Дверь отлетела – на пороге стоял Андрей Могила.
Одному Богу было ведомо, как войдет русский богатырь в тонкую кишку французской кафешки на Пятницкой. Но он как-то вошел. И, увидев Олега, как-то даже продолжил движение, отчего звякала посуда на столиках и таращились испуганно посетители. Технологи обнялись. Олег минуту чувствовал себя погребенным глубоко внутри Могилы. Как пробка, он выскочил оттуда на волю.
– Добрейший вам вечерок, – пропищал человечек с золотой мышкой на лацкане пиджачка.
– Лапкин, – представил спутника Могила. – Спец по спецпроектам.
– Извиняюсь, по спецоперациям, – аккуратно уточнил человек-мышь.
– Вот это самое, – согласился Могила. – Сам-то как?
– Поднимем?
Подняли.
– А мы вот с Лапкиным из Украины, – с вызовом проговорил Могила. – У них там весело: харбузы́ с ведро и выборы без перерыва… А у вас тут чё-то сыровато, – обличительно гудел суперполевик. – Супостатские апээмы вон прям в распивочных развешаны. – Он мрачно кивнул на портрет президента Иванова в красном углу. – Почему не Ле-Пен? – пуганул субтильную официантку.
– Простите?
– Шучу. Чой-то вы тут Иванова-то присобачили?
– Ой, да это еще до меня было.
– А давно ты работаешь?
– Давно. Месяц.
– Давно, – согласился Могила. – Тухловато тут у вас, – повторил он, глядя Олегу прямо в глаза.
– Я ох… ваю от этой кампании. Кремль все СМИ под Иванова нагнул…
– А по мне, так это даже и лучше. Чем меньше «смей», тем больше «поля».
– Обсчитали вы его, «поле» -то?
– Обижаешь, Олежа. Какая там у нас куркуляция, Лапкин?
– Извиняюсь, коллеги, стоит ли такие вопросы… при посторонних?
– Не бэ, Лапкин. Это мы с тобой на Крещатике посторонние. А здесь мы дома. Расея. Или уж все здеся под немца легли?! – Могила, грозно нахмурившись, оглядел было оживших посетителей.
В кафешку, будто инопланетный десант, вдруг ворвались центурионы ЦАО27, размахивая дубинками, похожими на фаллоимитаторы. Но им навстречу уже выдвинулся спец Лапкин, отчего пришельцы тут же смешались, а затем и стали по одному – по двое покидать помещение.
Могила меж тем вступил в переговоры с метрессой. Согласившись оплатить битую посуду и «чего там еще», он просил лишь уступить ему портрет президента, чтобы якобы «повесить его у себя в гостиной». Втройне получив по счетам, метресса якобы даром отдала дебоширам копеечную фототипию.
Центурионский старлей уж и не чаял, куда бы спровадить стремную троицу. Великодушно он предложил подбросить их на служебном транспорте куда-нибудь на Арбат, или на «Пушку», или даже на Разгуляй…
За это авансом его произвели в начальники ГУВД Москвы. «Мели, Емеля, лысый хрен», – философски помыслил лейтенант. Но Вятрову визитку все же не выкинул – сунул в нагрудный карман штатного комбинезона. «И верблюд – подарок, и пуговица – подарок», – вспомнил любимую отцовскую поговорку…
– К величайшему сожалению, у нас аншлаг, господа! – встретил гостей набриолиненный мэтр «Пирогов» на Большой Дмитровке.
– Не люблю пидоров, – вполгуда прогудел Могила. – С «Пирóгами» договаривайся лучше ты, Олежа.
– Не стоит держать на морозе такого человека, – нарочито громко проговорил Вятр.
Мэтр внимательнее присмотрелся к тучнолобому лому с портретом президента под мышкой и на всякий случай проводили троицу к угловому столику, смахнув с него табличку «Reserved».
– Нам бы карту вин… – убедительно прогудел суперполевик.
– Извините, коллеги, – тихо исчез человек-мышь.
В «Пирогах» экзальтированно гомонила начинающая богема и молотил по бошкам техно-фанк-джаз (а может, и этно-джаз-рок – Вятр не особо отягощался музобразованием).
Технологи заказали текилы.
– На федеральном «поле» вспашка должна быть тройная. Или четверная, – вдруг загудел Могила, будто только и ждал отлучки Лапкина. – Есть у меня одна команда из Нижнего… Колбасьева знаешь?
