил сильнейший удар на нижнюю челюсть противника. Однако Андрей, прошедший тренинг у бабки Ани, успел нагнуть голову, в результате чего – да и бабка мешалась – кулак Бабухина, скользнув по подбородку, пришёлся на область ключицы. Андрей взвыл. Бабухин отпихнул бабку Аню и вновь ударил попытавшегося подняться на ноги Андрея. На этот раз кулак Бабухина с огромной силой впечатался в хрупкую конструкцию носа. Из обеих ноздрей бандита хлынула кровь. Однако раненный каким-то образом сумел взметнуть правую ногу, ударив Бабухина прямо в пах. Бабухин, зарычав, согнулся пополам.
Если бы Лёма, став свидетелем потасовки, бросился на помощь Андрею, то тут с Бабухиным, выведенным из равновесия удачным ударом, было бы покончено. Но, ошеломлённый дерзостью Бабухина, Лёма убежал звать на помощь Алексея.
– Я гаварыл или ни гаварыл: давай пушка?! – заорал он на товарища, безумно вращая глазами.
– Что такое?! – оцепенел Алексей.
– Я гаварыл тибэ: давай писталэт! – взмахнул рукой Лёма.
– Да что случилось?!
– Эта звэр рэшил убиват наш Андрюша!
– Ну!!!
– Андрюша, навэрна, уже нэ живёт.
– А пистолет у кого?
– У звэр, навэрна.
– Так у зверя или нет?! – в отчаянии выкрикнул Алексей.
Лёма посмотрел на часы.
– Типэр – у звэр. Точна! – сказал с паническими нотками в голосе.
Алексей метнулся в сторону и прижался спиной к бревенчатому фасаду дома, на ходу выуживая из кармана пистолет.
– Надо выручать шефа! – перешёл он на шёпот.
Лёма тоже прижался к стене, чтобы не стать мишенью для «зверя». Лицо его стало скучно-грустным.
– Мы выручат?
– Нас же порешат, если что! – кричащим шёпотом почти что завопил Алексей.
– Я магу дамой ехат, – ответил Лёма и поджал губы.
– Я тебя сам замочу! – встряхнул Алексей оружием.
– Пушка у тибя. Давай! Я буду пирикрыват.
Алексей скрипнул зубами, но ничего не ответил.
Литиков возвращался от Людмилы. В пресквернейшем расположении духа. Правда, Людмила подарила ему забавный рекламный плакат, который она летом, когда ездила к родственникам, содрала со стенки вагона в метро. Это была реклама «Гутталакса». Был изображён смывной бачок, цепь, спускающаяся из него, и ручка. «Пожми руку старому другу», – призывал плакат крупными буквами. И помельче:
Гутталакс – безопасный и надёжный препарат
с мягким слабительным эффектом
и нейтральным вкусом.
Гутталакс – с облегчением Вас!
Людмила говорит, что рядом с этим плакатиком находилась реклама средства от поноса, которую она забыла у родственников. Жаль.
– Парень, иди сюда! – услышал Литиков и остановился.
И увидел двух субъектов, прижавшихся к деревянному домику, крайнее левое окно которого было закрыто ставнями. У одного из субъектов в руке Литиков обнаружил пистолет.
– Что надо? – спросил Литиков и оглянулся по сторонам. Ему захотелось удрать, однако он резонно рассудил, что пуля догонит его в два счёта. И даже быстрее.
– Памаги! Нада! – зашептал тот, что был без пистолета. – Вазмём – награда получат будиш.
– Бандита, что ли?
– Да-да, бандыта! Звэр-бандыта!
Второй нетерпеливо махнул дулом пистолета.
– Давай! Ты входишь как ни в чём не бывало, а мы – за тобой. Давай-давай!
Литиков пожал плечами и направился к крыльцу, не уверенный, что поступает правильно.
