– Можно, я ребёнка возьму?
Тот кивнул.
– Выходи! – велел он Мишке.
– Юра, я… Я не хотел… Так получилось, понимаешь… Случайно почти, – сбивчиво заговорил Миша.
В кармане завибрировал мобильник. Гаишник открыл дверь, пропуская их вперёд.
Сколько лет Юра водил машину, ни разу ему не приходилось бывать в столь нелюбимом водителями месте. Очень редко штрафы приходили к нему на почту, и лишь однажды его оштрафовали на улице, в Москве, когда он свернул с Садового кольца там, где съезд был запрещён. Тогда его моментально тормознули: был день города и на дорогах всюду стояли «стражники», – он отдал последние деньги, чтобы расплатиться. Это было на пятом курсе: он только-только начинал водить машину и Москву автомобильную не знал совсем. Он ехал от Дениса и увидел, как возле станции электричек ловила такси женщина, молодая мама, с двумя малышами, увидел и – не смог проехать мимо. «Куда вам?» – «В Москву, в центр, я плохо знаю, как туда ехать. А электричка будет только через полчаса!» Она, кажется, очень торопилась, потому что в глазах стояла отчаянная просьба. «Садитесь» – предложил он. Они сели и, как ни странно, не шумели: самый маленький уснул, девочка постарше смотрела в окошко. А женщина смотрела в телефоне карты и пыталась подсказывать ему улицы. В этом не было надобности: они весь центр исходили с Денисом пешком, а вот как проехать к какой-нибудь из них на машине, оставалось загадкой. Добрались до Садового; как съехать с него – он не знал. Когда они во второй раз проехали мимо башни на Павелецкой, женщина сказала: «Нужно здесь поворачивать, по картам…» – и он повернул, потому что ему надоела эта карусель и вдобавок бензин был на исходе… Она тогда предлагала деньги и долго извинялась…
Было в этой ситуации два плюса: во-первых, гаишник объяснил ему, как проехать, а во-вторых – Юрка понял, что в Москву можно ехать лишь в том случае, если ты досконально изучил карты. Очень ценный опыт для новичка.
Гаишник некоторое время молча смотрел его права, потом поднял на Юру глаза – серые, уставшие. Снял фуражку, поправил седые волосы. Хрипловато спросил:
– Далеко едете?
– До Оричей. Отдыхать.
– Отдыхать? – он покачал головой, нахмурился. – А зачем мальчишку за руль посадил?
Юра хотел было ответить, но тут подал голос Мишка:
– Это не он, я сам! Я хотел попробовать…
– Что попробовать? – сердито спросил мужчина, глянул на мальчика и снова стал смотреть на Юру.
– Как едет…
– А откуда ты знаешь, как едет?
– Я его учил на площадке, – сказал Юра. – Но про трассу разговора не было.
– Учил, значит? Ну-ну… Чего делать будем? Подсудное дело…
– Ой, пожалуйста, не надо! – Мишка даже подскочил. – Вы что! Это же я, из-за меня, я не буду больше!
Гаишник усмехнулся и чуть покачал головой. Потом наклонился и выдвинул ящичек, вынул оттуда два белых листа, один протянул Юре, другой положил перед собой.
– Пишите… – он отодвинул стул, чтобы сесть, но не успел: дверь с другой стороны кабинета открылась.
Вошёл худой высокий мужчина, средних лет, тоже в полицейской форме, с тремя звёздами на погонах. Кивнув на Юру с Мишкой, спросил у гаишника:
– Сергей Сергеич, стряслось чего?
– Да ничего, Николай Петрович! – воскликнул Сергей Сергеич. – Дожил до счастливых времён! Мальчишки за рулём ездят!
– Какие мальчишки? – Николай Петрович кивнул на Юру. – Он, что ли, у тебя в мальчишках? Ему можно.
– Да нет, он! – Сергей Сергеич кивнул на Мишку.
– Он? – удивился Николай Петрович и, подойдя вплотную к столу, взял Юрины права. – Так-так…
– Николай Петрович, моя смена не появилась?
– Нет, Никита спит пока. Вы ступайте на дорогу, я разберусь.
– Отлично! Скорость не превышали, сорок к-м… Николай Петрович, белая «Мазда», пятьсот тридцать один, верно?
