Итак, прошло девять лет. Пушкин снова на Кавказе. На этот раз знакомство с далеким волшебным краем не ограничивается Кавказскими Минеральными Водами. Проезжая по Военно-Грузинской дороге, поэт любуется снежными громадами и мрачными теснинами Кавказского хребта, потом осматривает цветущие долины и каменистые, выжженные солнцем плато Закавказья. Новые впечатления помогли созданию книги дорожных записок «Путешествие в Арзрум», нашли выражение в неоконченной поэме «Тазит» и прекрасных кавказских стихах – «Кавказ», «Обвал», «Монастырь на Казбеке», «Делибаш», «На холмах Грузии», «Не пленяйся бранной славой» и других.
Большинство пишущих о второй поездке Пушкина на Кавказ обращают главное внимание на причины, позвавшие поэта в путь, обстоятельства, предшествующие выезду, на маршрут путешествия и, конечно, пребывание Александра Сергеевича в зоне военных действий. Посещение же Кавказских Минеральных Вод оказывается как бы в тени всего остального, связанного с поездкой. Но нас должен интересовать именно этот эпизод биографии поэта. И посему давайте присмотримся повнимательнее к обстоятельствам его вторичного пребывания у подножья Машука и колодца «Богатырь-воды».
Как известно, в 1829 году на Горячих Водах Пушкин побывал дважды – 13 мая, по пути в Тифлис, и в августе-сентябре, возвращаясь из Закавказья. Тогда же он посетил и Кислые Воды. По моему мнению, первый визит имел для Пушкина гораздо большее значение, чем второй. Ведь не случайно же ради того, чтобы побывать на Водах, он специально свернул с главного тракта и сделал крюк более, чем в сорок верст. Не случайно и то, что однодневный (по другим данным, двухдневный) визит к подножью Машука нашел отражение в его дорожных записках. А о повторном, почти месячном, пребывании на Горячих и Кислых Водах там нет ни строчки.
Причин тому, думается, несколько. Немаловажную роль могло сыграть то обстоятельство, что второй раз Пушкин попал на Воды после разъездов по Закавказью и пребывания на театре военных действий, после многочисленных встреч с близкими ему людьми. Ясно, что обилие этих, новых, ярких и сильных, впечатлений оттеснило в сознании поэта на второй план все, встреченное им на Водах – картины, в общем-то уже известных мест и общение с людьми, не столь замечательными, как те, что были встречены в Закавказье.
Свою роль в равнодушии к курортным местам сыграло и то, что Пушкин – как ни печально об этом говорить – львиную долю времени, проведенного здесь, отдал владевшей им тогда роковой страсти к карточной игре. Как вспоминал впоследствии М.И.Пущин, брат лицейского товарища Пушкина, Александр Сергеевич сел за зеленый стол в первый же день приезда в Пятигорск. И, несмотря на обещания вскоре последовать за Пущиным в Кисловодск, более недели не показывался туда, после чего появился вместе со своим карточным партнером, Дороховым, «оба продувшись до копейки. Пушкин проиграл тысячу червонцев, взятых им у Раевского на дорогу». В Кисловодске игра продолжалась, несмотря на твердое намерение Пушкина «вести жизнь правильную и много заниматься». Каждое утро он просил подавать ему верховую лошадь, якобы для верховой прогулки, но доезжал только до Солдатской слободки, где квартировал некий Астафьев, и садился с ним за карты в надежде отыграть проигранные деньги. Правда, сумел вернуть лишь «червонцев двадцать».
Переселившись из Ресторации в дом Реброва, Пушкин с Пущиным, регулярно обедали у своего петербургского приятеля Петра Васильевича Шереметева, жившего там же и собиравшего за своим столом довольно большую компанию. После обеда собравшиеся садились опять-таки за карты. При таком образе жизни поэту было не до лечения, хотя ванны он все же, видимо, по утрам, принимал – об этом имеется собственноручная запись Пушкина в «Журнале принимаемым ежедневно гг. посетителями ваннам».