– Нет.
– Вот. Они проводят, типа, собрания трехсторонние: кандидат, управляющая компания, жильцы. «Управленцы» там сговариваются с жильцами, как совместно распутывать коммунальные заморочки, а кандидат зарабатывает на этом очки.
– Цена вопроса?
– Средняя. Этот Колбасьев хочет в доброжиловской кампании хоть каким боком поучаствовать. Он там еще из демократов немцовской волны. У него к Иванову свой счет имеется.
– Сколько?
Могила назвал цифру.
– Нич-ч-чё се…
– Но ведь покрытие – все города-миллионники, – давил Могила. – По пять собраний в районе – сам посчитай!
– Окоемову предлагал?
– Нет пока. – Суперполевик по-шамански пошевеливал ладошами над бутылкой текилы. – Но если ты скажешь «надо»…
«…здесь образуется десять текил», – подумал Вятр. А вслух сказал:
– Я подумаю.
Из закулисья украдкой вернулся человек-мышь.
– Не по душе мне, Лапкин, эти твои пирóги, – мрачно констатировал Могила. – Не нравятся мне вон те голубые. И вот эти розовые…
Двинули в «Гульбарий» на Петровке. Над Столешниками болтался пластмассовый китайский месяц.
Человек-мышь, в шестнадцатый раз извинившись, пошел до ветру в аэродинамическую подворотню и исчез. Его еще можно было бы нагнать и как-нибудь вернуть в сюжет, но Могила отговорил Вятра.
– Полночь на дворе, – мотивировал полевик. – Лапкин в это время всегда превращается…
– В кого? – не сразу сообразил Вятр.
Могила не ответил. Вместо этого они долго ржали на всю Петровку.
«Гульбарий» как родных принял двух нарезавшихся обормотов с портретом дожа кисти Леонардо.
Народу в подвале, даром что за полночь, гульбарилось невпроворот. Вполуха слушали – не слушали хрип очередного Высоцкого со сцены, тупо набивали брюхи винегретом, ершили пиво. Сомнительные байкеры (ни одного байка у входа в «Гульбарий» Олег не заметил) задиристо цеплялись языками с бригадой славянских гастарбайтеров. Один мотя храпел, пропившись до подштанников.
– Народ против президента Иванова, – мощно обобщил Могила.
– От… – Вятр икнул, – откуда… вывод?
– Это не вы-вод, – раздельно, чтобы не сбиться, пояснил суперполевик. – Это – те-хно-логия.
– Хренология, – согласился Олег. – Вздрогнем?
Вздрогнули.
– Итак, – вскинулся Вятр.
– Вот… – Могила долго пытался сосредоточиться. – Какая-нибудь Марья Иванна… берет и резко – реально резко – выступает в газетах против Иванова. Обвинения – полная х… ня. Но «а» – народ всему этому верит и «б» – президентские юристы подают на старушку в суд.
– И это начало конца.
– Да. Царь катит на убогую. А это в глазах русского человека – бо-о-ольшой грех… Стоп! Так ты эту феньку знаешь? – Могила с подозрением посмотрел на Вятра.
– Не, рассказывай.
– Вот. Что-то в месседже Марьи Иванны оказывается правдой, чему есть свидетели. Они обвиняют кремлевских юристов в отмазке президента.
– Образуется снежный ком.
– Да. Чем больше президентские гнобят блаженную, тем больше народу за нее вступается. Где-то мы проводим даже флешмоб в ее поддержку. Или пикеты. И так возникает эффект «народ против президента Иванова»…
– Вот у этих портрет? – Над технологами нависал ложный байкер, оказавшийся при ближайшем рассмотрении скинхедом. За ним капала слюной кожаная массовка.
– У вас откуда картина? – обратился он к технологам. – Она ваще у вас зачем?
– А ты кто? – ответно поинтересовался Могила.
– Да меня тут все знают… – смешался фашистоид.
– Вот всем мóзги и е…и.
Скин неосторожно пошевелился. Могила лишь слегка выдвинул руку, словно ловил комара, – и пара подкованных «Мартинсов», сперва синхронно взмыв к потолку, разлетелась по углам трактира. Высоцкий смолк.