А Бабухин и Андрей в это время, увлечённые схваткой, то метались по дому, то катались по полу, осыпая друг друга глухими ударами, рыча, хрипя, матерясь и охая. Бабка Аня, неоднократно опрокинутая в результате столкновений то с одним, то с другим из бойцов, взобралась, наконец, на печку и там затаилась, шепча молитвы.
– В фуфайке! – услышал остановившийся у порога Литиков выкрикнутое ему прямо в ухо.
И в полумраке прихожей разглядел, что тот, что в тёмной фуфайке, сидит на ком-то, лежащем на спине и дрыгающем ногами. И молотит кулачищами, словно пыль выбивает из перины. Тут будто что-то толкнуло Литикова вперёд (а может, его и действительно подтолкнули) – он подбежал к работающему кулаками бандюге и обхватил того правой рукой за горло. И повалился назад. Спустя какое-то время Литиков понял, что можно уже ослабить хватку.
Когда он поднялся на ноги, то был безмерно поражён не тем, что на бандите в фуфайке сидят, спина к спине, двое работающих яростно руками, а третий попинывает лежащего ногами, а тем сражён, что «бандит в фуфайке» – Бабухин.
Это что же получается? Получается-то что? Этот вопрос, родившийся в его голове, отчаянно пульсировал, однако ответа на него не обнаруживалось. Только неясное чувство вины вдруг наполнило всё существо Литикова.
Наконец один из кулачных бойцов обернулся к Литикову и бросил:
– Свабоден, дарагой.
– А… – произнёс Литиков и растерянно смолк.
– Ах да, благодарим за службу. Будешь в магазине, купи себе мороженку, – рассмеялся второй, поднимаясь на ноги.
Литиков взглянул на распластанного на полу Бабухина и увидел, что тот смотрит на него единственным не заплывшим окончательно глазом с ненавистью и презрением. И беззвучно шевелит губами.
– А-а-а! – завопил Литиков и бросился на обидчиков, однако его, ослабленного чувством вины, без особого труда вышвырнули на улицу.
По тропинке, неровно пересекающей реку, Литиков семеняще бежал к дому Татьяны, а в голове крутилась идиотская фраза с рекламного плакатика: «Пожми руку старому другу».
– Пожми руку старому другу! Пожми руку старому другу! – с этими криками Литиков вбежал в дом Татьяны.
– Да что стряслось-то? Ты спятил? – испуганная его воплями, спросила Татьяна.
– Его взяли! Господи! Его взяли!
– Кого? Кто взял?
– Пашку!
– Как взяли? Кто взял? – не понимала Татьяна.
– Не знаю! Менты, наверно! Или бандиты! – Литиков бегал по комнатам и размахивал руками. Вид он имел безумный.
– Не может быть! Да откуда ты знаешь?
– Откуда! Я сам если им помогал! Откуда!
– Ты что несёшь? – Татьяне уже начинало казаться, что и она вот-вот сойдёт с ума и присоединится к Литикову.
Затем Татьяна и немного успокоившийся Литиков строили планы вызволения Бабухина. Литикова постоянно заносило, но всякий раз, натолкнувшись на холодный, трезвый взгляд Татьяны, он умолкал. Наконец он не выдержал и закричал:
– Я подожгу бабкину фатеру, и они все повыскакивают, как тараканы!
– А он? – спросила Татьяна. – Он, вероятно, связан. По рукам и ногам.
– Я брошусь в огнедышащее пламя и спасу его! – заявил Литиков и стукнул кулаком по столу.
– Сколько в тебе весу и сколько в нём, подумай.
– Хорошо, предлагай ты. Давай! – Литиков пожал плечами, вскочил со стула и, пробежавшись по комнате, снова сел. – Предлагай, а я всё сделаю. Всё, что прикажешь. Приказ женщины – закон для подчинённого.
– У нас мало информации, – задумчиво проговорила Татьяна.