Избегал поэт и новых знакомств. Единственное исключение, кроме Астафьева с которым Александр Сергеевич спознался на почве карт в пятигорской Ресторации, составляла, по словам Пущина, «личность, очень привлекательная для Пушкина: сарапульский городничий Дуров, брат той Дуровой, которая служила в каком-то гусарском полку во время 1812 года, получила Георгиевский крест… Цинизм Дурова восхищал и удивлял Пушкина; забота его была постоянная заставлять Дурова что-нибудь рассказывать из своих приключений, которые заставляли Пушкина хохотать от души; с утра он отыскивал Дурова и поздно вечером расставался с ним».
Увы, и это знакомство имело своей основой то же «зеленое сукно» – карточные баталии Пушкина с Дуровым окончились тем, что уже по пути в Москву тот выиграл у него пять тысяч рублей, занятых в Новочеркасске у казачьего атамана. Тем не менее, знакомство с Дуровым не прошло для Пушкина бесследно, и нам еще придется вспомнить о нем. Как, впрочем, и о некоторых других моментах, связанных с этим, самым последним посещением Кавказских Вод.
На первый взгляд, оно, как будто, не оставило видимого следа в письменном наследии Пушкина. А если принять во внимание все, сказанное выше, то и в памяти его могли сохраниться одни лишь дурные воспоминания. Однако не нужно забывать, что мы имеем дело с человеком творческим, сознание которого действует по иным законам. Чтобы лучше понять их, обратимся еще раз к воспоминаниям Пущина, главного свидетеля этого периода жизни поэта: «Приехавши в Пятигорск, я собрался сейчас же все осмотреть и приглашал с собою Пушкина; но он отказался, говоря, что знает тут все, как свои пальцы, что очень устал и желает отдохнуть».
Здесь становится видна важная роль майского визита Пушкина на Горячие Воды. Жаждая встречи с местами, так восхитившими его девять лет назад, он специально отклонился от основного маршрута поездки. Потратил лишние день или два, чтобы осмотреть Горячеводское поселение. Но увиденное разочаровало его, о чем он и написал в своем «Путешествии в Арзрум»: «Из Георгиевска я заехал на Горячие воды. Здесь я нашел большую перемену…». Эта перемена, так огорчившая Александра Сергеевича в мае, и заставила его в августе отказаться от прогулки с Пущиным, заменить ее карточной игрой. Уверен: не будь того, майского заезда, даже самое горячее желание сесть за ломберный стол не помешало бы Пушкину узнать, все ли осталось таким, каким запомнилось: «…ванны находились в лачужках, наскоро построенных. Источники, большей частью в первобытном своем виде, били, дымились и стекали с гор по разным направлениям, оставляя по себе белые и красноватые следы. Мы черпали кипучую воду ковшиком из коры или дном разбитой бутылки». Убедившись, что ныне все здесь выглядят совсем не так, «…с грустью оставил я воды и отправился обратно в Георгиевск» – писал Пушкин в «Путешествии». И вот теперь ему вовсе не хотелось вновь увидеть огорчившие его перемены.
Любопытно и трудно объяснимо отсутствие интереса Пушкина к Кислым Водам – об этом стоит подумать и краеведам, и пушкинистам. Мы отметим лишь, что и давешняя дикость и необустроенность местности у колодца Нарзана не произвела на Пушкина особого впечатления. И теперь, девять лет спустя, обнаружив здесь довольно значительные перемены, он так же остался к ним равнодушен. А ведь в 1829 году он имел возможность поселиться не в убогом офицерском домике крепости, который служил ему приютом летом 1820 года, а в большом и красивом здании кисловодской Ресторации, откуда позднее перебрался в не менее комфортабельный дом Реброва, не существовавший в первый его приезд. И ванны он принимал не в кибитке, где температуру Нарзана повышали, бросая в него раскаленные ядра, а в благоустроенной купальне со специальными самоварами для подогрева Нарзана. Но об этом он не говорит ни слова в своем «Путешествии в Арзрум».
