Теперь Арудж Барбаросса, доблестный, импульсивный, безрассудный, солдат удачи, достойный любви, был мертв, и казалось, будто все созданное благодаря его неуемной энергии неизбежно канет в Лету вместе со своим творцом. Судьба Алжира была в руках маркиза де Комареса и испанских солдат – для того чтобы изгнать пиратов из Африки, им нужно было совершить лишь один решительный марш-бросок. Однако войско село на корабль и отправилось обратно в Испанию, маркиз вернулся в свой аванпост в Оране, вследствие чего испанцы лишились такой прекрасной возможности, которая представится им только через триста лет. Если бы данное событие было единичным, его можно было бы посчитать проявлением полнейшей глупости. Алжирцы снова вздохнули спокойно, а их предводитель стал планировать новые завоевания.
Мантия Аруджа оказалась на весьма достойных плечах. Старший брат, несомненно, обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы совершать безрассудные поступки – возглавить штурмовой отряд, взять на абордаж галеон, пикироваться и кричать: «Защищайтесь!», и ему не было равных, но Хайр-эд-Дин, который мог похвастаться такой же храбростью и решительностью, был наделен предусмотрительностью и подобающим государственному деятелю умом, приведшими его к более масштабным свершениям, хотя при этом он не совершил подвигов, связанных с большей опасностью. Он всегда учитывал риски, к которым может привести тот или иной поступок, и никогда без крайней на то необходимости не ввязывался в предприятие, если оно могло закончиться поражением. Однако, когда Хайр-эд-Дин видел, что путь чист, никто, кроме него, не мог нанести столь тяжелых и эффективных ударов.
Уже первое предприятие стало ярким свидетельством его проницательности. Хайр-эд-Дин отправил в Константинополь посла, чтобы тот принес от его имени клятву верности великому господину и попросил его величество защитить новую провинцию Алжир, которую его ничтожный слуга просит включить в состав Османской империи. На это он получил весьма любезный ответ. Селим незадолго до этого захватил Египет, и присоединение Алжира позволяло ему расширить свои африканские владения на запад. Мудрого пирата незамедлительно назначили бейлербеем, или наместником, Алжира (1519) и передали причитавшиеся человеку, занимавшему эту должность, регалии – коня, кривую саблю и флаг с конским хвостом. Кроме того, султан прислал отряд из 2000 янычар, которые должны были помогать новоиспеченному наместнику, и обещал поощрить тех из своих подданных, кто отправится на запад, в Алжир, и поможет укрепить власть пирата.
Бейлербей не мешкая начал бороться с последствиями вреда, причиненного испанцами. Он усилил гарнизоны крепостей, стоявших вдоль побережья – в Мельяне, Шершеле, Тиннисе и Мостаганеме, а также заключил союзы с предводителями наиболее влиятельных арабских племен, живших в глубине материка. Тщетно армада, состоявшая примерно из 50 военных и транспортных кораблей, включая восемь галер, под командованием флотоводца дона Уго де Монкада, высадила состоявшую из ветеранов армию на побережье Алжира. Их вынудили разбить строй и вытеснили обратно, а один из штормов, подаривших берегу столь мрачное название, завершил дело, начатое турецкой сталью (1519). Порты и крепости центральной части Берберии один за другим переходили под власть пирата. Хайр-эд-Дин Барбаросса стал господином Кола, Боны, Константина и смог вернуться к своему любимому занятию – рысканию по морям в поисках христиан, которые могли бы стать его добычей.