– Верно-верно. Лучше всех тормозите. Белая – ни о чём.
– Понял.
– Идите, – кивнул Николай Петрович и обратился к Юре. – Юрий Алексеевич – вы?
Юра кивнул.
– Так-так… – он снова заглянул в права. – Четыре года стаж… Ух ты! – вдруг обрадовался он. – Ну, Сергей Сергеич… Как это он так, земляка поймал! У меня друг в вашем городе живет, Валерка. Сто лет его не видел!
– Случайно, не Алексеевич? – зачем-то сказал Юра.
Николай Петрович прищурился. Настороженно произнёс:
– Случайно – да. Сокурсник мой, правда, он ушёл из полиции… Сейчас работает в поисковом отряде.
Юра поднял брови.
Николай Петрович вздохнул:
– Я всё к нему никак не выберусь. Сынишку его хотел повидать, он сейчас, наверное, в университет поступил…
– Заканчивает юридический, – осторожно поправил его Юра. – И собирается жениться.
Николай Петрович опустил руки. Нахмурился. Покачал головой.
– Не может быть! Они вроде недавно ко мне приезжали, Сашка в шестой класс перешёл… Валерка тогда уже занялся поисками, разыскивал его ровесника, Антона, кажется. Да, Антона…
– Антона? – снова удивился Юра. – Это который из детдома сбежал?
– Точно. Его. Вдвоём с малышом они были, со Славкой. Его я хорошо помню. Отчаянный малыш. Если бы они от меня не сбегли, я бы его усыновил. Этим товарищам я многим обязан… Где-то они? Так и стоят перед глазами.
Юра вдруг почувствовал, что стул для него слишком маленький и тесный. Николай Петрович внимательно посмотрел на него.
– Что-то знаете о них?
– Славка нашёл родителей и уехал к ним, на Север. Сейчас перешёл в десятый класс. Обожает гитару, слух у него неплохой. Гоняет на лыжах, даже места призовые занимал по району. Антон учится в Москве, на богословском факультете. Они так же, всегда вместе, если Славка выбирается в Москву.
Николай Петрович сел на стул.
– Послушай, Юра… Можно я на «ты»?
– Можно.
– Ты говоришь какие-то невообразимые вещи. Всё это было бы забавно, если бы не было похоже на правду… Но Славка-то такой один, это точно. И Валера…
– У него волосы рыжие, – сказал Юра. – И глаза необычные, тоже рыжеватые, чуть коричневые. Карандашин фамилия…
– Точно-точно! – Николай Петрович покачал головой. – Вот ведь…Да-а, если задуматься… Это у меня здесь годы сливаются в один и время летит со скоростью секундной стрелки… Сколько же лет назад это было? Если посчитать… Восемь или девять.
– Десять, – тихо поправил его Юра. – Я тогда окончил школу и уезжал в армию. В поезде мы и познакомились со Славкой-путешественником, а потом он исчез. Спустя год встретились, случайно. Его приёмный отец близко общался с Валерием Алексеевичем и приезжал к нему в гости с семьёй.
– Ещё бы они не общались! Я так понимаю, это отец Антона забрал Славу к себе?
– Да. Славка год жил у него.
– Хорошие они, мальчишки… Сейчас, наверное, я бы их не узнал… А я так и не выбрался к Валерке… Тогда вот забросило их ко мне, и мы славно посидели. Конечно, тогда то, что случилось, казалось мне ужасным: мальчишки пропали, никаких следов, я виноват, упустил их. И отец его, потерянный такой, и я понимаю, что всё из-за меня… А сейчас я мог бы сказать, что те дни были одними из счастливых… Потому что… Понимаешь, Юра, стареем мы, а в друзьях нуждаемся так же, как в молодости, – Николай Петрович обхватил руками голову. – Работа, работа… Со годами её не убавляется. А всё не главное, не нужно это. А нужно что?
Он упёрся взглядом в Юрку. Глаза его, внимательные и тёмные, казалось, давно искали ответ – и не находили, мелькало в них какое-то отчаяние.
– Что? Ты знаешь?
Юрка вздохнул, глянул на Мишу.