А вот о переменах, увиденных на Горячих Водах, сообщает достаточно подробно, что подчеркивает то особое место, которое занимал в сознании и в творческих планах поэта этот уголок Северного Кавказа. Александр Сергеевич отмечает выстроенные здесь «великолепные ванны и дома», имея в виду, конечно же, Николаевские (ныне Лермонтовские) ванны, Ресторацию, Дом для неимущих офицеров (ныне Курортная поликлиника) и другие здания, возведенные итальянскими архитекторами, братьями Бернардацци. Он не может не обратить внимания на «бульвар, обсаженный липками» – одну из главных достопримечательностей молодого курортного поселения. Он замечает и «чистенькие дорожки, зеленые лавочки, правильные цветники, мостики», которые появилось вблизи Николаевских ванн и у Елизаветинского источника, а так же «павильоны», то есть беседки. Эолову Арфу и беседку Борея еще не успели тогда построить, но уже существовала беседка в модном тогда «китайском вкусе», поставленная над Михайловским источником. Он видит ключи, те самые откуда когда-то черпал воду ковшиком их коры – теперь они «обделаны, выложены камнем». «…на стенах ванн прибиты предписания от полиции; везде порядок, чистота, красивость…» – завершает Пушкин описание примет благоустройства дикой прежде местности. И тут же признается: «Кавказские воды представляют ныне более удобностей, но мне было жаль их прежнего дикого состояния».
Жаль… Почему? Только ли в силу романтического склада души? Конечно, нет. Несомненно, тут сыграли свою роль воспоминания о счастливых днях, проведенных в той, такой свободной, почти не стесненной благами цивилизации, обстановке. А самое главное – дикость и необустроенность местности была дорога Пушкину, как человеку творческому, собиравшемуся описать именно такую романтическую обстановку и вольную жизнь зарождающегося курортного поселения в большом прозаическом произведении, с которым нам с вами следует обязательно познакомиться, чтобы существенно дополнить наши сведения о пребывании Пушкина на Кавказских Минеральных Водах.
Не удивляйтесь – речь идет о почти не известном читателю прозаическом произведении, над которым Александр Сергеевич работал после своего второго посещения Кавказа в 1829 году. Позднейшие исследователи дали ему название «Роман на Кавказских Водах». Приступив к его созданию, Пушкин предал бумаге первую главу и составил план дальнейшего развития действия, но так и не довел дело до конца – практически роман остался ненаписанным. Тем не менее, попытавшись прочитать его, мы увидим, что ненаписанные страницы могут быть достаточно красноречивы.
Многое скажет нам даже попытка определить время зарождения замысла. Как правило, его относят к сентябрю 1831 года, когда мысли, связанные с будущим романом, впервые появились на бумаге. Но, думается, что подспудно творческий процесс начался намного раньше, а именно летом 1820 года. И пусть тогда не было написано ни строчки – «кирпичики» тех ярких впечатлений уже легли в «фундамент» будущего романа – знакомясь с его набросками, мы находим и картины курортной жизни именно той поры, и фигуры людей, с большинством которых Пушкин мог встречаться только во время своей первой поездки. Более подробный рассказ о персонажах романа, который еще впереди, позволит нам лучше узнать тогдашнее пушкинское окружение.
Тем же летом, как мы знаем, ему довелось узнать о самых различных драматических ситуациях кавказкой жизни – они тоже послужили заготовками для будущих произведений. Одну из них, которая потом найдет отражение и в «Романе на Кавказских Водах», Пушкин реализовал сразу же в поэме «Кавказский пленник», другие ждали своего часа, оставаясь под спудом. Час этот пришел, когда поэт, по его признанию, почувствовал: «лета к смиренной прозе клонят». В 1827 году он начал работать над первой своей прозаической вещью – романом «Арап Петра Великого», обращенном к российской истории. Но с не меньшей силой влекла к себе Пушкина и современность.