Немая сцена готова была выродить big bang28. Но, видно, за фалангистами был пригляд в «Гульбарии». Не успели они развернуться в боевой порядок, как уж их облепили: местные охранники, деды-шестидесятники, дотоле мирно обсуждавшие физику-лирику за столиком, белорусы-гастарбайтеры, кто-то еще. И еще кто-то.
Под шумок Могила поднялся из-за стола и, когда поблизости случился один фашистик, двинул ему по голове портретом президента России. Бритая голова пронзила картон, боец обалдел, и его споро скрутила общественность.
– Вы, мужчины, лучше шли бы отсюдова, – с сомнением трогая подбитый глаз, советовал технологам половой. – Не ровен час, наци вернутся с подмогой – вам это надо?
– А бутылку водки продадите? – поинтересовался Вятр, облизывая сбитые костяшки на руке.
– С наценкой-с, – сходу нашелся малый.
– Натурально.
– Отчего ж не продать? Извольте приготовить ассигнации-с. Я выведу вас черным ходом.
Из черного хода, держась друг за друга, Могила с Вятром проковыляли в проходной двор. Сутулый месяц дискретно посылал импульсы света ко дну колодца. Здесь помещалось лишь несколько деревьев, в беспорядке растыканных по сугробам, да пара скамеек с переломанными хребтами.
– Христос среди нас! – с сусальным пафосом провозгласил Могила.
– Рождество, что ль? – по обыкновению запутался Вятр. – Не то Крещенье?
Тут со стороны улицы, как битое стекло под ногами, заскрипел снег.
– Чё такое? – искренне удивился Могила.
Во дворик вошли фашистоиды. Демонстративно они трясли перед собой прорванной парсуной президента, но особого желания биться не выказывали. Лишь шарфюрер рвался в бой.
– Да мы, да ты… – понес он несуразицу.
Могила, кряхтя, поднял над головой урну и метнул ее в фашистоидов. Те с готовностью разбежались, бросив спорную фототипию. Последним, бессильно матерясь, уполз шарфюрер на четвереньках.
– Вот как-то так, – подытожил Могила.
Дебелая луна болталась в бутылке, как голубой карбункул.
* * *
Олег откинул дверцу перетопленной «Бреры» и с наслаждением поставил дымящуюся туфлю на хрусткий снег. Майя куталась в куцую чернобурку.
– «Юный месяц катит к полуночи: час монахов и зорких птиц…»29
– Добрый вечер! – со смыслом заухмылялась-зашаркала консьержка, похожая на мультяшную фрекен Бок.
– Какая… – недоумевала Майя в лифте.
– А люди вообще-то какие? Такие? Не такие? – Вятр пожал плечами. – Вот толстый китаец в ресторане. С которым ты танцевала. Он какой?
– Во-первых, не китаец… Монгол.
– Ну?
– Я ему: ваша стена – о-го-го! А он: она не наша, а ихняя…
– Так вот он – какой?
– Оч смешной… Как коснется меня животиком – обязательно скажет: «Excuse me». Раз десять так…
Посреди Олеговой студии, словно Сатурн в кольце космической мелочевки, светился голубым и розовым мегааквариум. Майя тихонько постучала пальцем по стеклу – ихтиология отклонила контакт.
– Мы сегодня все время про кого-то… Зачем?
– Ну пусть не про «кого-то». Тогда про кого?
– Про нас… Про тебя.
– Я не тема.
– Ты – ты. Зачем ты так? Ты же…
– Скорее уж ты…
– Ну уж… Я что? А вот ты…
Круг скучно замкнулся. Вятр налил гостье бокал красного, а себе – рюмку водки.
– За тебя!
Водка сосулькой пролетела в Олегову глотку. Перед глазами немедленно зарябил формуляр с подписями за выдвижение Доброжилова: половина граф заполнены, половина – пустые.
– О чем ты думаешь? – удивилась Майя. – У тебя в глазах клинопись…
– Цифры, наверное.
– Мы… Ты можешь забыть про работу? Хоть на час…
«…А вдруг у меня с ней не получится этой ночью? Я же должен, раз она здесь…»
– Ладно. Закрой глаза, пожалуйста…
– Окей.
– Закрыл?
Минуты три он сидел, по чесноку зажмурившись, и открыл глаза, лишь услышав шелест душа в ванной.
С рюмкой водки он перебрался в кресло. За окном синела, искрясь, крыша соседнего дома, над которой блистал бриллиантовый Сириус. Меланхолично мяукал Майкл Фрэнкс.