Один или два раза в год он выводил в море свои личные 18 прочных галиотов и призывал на помощь других рисковых людей. Привлекаемые славой, которой было овеяно его имя, они прибывали из Леванта, и под началом каждого из них были собственное быстрое судно с командой из крепких мужчин и банда турецких головорезов. Во время таких походов Хайр-эд-Дин был окружен капитанами, которым вскоре суждено было стать знаменитыми независимо от того, чем они промышляли – захватывали корабли или разоряли берег. Среди них были Драгут, Салих-реис, Синан, «еврей из Смирны», которого подозревали в применении черной магии, так как он мог определить угол наклона с помощью поперечного жезла, и грозный разбойник Айдин-реис, которого испанцы называли Качадьябло, или «Дьявол, бьющий дубинкой», хотя правильнее его было бы назвать «Бьющим дубинкой испанцев».
Начинались такие походы, как правило, в мае и продолжались до тех пор, пока из-за осенних штормов судам не приходилось возвращаться в бухты или по крайней мере не отправляться в плавание на большие расстояния. Летом алжирские галиоты наводняли все Западное Средиземноморье, вынуждали жителей Балеарских островов и побережья Испании платить дань рабами и ценностями и даже, пройдя через проливы, поджидали добычу, возвращавшуюся в Кадис с грузом золота и драгоценностей из Индии. Никто не был защищен от их нападений, члены команды каждого судна, проплывавшего по пути из Испании в Италию вдоль полного опасностей побережья Берберии, чувствовали, как сердце судорожно стучит в груди. Началось «Избиение христиан»9, из-за которого все жители Европы на протяжении трех столетий находились в состоянии постоянного беспокойства. Алжирские пираты, являвшиеся повелителями морей, делали все возможное для того, чтобы все, кто перебегал им дорогу, чувствовали их превосходство на своей шкуре, причем речь шла не только о торговцах, но и о галерах его святейшества, команды которых приходили в ужас, лишь заслышав скрип уключин турецких кораблей.
Однажды в 1529 г. Хайр-эд-Дин отправил верного ему Айдин-реиса в плавание во главе 14 галиотов. Капитан должен был возглавить нападение на Мальорку и соседние острова. Ни одно другое дело не могло так же обрадовать истинного пирата, и находившийся с ним Салих-реис полностью разделял его воодушевление. Корсары начали с традиционного захвата нескольких кораблей в открытом море, нападения на острова и побережье Испании и захвата множества христиан, которым теперь предстояло сидеть на веслах или заплатить за свою свободу песо, всегда столь желанные пиратами.
Наблюдение с помощью поперечного жезла
Узнав о группе морисков, желавших бежать от своих испанских повелителей и готовых хорошо заплатить за переезд в Берберию, Айдин-реис и его соратники ночью пристали к берегу неподалеку от Оливы и посадили на борт 200 семей, нагрузили корабли значительным количеством ценностей и легли в дрейф возле острова Форментера. К несчастью, в это время генерал Портундо, которого сопровождали восемь испанских галер, возвращался из Генуи, куда он доставил Карла V, которого римский папа должен был короновать в Болонье, чтобы тот занял трон императора Священной Римской империи. Узнав о сделанном пиратами, он спешно двинулся в сторону Балеарских островов, чтобы отправиться за ними в погоню.
Айдин-реис спешно высадил на берег своих друзей-морисков, чтобы лучше подготовиться к сражению или бегству, ибо появление восьми вражеских галер выходило за рамки достигнутой договоренности. Однако, вызвав его искреннее удивление, противник не выпустил ни одного снаряда, хотя уже подошел к пиратским кораблям на расстояние пушечного выстрела. Портундо не хотел топить турецкие суда, опасаясь, что вместе с турками погибнут и беглецы-мориски, которые, по его мнению, должны были находиться на борту и за захват которых ему обещали заплатить 10 000 дукатов. Однако корсары решили, будто данный поступок свидетельствует о трусости генерала, и, внезапно превратившись из жертвы в хищника, набросились на галеры, подобно орлам. После отчаянного сражения врукопашную, в ходе которого Портундо был убит, они взяли семь галер на абордаж, в то время как восьмая из них на огромной скорости понеслась к Ивице.