Как раз в это время образованные россияне получили возможность познакомиться с французским переводом романа Вальтер Скотта «Сент-Ронанские воды». Пушкин очень почитал этого писателя и, конечно же, прочитал новинку, о чем имеется свидетельство его приятеля Петра Вяземского. И хотя события, описанные там, мало напоминают российскую действительность, роман Вальтер Скотта, действие которого происходит на минеральных водах Испании, несомненно, заставил Пушкина вспомнить увиденное и услышанное на Кавказе. Очень вероятно, что, читая «Сент-Ронанские воды», решил написать свои, «Кавказские воды». И, как знать, не было ли желание побывать там одним из стимулов к поездке на юг в 1829 году?
Ну, а окончательно желание создать на кавказском материале современный бытовой и психологический роман с авантюрно-любовным сюжетом созрело во время этой поездки. Причем, главную роль тут сыграл первый, майский, заезд на Кавказские Минеральные Воды. В августе-сентябре у Пушкина едва ли были позывы к творчеству, если вспомнить все, о чем шла речь в предыдущей главе. Разве что события и встречи тех дней добавили кое-какой материал к тому, которым Александр Сергеевич уже располагал. Ну, а тогда, в мае, специально примчавшись на Горячие Воды для «свидания с молодостью» и бродя по изменившимся местам, доставлявшим ему когда-то столько радости, Пушкин явно думал о том, что может воссоздать их былой облик, сделав метом действия будущего произведения. Он вспоминал давнее – дикость и первозданность тогдашней природы, своих прежних кавказских знакомых, истории, слышанные когда-то от бывалых кавказцев – и укладывал все это в уже начавший вырисовываться замысел. Одиночество и досуг этого дня, целиком отданного прошлому, позволяли ему, не спеша, обдумывать ситуации и сюжетные коллизии.
К сожалению, различные события последующих месяцев отодвинули работу над романом. И лишь два года спустя, в сентябре 1831 года, живя в Царском Селе, вдали от столичной суеты, Пушкин получил возможность поработать над давно задуманным произведением. Найдя среди своих бумаг чистый листок, он набросал по-французски начальный вариант сюжета. Первая фраза этого небольшого наброска переводится так: «Якубович похищает Марию, которая с ним кокетничала».
Александр Иванович Якубович был весьма заметной фигурой в российской истории первой половины XIX столетия. Правда, в наше время он более известен, как участник восстания декабристов, сосланный за это на каторгу. Но современники, в том числе и Пушкин, больше знали другую часть его жизни. Блестящий гвардейский офицер, повеса и бретер, он за участие в дуэли, которая состоялась 12 ноября 1817 года, был переведен в Нижегородский драгунский полк, воевавший на Кавказе.
Здесь началась новая, боевая, биография Якубовича, которая принесла ему не меньшую известность. За шесть с лишним лет пребывания в далекой южной стране, опальный офицер хорошо узнал ее. Он объездил Закавказье и Закубанье, Дагестан, Кабарду, Карачай, забираясь в самые глухие горные ущелья, где порой и дороги-то не было. Бывал Якубович на Горячих Водах, в Кисловодске, Ставрополе. За это время он участвовал в десятках сражений. В бою не щадил себя и однажды получил ранение в голову, умудрившись остаться при этом в живых. У него были повреждены пальцы правой руки, прострелены плечо и нога. Человек отчаянной храбрости, он прославился ею даже среди бывалых кавказцев, которых этим качеством удивить трудно. Более того, он сумел завоевать уважение своих противников-горцев, что тоже удавалось немногим. Историограф Кавказкой войны В.А.Потто писал о нем: «Рассказы о Якубовиче ходили по всему Кавказу… Отважные черкесские князья искали его дружбы и гордились быть его кунаками. Они ценили в нем великодушие, верность данному слову и рыцарское обращение с пленными, особенно женщинами».