Олег стал клевать носом, но тут вернулась баядерка. От цветаевских очков и до девчоночьих коленок она была задрапирована красным махровым полотенцем. Вятр поставил недопитую рюмку на подлокотник кресла.
– Оп-па!
Полотенце упало на пол. Белое тело баядерки было порезано на крупные ромбы черной сеткой. Под мягкий фанк она игриво повела сетчатым бедром…
– Тебе нравится?
Вятр расстегнул штаны, баядерка опустилась на колени. Зеркало отражало линейные перемещения в стиле германского порно. «Das ist Fantastich!.. Ya, ya…»
– Ты просто устал… – примирительно промурлыкала Майя наконец.
– Эта кампания меня точно ухандокает. – Олег растерянно огладил ладонью глобус головы.
«…Ухандокает? Было время, губернаторская кампания в Иванове по зверству ничуть не уступала президентской. А тогдашняя фокусница орала у меня в номере каждую ночь. Я старею, Господи?..»30
– Что-то со мной не так…
– Болит что-то? У меня есть анальгин. Или?..
– Голова отдельно, тулово отдельно…
– Выборы эти… Кто это выдержит?
– Ничего, спасибо. – Олег быстро-быстро заморгал в темноте. – Спасибо, Май.
– Надо поспать, наверное. И…
Они помолчали. В лазоревой толще аквариума парили опаковые вуалехвосты. Сомик ел.
– Я тут, Май, неделю пытался втолковать пиарщикам, как соединить Иванова с пошлостью, а Доброжилова – с культурой. Не тут-то было! То есть фишки «быть – не быть», «россияне-сталкеры» народ еще ловит. А «пошлость – культура» – уже ни х… ра!
– Не так-то просто все это.
– Но ты-то…
– Честно? Не все. Вот в нашу первую ночь в Москве… Помнишь, какие вкусные оладьи тогда получились? Мне тогда казалось: все так ясно. А сейчас… И потом, разве ты раньше сводил их, разводил – культуру и пошлость?
– Садишься за стратегию – все видится иначе. Что культура там – не два музея и три театра, а инструмент для выживания людей в ландшафте. Нету культуры – нету людей. Да и ландшафт «плывет».
– Но вообще-то в «нулевые» культура… у социологов любимая тема была… Наш завкаф о ценностях пятьсот страниц наваял. А вот культура и пошлость… Это какой-то новый… поворот.
– Пошлость – растворение «я» в «мы». И дальше – промывка мозгов: мы хорошие, они плохие. Отрицание культуры то есть. Война.
– …А он все углы сглаживал. Я ему сколько раз говорила: дожимай… Ты в статье одно слово недопишешь – где-то в деревне последняя бабушка отойдет. А он… И мы врозь. Ему – Олимп. Мне – поле…31
– Этот Доброжилов, может, последний, кто может Россию от распада спасти. Он не на бумаге, прямо в жизни создает… такие… сплотки людей, которые… Без которых, я думаю, России давно бы уже и не было.
«Вольное бла-бла, – удивился Вятр, – работает как афродизиак?»
– Музыка кончилась… – подсказала Майя.
– Музыка никогда не кончится!
Олег упруго выпрыгнул из кровати и прошлепал по холодному паркету к плейеру. Нью-йоркского ипохондрика Фрэнкса сменили бесноватые исландцы – «Меццофорте»32. На лету Вятр подхватил с кресла рюмку водки и выплеснул остатки внутрь себя.
– А мне?..
– Конеч-чно.
Олег уверенно двинул ладонь по пупырчато-сетчатому телу Майи: иду на вы! Она с готовностью развела ноги: иди!
– К черту эту сетку…
– …
Тенета были разодраны, паук заколот. Патоковая Майя, млея, маясь, потекла сквозь Олеговы пальцы. «Космос – ад, – мимолетом догадался он. – Рай – на кончике клитора!»
Леха Рысь и Прокл Штурман скрепя сердце шли на дело. Свежесрубленная сберкасса хищно щерилась среди косорылых мужицких изб. Оба – и Штурман, и Рысь – были в бегах: одна ошибка – загремишь на четвертак33.
В сберкассу ввалились с гоготом и шутками, как вольняшки. И чуть было не дернули назад. За столом для посетителей корпел над бумажками молодой лейтенант-гэбист.