Благодаря этому смелому ходу в Алжир, помимо морисков, взволнованно наблюдавших за ходом битвы с берега, прибыло множество высокопоставленных пленников, а сотни рабов-мусульман, трудившихся на галерах, были освобождены и избавлены от оков и ударов кнута. Несомненно, увидев семь галер, включая capitana, или флагманское судно, жители Алжира радостно встретили Айдин-реиса, а испанцы горько оплакивали свою утрату. Неудивительно, что подобные победы способствовали процветанию нового берберского государства.
Воодушевленный успехом Хайр-эд-Дин наконец осмелился напасть на испанский гарнизон крепости Пеньон-де-Алжир, бросавший ему вызов одним своим существованием. Его раздражало, что ему приходится вытаскивать свои галиоты на пляж в миле к западу и тащить их по берегу, а погода ставит под угрозу «бизнес» купцов, встававших на якорь к востоку от города. Хайр-эд-Дин решил, что в Алжире у него должен появиться собственный порт, благодаря которому он избавится от надетой на него испанцами узды. Он потребовал, чтобы дон Мартин де Варгас сдал крепость, и, получив отказ, обстреливал Пеньон днем и ночью на протяжении 15 дней из тяжелых пушек, часть из которых была сделана в Алжире, а часть захвачена вместе с французской галерой. Пушки стреляли до тех пор, пока не появилась возможность взять крепость приступом. В итоге туркам удалось быстро одержать победу над жалкими остатками гарнизона, которые затем отправились в тюрьму для рабов. Камни, из которых была сложена крепость, пошли на сооружение мола, защищающего гавань Алжира на западе, причем для этой работы на протяжении двух лет намеренно использовали рабов-христиан.
Еще больше усугубила бедствие странная драма, которую можно было наблюдать на протяжении двух недель после падения крепости. На горизонте показались девять транспортных судов, полных людей и нагруженных снаряжением, отправленных для усиления гарнизона Пеньона; они долго рыскали в поисках знаменитой крепости, которой пришли на помощь. И пока они удивлялись тому, что не видят крепость, в море на своих галиотах и легких шебеках вышли пираты, захватившие весь караван, взяв в плен 2700 христиан, а также получив в свое распоряжение большое количество оружия и продовольствия.
Казалось, будто все, что Хайр-эд-Дин берет в руки, превращается в золото. Месяц за месяцем численность его флота увеличивалась до тех пор, пока наконец в его распоряжении не оказались 36 галиотов, летом постоянно находившиеся в море. Он сумел захватить неисчислимо богатую добычу, а его войско пополнилось мужчинами из числа 70 000 морисков, освобожденных им в ходе нескольких плаваний от испанского гнета. Пустынные земли Африки теперь были населены трудолюбивыми крестьянами и ремесленниками, которым испанские короли не сумели найти применения. Плавильни и судостроительные верфи Алжира наполнились постоянно спешащими работниками. Строительством защитных сооружений в гавани занимались 7000 рабов-христиан, и каждая попытка императора спасти их и покончить с пиратством заканчивалась катастрофическим провалом.
Никто так не радовался успехам бейлербея Алжира, как султан Сулейман. Прежде неискушенные в делах мореплавания османы жаждали учиться. Турецкий флот развивался медленно, в основном это происходило из-за того, что в начале существования османского государства всегда находились люди, готовые ходить по морю за деньги. Когда Мурад I изъявил желание перебраться из Азии в Европу, чтобы там встретить армию собиравшихся напасть на него Владислава и Хуньяди, капитаны генуэзских кораблей с радостью согласились перевезти его солдат, если он заплатит им по дукату с человека, надеясь, что таким образом сумеют досадить своим извечным соперникам венецианцам, согласившимся служить противникам турок. Возможность контролировать Босфор османы получили только после падения Константинополя, благодаря чему Мухаммед II принял решение о создании собственного флота.