– Для меня сейчас – это быть рядом с теми, кто в тебе нуждается. Но это, – он улыбнулся, – вероятно, тоже не главное.
– Ладно… – Николай Петрович сложил права, протянул их Юре. – Чего смотришь? Бери. Что у вас стряслось?
Миша не дал Юре ответить. До сих пор он молчал, а теперь заговорил, взволнованно, но уже спокойнее, чем раньше.
– Николай Петрович, это я виноват! Я предложил Юре поспать на заднем сиденье, а сам сел впереди, потому что выспался. Хотел окошко закрыть, пересел на водительское кресло, а потом думаю: чего не поехать, мы же торопимся… – он запнулся и посмотрел на Юру.
– Торопитесь? – переспросил Николай Петрович.
– Есть немного, – ответил Юра, убирая права в нагрудный карман. – Супруга у меня рожает, вчера позвонила, вот мы и выехали. Я стал за рулём засыпать, остановился, решил передохнуть…
– Ох, ёлки… А мы тут сидим, болтаем… Ладно, сейчас вас отпущу… – Николай Петрович наклонился, скрипнул шкафчиком. Поставил на стол печенье в пластиковой коробочке. – Будешь? Как звать тебя, юный водитель?
– Миша. Спасибо… – тихонько ответил Мишка и взял одно печенье.
«Голодный, – подумал про себя Юра. – Совсем я замучил мальчишку».
– Сын? – спросил у Юры Николай Петрович.
– Сын.
Мишкино лицо чуть дрогнуло.
– Счастливые вы… Даже не представляете, какие счастливые… – Николай Петрович поднялся. – Минутку подождёшь?
Юра кивнул. Николай Петрович вышел.
– Юра, – прошептал Миша. – Юра, почему он нас не отпускает?
– Не знаю, – вполголоса ответил Юра. – Права отдал, значит, всё нормально.
– Юр, ты на меня не сердишься?
– Сержусь, конечно! Мишка, ты балда! Ты хоть понимаешь, что могло быть?
Мишка уставился в пол. Пробормотал:
– Но ведь не было же… Всё обошлось. Даже права вернули…
– Да ладно с ними, с правами! Ты мог разбиться!
Мишка покачал головой. Упрямо так. Юре отчаянно захотелось дать ему подзатыльник – встрёпанной этой непослушной макушке. Вместо этого он встал, положил руку ему на спину, провёл по волосам…
– Ох, Мишка ты, Мишка…
– Хоть чуть ближе проехали…
Юрка вздохнул. Беспокойство за жену стягивало грудь железным кольцом. Он полез в карман за телефоном.
Вошёл Николай Петрович, неся в руках две дымящиеся чашки.
– Всухомятку что за еда? Пейте. И ты еле сидишь. Вас довезти или справишься?
– Справлюсь, – Юрка отхлебнул из чашки. Сладкий чёрный чай, сто лет уже его не пил, а сейчас очень кстати! – Я уже совсем проснулся.
– Тогда с Богом! Может, свидимся ещё… Порадовал ты меня.
– Порадовал?
– Конечно. Весточку от друга передал. Нет, надо к нему съездить. Сколько можно работать?
– Спасибо вам! – улыбнулся Юра. – И за чай, и за всё! Как-то спокойнее стало, хотя, вы уж не обижайтесь, – часто бывает наоборот. Валерий Алексеевич тоже исключение… Даже удивительно.
– Это для тебя так. Исключение. Но ты это… смотри у меня, – Николай Петрович пригрозил пальцем. – Мальчонку рулить научил? А зачем?.. Сперва дорасти надо. У нас в деревне тоже чуть ли не младенцев за руль сажают, я слышал. А куда торопятся? Конечно, так раньше привыкают, но правила-то всё равно учить нужно. Реакция другая… И аварий, увы, меньше не становится.
– Я не буду больше… – снова сказал Мишка.
– Не будет он. А ты в другой раз – чтобы выспался как следует перед дорогой! Валеру увидишь, передавай привет.
– Передам. Знаете, он ведь весной как-то вас вспоминал. Я теперь понял, про какого он Колю говорил. Может быть, доберётесь до нас…
– Постараюсь, – почему-то грустно откликнулся Николай Петрович. Закрыл коробочку с печеньем, протянул её Мишке. – Доешь по дороге.