– О! Оперативное внедрение. Подошлём к ним своего человека. Постоянный мониторинг ситуации. Это же необходимейший элемент любого дела! Если бы мы с Пашкой действовали наобум, разве ж мы взяли бы столько денег? А вот если…
– Эй, уймись! – остановила его Татьяна. – Знаем, сколько вы мониторинга заглотили, сколько вы его выжрали перед тем, как в ресторан попёрлись.
Литиков смутился.
– Да-да, – забормотал он, – это не тот случай, это я неудачно привёл пример. Просто хотел сказать, что мы ведь с Пашкой…
– Что вы большие друзья и за вашими плечами масса хитроумнейших комбинаций, – язвительно закончила за него Татьяна. – Да вы уже запились оба. То в носках идёте вагоны грабить, то друг друга вяжете и сдаёте бандитам. Проквасили мозги уже окончательно.
– Ну, насчёт «сдаёте»… Я же, Танюша, рассказывал, как всё вышло-то. Я шёл по тропинке…
– В рассуждении чего бы выпить и какой подвиг совершить, – вновь съязвила Татьяна.
Литиков сделался печальным.
– Танюша, а я ведь люблю тебя, – проговорил он проникновенно. – Всей душой. До безумия!
– А вчера ты отправился к Людке, чтобы рассказать ей о своей безумной любви ко мне? Так?
– Ты меня не понимаешь, Танюша, – вздохнул Литиков. – Ведь любовь, весь этот мир её не втиснешь в какую-нибудь формулу одну. Не одну доску испишешь, пока чего-то там проклюнется. И всё равно математика бессильной может оказаться. И у меня такой случай. Высокие температуры и агрессивные среды. Результат – эта вот моя любовь, оплавленная, травленая… И по цвету, тебе кажется, на любовь не похожая. А я ведь умереть готов за неё, за любовь, – снова вздохнул Литиков и понизил голос до шёпота. – Я друга, Танюша, готов предать.
– Друга предать? Это какого друга? – спросила Татьяна.
– А вот хоть Пашку. Берём с тобой деньги и сматываемся. Начнём жизнь сначала! Я брошу пить! – Литиков посмотрел на сигарету, затянулся и ткнул её в пепельницу. – Я курить брошу! Зарядку буду по утрам делать, продукты из магазина сам таскать! Стирать могу, готовить что попроще!
Говоря всё это, Литиков не смотрел на Татьяну, боялся. Окатит презрением. Или ударит даже. Надо спешить, чтобы сказать как можно больше.
– Я не только бывший интеллигент, у меня умелые руки! – Литиков опасливо поднял на Татьяну взгляд. – Я же!.. – Литиков запнулся. Что это? Он увидел свет радости в глазах Татьяны. Да что глаза – всё лицо её сияло. – Ты… согласна?
Он не верил своим глазам.
– А надо обдумать вариантик. А? – Татьяна радостно потёрла руки и поднялась со стула.
Литиков с опаской следил за нею. Потирает руки. А может, она бить его собирается?
– Забираем деньги и сматываемся? – переспросила Татьяна. – А Паша?
– Может быть, судьба к нему… – пожал плечами Литиков, но закончить не успел.
– Гениально! – выкрикнула Татьяна и хлопнула успевшего зажмуриться Литикова по плечу. – И ни минуты промедления! Собирайся!
Литиков вскочил на ноги, запрыгал в восторге, потом бросился обнимать Татьяну, однако та, погрузившись вдруг в задумчивость, отстранилась от него.
– Слюней и соплей не надо. К делу! Всё должно выглядеть натуральным образом. Понял? – Татьяна посмотрела на Литикова с сомнением. – Почему же такой плюгавенький-то?
Литиков развёл руками. Смущённая и счастливая улыбка гуляла по его лицу.
– Ты не пожалеешь, дорогая. Твой выбор…
– Если всё получится, – перебила Татьяна. – Нужен свидетель, который донесёт и разнесёт.
– Что?