Но Леха уже пер прямиком к окошку сберкассы, тянул из-за пазухи ворох облигаций, отработанно ронял одну на пол.
– Привет совслужащим!
– Здрас-с-сте. – Кассирша сонно повела коровьими глазами.
Лейтенантик тыкал ручкой в чернильницу и, скрипя пером, выводил кривые буквы в квитанции. За стойкой весь обложился гроссбухами лысый старик с серебряной бородой. От печки постреливали глазками две старшеклассницы в одинаковых длинноухих шапочках.
– Вот, возьмите. – Кассирша протянула посетителям газету с «выигрышами», пошелковевшую от перечитывания. – Посмотрите сами.
– Посмотрите лучше вы, девушка, – травил Леха. – У вас, чую, легкая рука.
Волоокая кассирша со вздохом приняла облигации.
– Хоть лично я… – Рысь подмигнул школьницам, и те прыснули в кулачок, – кроме как в «дурачки», ни во что не выигрываю.
Одна из школьниц, беляночка, вдруг напомнила Проклу таллинскую Таю, растаявшую в прошлой, человеческой жизни…
– Невезучие мы, – сказал он, и девчонки вновь с готовностью прыснули.
– Ничё се невезучие, – враз ожила кассирша. – Вы ж тыщу рублей выиграли!
– Вы шутите, девушка?
Рысь и Штурман уткнулись в кляклый газетный лист.
Лейтенант сразу перестал писать, а седобородый старец полез в стол. Острые гэбистские глазки, как на шмоне, просветили «везунчиков». У старика в руке блеснула лупа размером с блюдце.
– Это что же, – заученно блажил Леха, – нам теперь за ассигнациями в Магадан путешествовать?
– Почему же, – охотно поясняла оттаявшая кассирша. – Тысяча рублей – самый большой выигрыш, какой вы можете получить прямо в сберкассе. Верно, Урван Ермолаич?
Старик молча производил экспертизу. Он то подносил гулливерскую лупу к самому носу, то укладывал ее на тщательно расправленную облигацию.
Рысь и Штурман готовились к сюрпризам. Облигацию выправил Володя Воробец, король граверов34. Но экспертиза с лупой, да еще гэбист в сберкассе…
– Все в порядке, Дуняша, – признал наконец Ермолаич.
Счастливую тысячу считали и пересчитывали снова и снова. Был момент, Проклу захотелось выхватить ассигнации из круглых кассиршиных рук – и давай бог ноги… Но тут народ пошел фантазировать, сколько чего можно накупить за выигрыш.
– Гардероб… – откинулась в экстазе кассирша.
– …да и в гроб, – гармонично кончил Ермолаич.
– Или водки на весь поселок? – разошлась беляночка.
– А вам – шоколадку, – намекнул Штурман.
Из духоты сберкассы они с Лехой наконец вывалились на мороз. Оловянное солнце немо висело над поселком. Пронесло?
– А правда, – не угасал Штурман, – давай купим шоколаду девчонкам?
– Спятил?!
* * *
– Именем Союза Советских Социалистических Республик, – забубнил судья, – объявляю приговор по делу об ограблении кассы дражного управления в поселке Берелех Сусуманского района Магаданской области…
– Ты же знаешь, Иван, слово «вор» – оскорбительное для человека. Вот ты когда-то выйдешь из лагеря и перестанешь быть вором.
Прокл понимал: он играет со смертью. Сказал «законнику», что он не «законник», – подписал себе приговор. Не води они дружбу со Львовым, этот разговор был бы для него последним.
Но Иван Львов был не рядовой вор. Поговаривали, он вроде генсека на зонах Союза. И в обыденной лагерной жизни, и на воровских сходках он следовал не букве, а духу воровских законов. Он сам и был закон.
– Я все понимаю, Проша. Но и ты пойми: зона – моя жизнь. Другой мне не надо. Вот ты когда-нибудь видел, чтобы честный вор ни за что обидел человека? Видел – скажи: мы накажем… А вне зоны – каждый день обман. И суки там живут лучше, чем здесь. А честных, вроде тебя, гонят на этап.
– На основании собранных следствием доказательств можно сделать заключение, что означенные лица около 2 часов ночи 12 мая 1952 года действительно произвели разбойное нападение на кассу дражного управления в поселке Берелех, – долдонил судья. – С помощью холодного оружия они запугали бойца вневедомственной охраны Саркисяна Тиграна Гайковича, а затем проникли в помещение кассы и похитили денежных средств на общую сумму 21 123 рубля 43 копейки.