А Юре сказал очень тихо, когда Мишка отошёл к дверям:
– Сына-то береги!
Он кивнул. Защекотало в горле.
Жигулёнок наш так и стоял перед постом ДПС. Если бы машины были живыми, я бы сказал, что он загрустил. Повернул вбок колёса и чуть виновато скособочился перед солидным зданием. Он не знал, что нас отпустили.
Я открыл дверь, влез на заднее сиденье. Как домой вернулся! Юра пожал руку Николаю Петровичу, сел. Мы медленно стали отъезжать, и я, забравшись на кресло с ногами, глядел в заднее окно: полицейский стоял прямо, чуть расставив ноги и заложив руки за спину, и тоже смотрел нам вслед. Грустно и внимательно смотрел – я так и запомнил его… Увидимся ли мы ещё? Хорошо, что обошлось… Слава Богу! Как же так получилось?.. Я чувствовал себя, как и назвал меня Юрка, – балдой… Подвёл его, а ведь хотел как лучше! Почему так получается? И как научиться делать наоборот? То есть, когда ты хочешь сделать хорошее – чтоб так и вышло, хорошее? Я перевёл взгляд на колени – на них лежала коробочка с печеньем, прочитал этикетку: «Печенье игуменское творожное». Вкусное. Вот ведь, хотел человек сделать хорошее и – получилось. Как? Полицейский, мент, да все их боятся и никто не любит, а я теперь буду вспоминать его если не с радостью, то с благодарностью…
Юра взял телефон, стал звонить, наверное, Наташе. Долго держал телефон возле уха, потом опустил и растерянно отозвался:
– Не берёт. Миш, прибавим газу?
– Прибавим. А нас не остановят?
Он улыбнулся:
– Так прибавить у нас не получится: машинка, к сожалению, не та…
– Это хорошо… Юр, а Валерий Алексеевич – это какой-то волшебник?
– Очевидно, да, – откликнулся Юра. – Добрый полицейский фей.
Мы посмеялись. Потом я спросил:
– Разве такие бывают?
Юра покосился в зеркало, сказал уже серьёзно:
– Знаешь, Мишка, когда я впервые с ним пообщался – тоже подумал, что он какой-то волшебник. Или по крайней мере необыкновенный человек. А потом перестал удивляться, как-то привык к его отзывчивости. Видишь, он не один такой… Всё это, конечно, радует…
– Юр, мне Славка рассказывал, когда я у него гостил. Ты папе Антона тогда помог, проводил его домой…
– Да, и там встретился со Славкой и познакомился с Валерием Алексеевичем. Я помню, очень расстроился, когда узнал, что он полицейский. Но в тот день у нас не было никаких разговоров о том, что произошло. Видимо, обстановка напряжённая и он как-то старался её разрядить: шутил, спрашивал меня, где я учусь, чем занимаюсь. А у меня настроение такое было, отвратительное: дождь, слякоть, холодно и я опоздал на последнюю электричку! А чтобы успеть утром на занятия, нужно было вставать в пять утра.
– Бррр!
– Да. Моё состояние можно было только так и описать. Но мы посидели за чаем – и уходил я уже с другим настроением…
– Почему?
– Во-первых, я был счастлив, что нашёл Славку. Мы с Денисом тогда долго его искали, ведь в поезде мы видели его ни дать ни взять – бродягой. Голодным к тому же. После того как мы потеряли его на вокзале, я пообещал себе – никогда не проходить мимо ребятишек… Таких вот – расстроенных, голодных. В общем, тех, кому нужна помощь. Пообещал, а что толку?
– Юр… Ты поэтому тогда в автобусе… меня…
Он посмотрел мне в глаза.
– Миш, я забыл тогда про это обещание. Просто хотел тебя освободить от той тетеньки, которая так громко кричала… Хотя не знаю… Мы иногда что-то для себя решаем и потом действуем не задумываясь…
– И не из-за телефона? А говорил – в полицию отведёшь…
– Я был злой и голодный. Устал. Вот и ругался. Хотелось домой поскорее…
– А я боялся.
– Я тоже боялся, что ты сбежишь и где-нибудь пропадёшь.