Туркам опять помогло судьбоносное соперничество между христианскими государствами, из которого им так часто удавалось извлекать выгоду. Влиятельные торговые республики Венеция и Генуя на протяжении долгого времени боролись друг с другом за превосходство на море. Венеция контролировала множество ключевых портов на островах архипелага и на побережье Сирии, где располагалась крепость Акра, подаренная ей крестоносцами за помощь на море. Генуэзцы могли похвастаться более сильными позициями в Черном и Мраморном морях, где располагалась генуэзская колония Галата, до захвата ее турками представлявшая собой не что иное, как восточный аналог Генуи. В Пере10, на пустынном холме, до сих пор виднеется башня, построенная генуэзцами, а генуэзские крепости нередко встречаются в районе Босфора и в Крыму, где они возвышаются над небольшой Балаклавской бухтой.
В Мраморном море неоднократно разгорались ужасные битвы между флотами противников. В 1352 г. у стен Константинополя генуэзцы одержали победу над объединенным флотом венецианцев, каталонцев и греков. Однако через год жители Невесты моря11 сумели умерить пыл генуэзцев во время катастрофического для последних сражения при Альгеро, а в 1380 г., когда генуэзцы завладели Кьоджей и чуть не заняли саму Венецию, горожане как один поднялись против врага и сумели не только разбить захватчиков, но и окружить их и заставить сдаться. С тех пор влияние Генуи значительно ослабло, в то время как сила и высокомерие венецианцев возросли.
Адмиральская галера
Захват Константинополя турками и последовавшее за ним изгнание генуэзцев из Трапезунда, Синопа, Каффы12 и Азова ознаменовали конец преобладания Лигурийской республики13 в восточной торговле. Теперь Черное и Мраморное моря оказались во власти турок. Построенные на берегах Дарданелл замки, снаряженные тяжелыми орудиями, защищали османский флот от преследователей, и, хотя Джакомо Веньери демонстративно под обстрелом провел свой корабль через пролив и обратно, потеряв при этом только 11 человек, последовать его примеру больше никто не осмелился.
Когда Мухаммед II в 1470 г. выступил во главе флота, состоявшего из сотни галер и двух сотен транспортных судов, перевозивших 70 000 солдат, и отвоевал Негропонт14 у венецианцев, для того, чтобы оказаться в полной безопасности, ему нужно было только пройти через Геллеспонт. Жаждавшие мести венецианские адмиралы – знаменитые Лоредани – сумели лишь напасть на те острова архипелага, которые находились под властью турок, и разграбить побережье Малой Азии. Они превосходили турок в том, что касалось сооружения галер и управления ими, но не обладали такими же, как у противника, военными ресурсами. Их солдаты были наемниками, не выдерживавшими сравнения с янычарами и сипахами, хотя способность соперничать с ними почти обрели смелые и выносливые страдиоты из Эпира, одевавшиеся подобно туркам, но не носившие тюрбаны, ярким представителем которых является Отелло.
На суше армия республики не могла соперничать с войском великого господина15, и после того, как приближение турецкой армии, дошедшей в 1477 г. до берегов Пьяве, стало угрожать самому ее существованию, венецианцы заключили мир с турками и даже (как поговаривали) убедили последних захватить Ортанто. Теперь продвижению османских галер по Адриатическому морю ничего не мешало, и турки огнем и мечом прошлись по побережью Италии, представляя настолько серьезную угрозу, что, как только на горизонте появлялось изображение полумесяца, украшавшее мачту судна, испуганные крестьяне бежали вглубь материка, бросая свои дома на откуп пиратам. Вот-вот должен был начаться период господства турецких корсаров.