Пушкин был достаточно хорошо знаком с Якубовичем по Петербургу – в одно время они вместе входили в общество «Зеленая лампа». Известны были Пушкину и обстоятельства, при которых лейб-уланский корнет оказался на Кавказе. Ну, а о его здешних подвигах поэту, несомненно, многое рассказывали летом 1820 года на Водах бывалые кавказцы. Столь яркая судьба не могла не привлечь внимание поэта, который уже тогда хотел писать о нем. «Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде – поэма моя („Кавказский пленник“ – В.Х.) была бы лучше». – сетовал Пушкин позднее, имея в виду, что граница с Кабардой в 1820 году проходила совсем рядом с Горячими Водами.
Вернувшись с Кавказа, Пушкин продолжал следить за тамошним бытием отважного воина. В ноябре 1825 года газета «Северная пчела» поместила статью «Отрывки о Кавказе (из походных записок)», подписанную «А.Я.». Автор ее рассказывал о быте, обычаях, военном искусстве карачаевцев и абазехов (абазин), о которых отзывался с большим уважением и теплом. Пушкин, прочитав статью в Михайловской ссылке, сразу же запросил Александра Бестужева: «Кто написал о горцах в „Пчеле“? Вот поэзия! Не Якубович ли, герой моего воображения? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе… в нем много в самом деле романтизма…»
Вот такого человека автор и решил сделать центральным персонажем «Романа на Кавказских Водах», обыгрывая его любовь к приключениям, необычайным романтическим ситуациям и т. д. Даже сама наружность Якубовича отвечала тогдашним представлениям о романтическом герое. По свидетельству одного из современников, «он был высокого роста, смуглое лицо его имело какое-то свирепое выражение; большие черные на выкате глаза, всегда налитые кровью, сросшиеся густые брови, огромные усы, коротко остриженные волосы и черная повязка на лбу, которую он носил…, придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение».
В нескольких первоначальных набросках Пушкин сохранял подлинную фамилию Якубовича, предполагая сделать его положительным героем. Но позднее Александр Сергеевич отказался от этой мысли. Дело в том, что все годы своего изгнания опальный лейб-улан продолжал ненавидеть Александра I за перевод из гвардии на Кавказ – приказ о переводе он носил у сердца, лелея планы мести императору. Декабристы, с которыми он сошелся по возвращении в Петербург, используя подобный настрой Якубовича, поручили ему возглавить отряд, который в день восстания должен был захватить Зимний дворец и арестовать царскую семью. Если бы эта акция удалась, восставшие имели бы куда больше шансов на успех. Но в последнюю минуту Якубович отступил, хотя вовсе не страх заставил его отказаться от ответственного поручения – просто ноша оказалась не по силам ему.
Осознав, что подобная личность не годится на амплуа главного героя, Пушкин в последующих вариантах делает его все менее привлекательным и, в конце концов, превращает в злодея, который верховодит шулерами-«банкометами» и даже разбойничает на дорогах, похищая понравившуюся ему девушку. Фамилию он получает такую, что и узнать его можно, и придраться нельзя – Кубович.
Ну, а кто же, взамен его, должен был стать положительным героем? Вопрос этот до сих пор не дает покоя исследователям пушкинского творчества. Человек, в разных вариантах называемый «офицер», «любовник», «amant», «жених», получает фамилию Гранев. Это бывалый кавказец, самоотверженный и бесхитростный, искренне и беззаветно любящий героиню. Он был ранен в сражении, побывал в плену у горцев, а, стало быть, в чем-то близок к «Кавказскому пленнику». Именно такая личность, в качестве положительного героя, начинает противостоять «злодею» Кубовичу. Человека с этой фамилией в пушкинском окружении найти пока не удалось, а Пушкин, как известно, поначалу давал героям подлинные имена, и лишь потом, создав на основе прототипов художественные образы, заменял вымышленными. Так что, скорее всего, это образ собирательный, хотя не исключено, что в нем отразились какие-то черты известных нам личностей.