– …Скажи честно, Иван, а ты хотел бы вот эту свою жизнь изменить?
Прокл, вообще-то, не понимал, насколько откровенно ему дозволено разговаривать со Львовым. Одно движение его брови – и человека задушат и зарежут одновременно…
– Незачем мне меняться, Прокл. Что мне даст твоя «свобода»? Ударный труд за триста рублей в месяц? Кляп во рту? Страх, что ночью на «воронке» увезут? «Воля» та же зона, только большая. Власть там у сук – и потому беспредел. А здесь против сук – мы, честные воры, и поэтому все идет по закону. Я только на зоне чувствую себя свободным. И ты почувствуешь, дай только срок…
– …признать вышеозначенных лиц виновными и приговорить Доброжилова Прокла Харитоновича к лишению свободы сроком на 25 лет с отбыванием наказания в колонии строгого режима.
* * *
…Снежная крупа шрапнелью прошивала квадрат прогулочного дворика. Уши шапки были туго стянуты под подбородком, но снег легко находил зазоры между цыплячьей шеей и засаленными краями телогрейки. Проклу казалось: могильный колымский холод не снаружи – внутри него. Огонь души больше никогда не раздуть.
«Строгач» «Широкий» был специально задуман, чтобы ломать самых упрямых зэков. В каждом бараке было по десять камер, сваренных из легированной стали. Всю ночь истерили овчарки. Ослепительный свет прожекторов бил в камеры, на стальных стенках мерцала алмазная изморозь.
Народ косило десятками. Гибли что воры, что политические… Зона учила Штурмана: не думай о смерти, подумал о ней – уже умер. Но и учителям, и ученикам конец был один. Холодом и голодом вначале вытравляли твое «я», а потом умертвляли и плоть…
– Что, задубел, Доброжилов?
– Никак нет, гражданин начальник.
За «колючкой», опутывавшей прогулочный дворик, стоял майор Майоров. Здрасьте посрамши.
– Хочешь новость?
– Если не очень плохая, то давайте.
– А это уж ты сам суди: хорошая – плохая. – Майоров вдруг замялся. – В общем, Ус хвост отбросил.
– Чего? – Прокл подумал, что ослышался.
– Только я тебе ничего не говорил, понял? – Майоров круто развернулся и, бесприютно горбясь под ударами вьюги, зашагал вон из зоны.
Прокл поймал себя на том, что стоит у колючей проволоки с разведенными руками, как городничий в немой сцене гоголевского «Ревизора»… Сталин умер? Как это может быть? Или майор задумал спровоцировать Штурмана?
Нет! Было все-таки в надтреснутом голосе и в сиротских плечах Майорова что-то такое, что убеждало: новость – правда. Не сумеет Майоров сыграть как народный артист. Да и зачем? Что добавишь к двадцати пяти годам «строгача» за Берелех? «Вышку»? Но высшая мера давно не применяется. За нее работают зоны вроде «Широкого»…
Сталин сдох!
Прокл опрометью кинулся к бараку. У конвойного даже глаза на лоб вылезли. Вьюга или ливень – зэки всегда догуливают до конца. Шо це таке?
– Гуталинщик скопытился! – орал Прокл во все подряд волчки железных дверей. – Сталин сдох!
Он не пропустил ни одной камеры. Вертухай раз-другой ткнул его прикладом. Но он не чувствовал боли.
– Сталин сдох!!! – орал он на весь барак. – Ус околел!!!
– Хабибулин окочурился! – тяжело покатилось по зоне.
– Табэ-то, кажу, с того яка корысть? – недоумевал конвойный. – Сталын – нэ Сталын, а срок будэшь мотать до звонка…
– Врешь, гад, я не лагерный житель.
– Шо?
Вертухай замахнулся… Но не ударил.
Все изменилось. Никто не понимал, что принесет смерть Сталина. Никто просто не думал, что такое может случиться. А оно – вот оно. Вот! И все уже сдвинулось, покатилось, понеслось…
Что будет завтра? Конец всему? Или как это – другая жизнь? Другая жизнь в СССР?
Страх, десятилетиями обнулявший людей перед Вождем, вдруг рассеялся: каждый – величина. И медленно, постепенно стало нарастать предчувствие чудесных, невиданных перемен в мире.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.