Помимо дискредитировавшей себя Генуи и платившей туркам дань Венеции, существовала еще одна морская держава, с которой последним приходилось считаться. Иерусалимские рыцари-госпитальеры, которых в 1403 г. изгнал из Смирны Тимур, поселились на Родосе, спешно сделав его неприступным. Очевидно, это им удалось, так как все попытки вытеснить их из принадлежавшей им твердыни, позволившей им контролировать торговлю между Александрией и Константинополем, предпринятые мамлюкскими султанами Египта, проваливались одна за другой. Кроме того, госпитальеры с удовольствием нападали на проходившие мимо суда.
Рыцари с Родоса были левантийскими пиратами-христианами. Благодаря лесам Карамании они строили корабли, а население Малой Азии снабжало их рабами. Пока они бороздили моря, моряки, плававшие на галерах султана, чувствовали себя весьма неловко. От их высокомерия страдали даже корабли христиан, и в 1480 г. венецианцы с удовлетворением наблюдали за тем, как Мухаммед II отправляет 160 судов, в том числе перевозивших многочисленную армию, усмирять гордыню рыцарей. Однако осада оказалась неудачной. Великий магистр д'Обюссон, проявивший подлинный героизм, сумел отбить масштабную атаку противника, и понесшие значительные потери турки были вынуждены отступить.
Осознав, что османы не такие уж непобедимые, венецианцы воспрянули духом и стали готовиться к войне со своим временным союзником. Сложившиеся дружественные отношения турки использовали в собственных интересах. Яни, христианин и корабел султана, ознакомился с достижениями венецианцев, что позволило ему построить две огромные коки длиной в 70 локтей и шириной в 30 локтей, мачты которых, имевшие длину окружности в четыре локтя, были сделаны из разрезанных и спрессованных вместе стволов деревьев нескольких видов. На грот-марсе этих кораблей стоять и стрелять в противника могли одновременно 40 солдат. Они имели две палубы, одна из которых напоминала традиционную для галиота, а другая – характерную для галеры, причем с каждой стороны обеих палуб было установлено по большой пушке. На верхней палубе располагались 24 весла, каждое из которых приводили в движение девять человек. С кормы свисали лодки, а судовой экипаж, по словам Хаджи Халифе, состоял из 2000 солдат и моряков. Двумя этими чудесными судами командовали Кемаль-реис и Бурак-реис. Весь флот, состоявший примерно из еще 300 кораблей, под командованием Давуд-паши отправился в Адриатическое море, чтобы напасть на Лепанто.
В конце июля 1499 г. турки увидели венецианские корабли, ожидавшие их у Модона. Этот флот состоял из 44 галер, 16 галеасов и 28 обычных судов. Ни один из противников не решался вступить в сражение, ибо все знали, что это приведет к серьезным последствиям. Венецианский адмирал Гримани отдал приказ отступать к Наварину16, а турки встали на якорь у Сапиенцы. Однако 12 августа Давуд-паша, знавший, что султан ждет его вместе с сухопутным войском в Лепанто, решил, что ему следует двигаться вперед любой ценой. В те времена турецкие штурманы не очень уверенно чувствовали себя в открытом море и предпочитали держаться берега, благодаря чему в случае плохой погоды корабли могли войти в какой-нибудь порт. Соответственно, Давуд предпринял попытку пройти между островом Продано и Мореей, что к северу от Наварина. Венецианцы, прекрасно знавшие о передвижениях противника, перегнали свои корабли в конец узкого пролива, благодаря чему им представлялась прекрасная возможность загнать врага в ловушку. В тот самый день Андреа Лоредана, проведитор Корфу, усилил венецианский флот 10 кораблями. Венецианцы выбрали прекрасную позицию, к тому же ветер оказался для них весьма благоприятным – он дул в сторону турецких кораблей, выходивших из пролива.
Однако венецианский адмирал сделал основную ставку на галеасы, ибо в те времена искусство маневрирования кораблей в боевом порядке находилось в зачаточном состоянии. Немного неудачной рулежки, чуть-чуть неумелого обращения с парусами, и, когда корабли противников оказались рядом друг с другом, команды галеасов пришли в замешательство, а сами эти корабли были беспомощны, ибо ветер нес их в середину флота противника или отгонял в сторону, где они оказывались бесполезны, и турецким галерам удалось пройти. Флагманский корабль Лоредана сгорел дотла, другие суда также были уничтожены огнем.