– Так-так-так! – Татьяна, размышляя, потёрла лоб. – Думаю, Светка справится как нельзя лучше. Но её нет и нет. Хотя и обещала вернуться. Ладно, раздевайся – и в постель. Быстро!
– В постель?
Татьяна подошла к кровати и сдёрнула покрывало.
– Всё равно пора менять.
– В твою? – Литиков уже был наверху блаженства. Он сбросил куртку, рубаху. Очень быстро. Сбой произошёл лишь при высвобождении из брюк: нога зацепилась – упал. – А ты? – спросил с замиранием, уже выглядывая из-под одеяла.
Татьяна расхаживала по комнате, задумчивая.
– Да-да, ты прав. Тоже должна выглядеть натурально, – кивнула она и, подойдя к шкафу, сбросила платье и накинула халат. Потом сняла колготки, трусики, бюстгальтер, сунула всё это в шкаф. Растрепала волосы. – Надо ещё косметику смыть.
И, на ходу застёгивая халат, пошла из комнаты. Литиков успел заметить грудь со светло-коричневым соском и левое бедро, тронутое вверху русыми кудряшками. Господи, у него же никогда не было таких красивых женщин! Да у него вообще не было красивых женщин! Всё что-то средненькое, а то и того хуже. Порой приятное, но не опьяняющее, не завораживающее, не лишающее ума и трезвого (в меру, конечно, употреблённого спиртного) расчёта.
Хотя нет. Вера. Он раздел её, вяло лежавшую на тахте, и залюбовался. Как произведением искусства. И оказался слаб как мужчина. Желание ушло. А она лежала, снисходительно-равнодушная, холёная. Ждала. А света и красоты было много, слишком много. Раньше он и не предполагал, что подобное возможно.
И он вспомнил тот, давний, позор и похолодел. А вдруг?! Нет, не может быть! Сейчас его тело переполнено жаром здоровой плоти, индикатором которой является… Да-да, всё в порядке. Литиков вертелся в постели, то ощупывая самого себя, то взбивая подушки и поправляя одеяло.
Литиков жарился на костре желания, когда Татьяна вернулась и присела к столу, в задумчивости подпёрла рукой подбородок.
– Танюша, – позвал её Литиков, – я жду.
– Да, подождём, – ответила Татьяна. – Она всё равно заявится. Не она, так кто-нибудь другой. Но лучше, если бы она.
– Танюшка, давай здесь будем ждать, на кроватке! – взмолился Литиков. – Иди же ко мне, моя цыпка! Цып-цып-цып, лапушка!
– Цыпка? Да ты спятил! – Татьяна смотрела на него, как на идиота. И вдруг залилась смехом. – Так ты не врубился? Ха-ха-ха! Мы же понарошку. Ну и дурачок! Мы изображаем любовь, а потом сматываемся. Как будто. И зачем им тогда Павел? Ну? А он им в таком случае и не нужен. Понял? И они отпускают его. Денег у него раз нет. Он сам – жертва. Они вынуждены будут гоняться за нами. Раз деньги у нас. Понял теперь?
Литиков весь обмяк и осел, как вскипевшая каша в кастрюле, с которой сбросили крышку.
– Эй! – Татьяна с тревогой посмотрела на бледного, полуживого трагика в постели. – Да ты не раскисай до такой степени. Ты же всё дело испортишь. На тебе же лица нет. А тебе, может быть, через минуту играть счастливого влюблённого. Мишка! Ты слышишь меня?
– Да, я слышу, – запредельно отозвался Литиков.
– О-о-о! – вздохнула-простонала Татьяна. Она поднялась и подошла к кровати, присела рядом с Литиковым. – Ты хочешь, чтобы я поцеловала тебя?
– Да.
– В щёчку?
– Нет. В губки.
– Ну, маленький, где наши губки? Да ты, никак, плачешь. Не плачь. Хочешь, я тебе сказку расскажу?
– Ты поцеловать обещала.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.