Главная героиня романа во всех вариантах – представительница московского семейства, приехавшего на Воды лечиться. По мере работы над романом Пушкин меняет состав родных, с которыми она приехала, а так же и ее имя и фамилию. В начале, как мы помним, она – Мария. Это обстоятельство, а так же то, что в одном из первых набросков сказано: на Воды приезжают «отец и две дочери», позволяют сделать предположение, что моделью этого семейства послужила семья генерала Раевского, приехавшего на Воды с двумя дочерьми, одну из которых звали Мария. А это, в свою очередь, подтверждает мысль о том, что на замысел романа особенно повлияла поездка на Воды летом 1820 года.
Позднее отец заменен матерью, а вместо сестры у героини появляется брат. Тем самым Пушкин отказывается от мысли описывать Раевских, заменяя их другой семьей – Римских-Корсаковых, тоже достаточно известной. Почему внимание поэта привлекло это семейство? Прежде всего, потому, что их хлебосольный, гостеприимный дом он хорошо знал, как и вся Москва. В гостях здесь часто бывали Алябьев, Мицкевич, Кюхельбекер, Денис Давыдов. Хозяева очень любили устраивать балы и праздники. Связанный с этим семейством родственными узами А. С. Грибоедов описал дом Римских-Корсаковых в своей комедии «Горе от ума», как дом Фамусова, хотя главенствовал там не хозяин, отставной камергер, а его супруга, Мария Ивановн.
У нее было трое сыновей и пятеро дочерей. Некоторые из них оставили заметный след в истории российской культуры. Софья, супруга одного из сыновей Марии Ивановны, Сергея, считается прототипом героини комедии «Горе от ума». Другой сын, Григорий, был другом Александра Алябьева, а младшая из дочерей Екатерина, много лет спустя, после ряда драматических событий, стала супругой композитора, который он посвятил ей целый цикл вокальных произведений. Другая дочь Марии Ивановны, Александра, стала впоследствии княгиней Вяземской. Вот она-то и должна интересовать нас.
Дело в том, что в мае 1827 года Мария Ивановна с тремя детьми – сыном Григорием, дочерьми Александрой и Екатериной, поехала лечиться на Кавказские Минеральные Воды и пробыла на Кавказе около года. Путешествие это любопытно во многих отношениях. Начать с того, что по Москве и Петербургу некоторое время спустя после отъезда Корсаковых, поползли слухи: при переезде с Горячих на Кислые Воды семейство подверглось нападению горцев, которые, якобы не только ограбили проезжих, но и пленили старшую дочь, Александру. Говорили и о том, что к ней посватался один из владетелей Дагестана, Шамхал Тарковский, тогда же лечившийся на Горячих Водах. Между прочим, факт его пребывания на курорте документально подтверждает главный врач Ф.П.Конради. Утверждалось, что Шамхал перед сватовством пытался умыкнуть Александру, что, видимо и породило слухи о похищении.
Пушкин одно время увлекался Александрой, и это тоже повлияло на выбор героини. Но главную роль здесь, скорее всего то, что ситуация, в которую попало, или якобы попало, семейство Римских-Корсаковых на Кавказе, гораздо более подходила ему для авантюрно-любовного сюжета будущего романа, чем спокойная, бесконфликтная поездка на Воды Раевских. Вот и появилась в набросках фамилия Корсаковых, у героини мать заменила отца, а брат – сестру. И сама она стала зваться то Алиной, а то и совсем близко – Александриной. Впоследствии брат исчез, а девушка и ее мать получили фамилию Томских, под которой они фигурируют в единственной главе, написанной Пушкиным до того, как он отказался от продолжения работы над «Романом на Кавказских Водах».
В этой главе есть портрет героини – «девушка лет 18-ти, стройная, высокая, с бледным прекрасным лицом и черными огненными глазами». Такой и была, по утверждению знавших ее, Александра Римская-Корсакова.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.