Галеас
Большие корабли Яни сыграли важную роль в сражении. Два галеаса, на борту каждого из которых находилось по 1000 человек, а также еще два судна окружили корабль Бурак-реиса, но выстрелы, сделанные с менее крупных кораблей, не могли преодолеть высокие борта кок, и эти венецианские суда вскоре были затоплены. Бурак-реис велел своим людям метать в сторону галеасов горящий деготь, из-за чего сгорели как сами корабли, так и их команды. Он не останавливался до тех пор, пока его собственный корабль не загорелся и сам он вместе с другими выдающимися капитанами, проявив чудеса храбрости, не погиб в пламени. Поэтому вплоть до настоящего времени турки называют остров Продано островом Бурака. Христиане называли это сражение «прискорбной битвой при Зонкьо» в честь древнего замка, стоявшего в Наварине, у которого оно произошло.
Несмотря на победу в битве при Зонкьо, Давуд-паше все еще предстояло пробиваться к Лепанто. Венецианцы собрали свой разбросанный по морю флот и получили подкрепление от союзников из Франции и с Родоса. Было ясно, что они готовятся отомстить. Турки, не ослабляя бдительность, подошли к суше, а ночью встали на якорь. По пути постоянно происходили стычки. Венецианцы пытались застать противника врасплох во время стоянки, но к тому времени турки уже успели выйти в море. Из-за дождливой и ветреной погоды Гримани не удалось претворить в жизнь свой план, и он, охваченный чувством горькой обиды, был вынужден наблюдать за тем, как догорают шесть подожженных им кораблей, не причинив врагу ни малейшего вреда.
Снова и снова казалось, будто Давуду не уйти, но из-за избранной Гримани выжидательной политики враг выскальзывал из расставленных им ловушек. Когда наконец победоносный турецкий флот вошел в залив Патраикос, где оказался под защитой артиллерии султана, располагавшейся у Лепанто, командовавший французской эскадрой великий приор Оверни, испытывавший сильнейшее отвращение к малодушию «коллеги», приказал своим кораблям плыть прочь.
Лепанто пал 28 августа, и допустивший грубую ошибку Гримани был заключен под стражу. Формально его приговорили к пожизненному заключению, однако через 22 года он стал дожем.
После этого поражения Венеция так и не оправилась. За потерей Лепанто и перекрытием Коринфского залива и Патраикоса последовал захват Модона, контролировавшего пролив у Сапиенцы. Отныне восточное побережье Адриатического и Ионического морей стало недостижимым для христианских судов. Еще больше торговые отношения республики с Востоком подорвало завоевание турками Египта (1517), из-за которого она лишилась важнейшего рынка, а благодаря открытию Нового Света испанские купцы получили возможность успешно конкурировать со своими венецианскими «коллегами».
Саму Венецию вполне можно было назвать восточным городом. Трудившиеся там умелые ремесленники учились своему мастерству в Египте и Месопотамии, на ее рынках в изобилии продавались товары, привезенные с Востока, – канифас и другие ткани, в том числе шелк и парча, из Дамьетты, Александрии, Тинниса и Каира, хлопок из Баальбека, шелк из Багдада, атлас из Мадины в Армении. Именно благодаря Венеции в Европе не только узнали о существовании восточных товаров, но и впервые услышали их названия. Так, балдахин назван в честь Багдада, а слово «аксамит» произошло от «шами», свидетельствовавшего о том, что эта ткань происходит из Сирии17.