Мы помолчали. Потом я спросил:
– А во-вторых?
– Чего?
– С дядей Валерой?
–А! Во-вторых, мы просто хорошо посидели. У них такая славная компания, ребятишки хорошие. А потом он позвонил на неделе, сказал, что хочет пообщаться по поводу того случая… Ты знаешь, в общем. Мы договорились на воскресенье, но я не смог… А потом, когда он ко мне приехал, говорит, не буду тебя мучить… Помню, я тогда удивился вслух. Говорю, Валерий Алексеевич, а меня не будут по судам таскать? Он усмехнулся: тебя-то за что? Вообще я ему очень благодарен.
– За что?
– Взял меня за шкирку и привёл в спортзал. Если б не он, думаю, не видать мне моря как своих ушей… Так, нам здесь, кажется, нужно повернуть.
Лес сменился большим полем, на котором паслись коровы и лошади. А потом… Потом я увидел справа впереди что-то синее, гладкое, большое, совсем непохожее на землю…
– Юра, это что, море?!
– Нет, Мишка. Это река Вятка.
– Такая огромная?
Вскоре мы оказались на большом мосту и река обрела границы в виде двух берегов. Но всё равно она была очень широкой.
В нескольких метрах от нас возвышались металлические треугольники железнодорожного моста. По ним громыхали круглые жёлтые цистерны. А за мостом тянулась серебристо-синяя гладь. Ближе к горизонту в ней размытыми мазками отражались облака, сверху они были ослепительно белые. По реке плыли теплоходы, и карандашными стержнями покачивались буйки.
Потом показались домики, железнодорожный переезд. Мы встали перед закрытым шлагбаумом. Юра выключил мотор и снова взял телефон.
В тишине были слышны какой-то звоночек на семафоре и длинные гудки в трубке. В зеркало я видел Юрино напряжённое лицо. Потом загромыхал перед нами товарный поезд. Когда последний кругленький вагон отзвенел рельсами и медленно стал таять в утренней дымке, поднялся шлагбаум.
– Юр, мы скоро приедем?
– Скоро. Часик-полтора. Ты остановиться не хочешь?
– Хочу. А то у меня там ночной чай…
Деревянные домики сменились каменными пятиэтажками. Оживлённые улицы, магазины. Куча светофоров – не разгонишься.
– Юр, это что за город?
– Советск.
Небольшой город, вроде нашего. Зелёный, уютный. Солнечный. Много людей на велосипедах. Машины разные, есть «жигули» и «лады».
Когда мы его проехали – снова начался лес. И не только деревья, как у нас – берёзки и клёны, а ёлки и сосны. Мы остановились на опушке, и я с удовольствием вдыхал прохладный воздух. На коричневых стволах блестели прозрачные жёлтые капельки – смола. Трава в ложбинке перед опушкой была мокрой от росы. А в лесу покров был хвойный, между засохшими иголками росли маленькие голубые цветочки и травинки с тремя фиолетовыми листиками, валялись шишки. По иголкам ползали огромные муравьи. Я присел, чтоб получше разглядеть их: надо же, утро, а они бегут куда-то, спешат… Звенели птицы.
Я встал, потянулся и сказал Юре, который ждал возле машины и поглядывал на меня:
– Как здесь здорово!
Он аж засветился: тёмные брови разгладились и уголки губ тронула улыбка.
– Да… Я теперь понимаю, почему Наташа сюда сбежала.
– Юр, ты ей не дозвонился?
Он покачал головой.
– Поедем?
– Да. Мишка, там бутерброды остались?
– Остались, ещё два.
– Доешь, а?
– А ты не будешь?
Юра мотнул головой.
Остаток пути мы ехали молча. Юра включил музыку, песни Виктора Цоя. Они у нас жили в машине, и в поездках мы часто слушали их. Мне они полюбились ещё зимой, когда Юра пел их под гитару. У Виктора Цоя особенный голос – хрипловатый, спокойный, задумчивый. Будто рассуждает вслух, а не поёт.
Утро вступало в свои права. Солнце растянуло золотую пелену по голубому небу, разбрызгало капельки жидкого золота на ёлочные верхушки, – они, эти капельки, опускались на речку, но не тонули в ней, а покачивались маленькими лодочками. Мы проехали небольшой городок, свернули налево. Дорога стала как будто песчаной. Пыль поднималась от колёс нашей машины. По обочинам росла очень высокая трава.