Лишившись из-за враждебных отношений с турками возможности торговать с Востоком, Венеция больше не могла постоять за себя и вынуждена была, смирившись со своей судьбой, признать превосходство турок как на море, так и на суше. Венецианцы даже стали платить султану дань за остров Кипр. Когда Сулейман Великолепный унаследовал престол после смерти Селима и в 1521 г. захватил Белград, венецианцы спешно увеличили размер дани и стали платить ее и за Закинф. Невеста моря отныне стала весьма смиренной.
Туркам все еще доставляли беспокойство пираты с Родоса, до полного уничтожения которых османы не могли обрести окончательное превосходство на море. Венеция и Генуя были попраны, теперь пришла очередь рыцарей Святого Иоанна. Селим оставил своему сыну, великому Сулейману, в наследство превосходный флот, полностью готовый к подобному предприятию. В его состав входили 103 быстроходные галеры, 35 галеасов, а также множество более мелких судов и 107 транспортных кораблей, и в конце 1522 г. после героической обороны Родос пал. На протяжении шести месяцев рыцари противостояли флоту, теперь уже состоявшему из 400 кораблей, и армии численностью более 100 000 человек, которой командовал сам султан.
Этот момент мог бы стать переломным в истории Европы, ведь под ударом оказался аванпост христианства. Рыцари самоотверженно отнеслись к своему долгу, но им противостояли лучшие в мире инженеры, а государство, ставшее теперь могущественной державой и возглавлявшееся поистине гениальным правителем, использовало против них все свои ресурсы. Сулейман велел окружить город земляными укреплениями и обеспечил пути для доставки мобильной артиллерии и мин. Однако к концу месяца ни одна стена не была разрушена, и восемь башен, принадлежавших восьми языкам ордена – Англии, Франции, Испании, Италии, Португалии, Германии, Провансу и Оверни, пока оставались нетронутыми. Работами по контрминированию весьма успешно руководил Габриель Мартинего из Кандии. В конце концов английскую башню взорвали, и в разлом повалили турки. Тем не менее рыцарям удалось выбить их из крепости, перебив при этом 1000 солдат противника.
Второй приступ также завершился неудачей. Однако 24 сентября турки сумели заполучить плацдарм, а из-за того, что турецкими минами были разрушены испанский, итальянский и прованский бастионы и измученный гарнизон крепости оказался в крайне рискованном положении, ее защита становилась все более опасной. Османские солдаты также страдали из-за болезней и смертоносного оружия, применявшегося против них рыцарями, и Сулейман в надежде избавить своих людей от страданий обещал сохранить жизнь защитникам крепости и отпустить их на все четыре стороны, если они сдадут ему город. Поначалу рыцари горделиво отказались от его предложения, но через две недели, осознав, что у них заканчиваются боеприпасы, а их число сильно сократилось, защитники крепости 21 декабря стали умолять султана подтвердить эти условия, и Сулейман, проявив весьма достойное милосердие, позволил всем им спокойно сесть на принадлежавшие ему корабли, переправившие их в те европейские порты, которые они выбрали сами.
С падением Родоса исчезло последнее препятствие, мешавшее полному доминированию османского флота в восточном бассейне Средиземного моря. Отныне в этих водах не был в безопасности ни один христианский корабль, если только такова не была воля самого султана. Старые морские республики теперь были полностью беспомощны, и ни одно государство не могло противостоять Османской империи в Эгейском, Ионическом и Адриатическом морях.
Примерно тогда же братья Барбаросса сумели достичь почти столь же впечатляющих успехов на западе. Захват Алжира и строительство на побережье Берберии цепи мощных крепостей позволили турецким пиратам обрести господство в западном бассейне Средиземного моря. Сулейман Великолепный понимал необходимость заключения союза с этими людьми, знал, что Хайр-эд-Дин может многому научить стамбульских штурманов и корабелов, а его великий визирь Ибрагим усиленно способствовал установлению более тесных отношений между турецкими правителями запада и востока. В итоге Хайр-эд-Дин получил от Сулеймана приказ прибыть в Константинополь.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.