Неожиданно возник вдалеке высокий храм. Он, словно белоснежный корабль, поднимался среди зелёной листвы. Перед храмом белела табличка с названием «Спасо-Талица».
За храмом выстроились деревянные домики. Один, другой, третий – значит, это снова деревня. Магазин с большими пыльными окнами. Юра чуть проехал и остановился возле двухэтажного дома с зелёным забором, за которым покачивались на дереве маленькие яблоки. Со двора слышался призывный клич какой-то птицы. Я прислушался. Петух?! Не может быть! Серьёзно? Не, ну это же не «кукареку»! Но так надрывно кричит, скорее всего, он. Я не успел у Юры спросить: он вышел из машины. Возле забора стояла лавочка, на ней сидели две бабушки. Юра стал спрашивать что-то у одной из них – она махнула рукой в ту сторону, куда мы ехали. Юра кивнул и так же быстро и легко сел в машину.
– Юра, это петух кукарекает?
– Что? А… да. Петух.
Я смотрел в окно. Ехали мы медленно, и можно было всё рассмотреть. Возле домиков ходили белые и коричневые куры. Машин на дороге не было. Два или три раза проехали на велосипедах женщины в белых косынках. Прогромыхал грузовичок с голубым кузовом, на котором белыми буквами светилось «Хлеб». Мы притормозили возле маленькой рощицы, где покачивали ветвями высокие берёзы: из-за щелястого забора выглядывал жёлтый одноэтажный домик с трубой.
Юра подошёл к калитке, просунул руку в небольшое отверстие, что-то там повернул и открыл дверь. Потом изнутри открыл ворота и плавно заехал во двор. Поднялся на каменное крыльцо, на котором лежал вязаный, выцветший на солнце коврик. Потянул ручку двери. Я думал, что не откроется – но она легко, без скрипа отворилась. Он исчез за ней.
Я выбирался из машины дольше, чем Юра. Во-первых, у меня затекла спина, точнее нижняя её часть. Вроде недавно разминались, а я чувствовал себя старичком. Во-вторых, с моей стороны росла крапива. Я хоть и был в штанах, а решил перебраться и выйти из другой двери. На всякий случай. В третьих…
Я вылез и – остановился. Воздух здесь был такой… Ох. Как бы это сказать? Не воздух. Всё другое. Пространство. Словно купался в речке, рядом шумно, смеются, а ты нырнул вдруг и – все звуки исчезли.
Как в другом мире… Листья шелестят. Петух кукарекает – после его хриплого крика ещё больше ощущается тишина. Дверью кто-то хлопнул, но не у нас – кажется, в соседнем доме.
С этим хлопком я словно проснулся. И, быстренько поднявшись по ступенькам, вошёл в дом.
Ни звука. На ковре возле порога стояли Юрины ботинки. Пахло деревом, тёплым таким… Необычный запах… Словно травяной, но не влажной земли, а сухой, приятный.
Я, не наклоняясь, снял ботинки – чуть заскрипели половицы под стареньким ковром. И снова тишина – объёмная, вместительная. У входа стоял диван, за ним – стол, покрытый скатертью с жёлтой бахромой. На столе – глиняный кувшин с широком расписным горлышком. Напротив стола, слева, была белая крашеная дверь. Юра, наверное, за ней… А… Наташа?
Я почему-то не сразу решился потянуть за серебристую ручку – всё смотрел на белые капельки краски на ней. Оглянулся зачем-то: на окне, за кружевными занавесками билась о стекло муха. Кто-то скрипнул половицами – там, в соседней комнате. Я вспомнил, что не снял куртку, поспешно стянул её и бросил на диван – шелест ткани был похож на первые раскаты грома. Я съёжился и снова взглянул на дверь…
Когда я наконец решился и взялся за ручку – она оказалась гладкой и очень прохладной, – тишина исчезла. Словно рябь пошла по зеркальной глади воды. Заколыхалось пространство от робкого, нерешительного плача где-то в глубине дома. Похожего на мяуканье испуганного котёнка, но очень звонкого – плача малыша.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.