Тайбольское авиапредприятие лишилось в этом рейсе сразу нескольких специалистов, но чудо случилось, когда пилоты проспали и опоздали на свой законный рейс.
Расследование затянулось. Несколько дней всё прибывали и прибывали специалисты. Задача комиссии не руководствоваться домыслами и догадками, а изучить досконально всё до последнего винтика, документы, материалы свидетельских показаний и косвенных участников события. На это требовалось время. Через некоторое время все разъехались, но работа комиссии продолжалась.
Примерно через месяц появились первые выводы, а окончательное заключение и того позднее.
За это время работа вошла в прежнюю колею, но люди не могли стереть из памяти всё произошедшее. Рейсы самолётов выполнялись и люди летали.
А десятого января Ганову пришлось вылетать обратно на учёбу. Билет ему вручили под заинтересованные взгляды пассажиров перед самым полётом. К самолёту он шёл, насквозь просвечиваемый людским любопытством. При посадке в самолёт все пассажиры как-то суетливо, толкая друг друга, кинулись в салон. Что происходит, Ганов понял, только когда вошёл внутрь: все места от последнего до середины самолета оказались заняты. Снова все пассажиры невольно смотрели на Николая, наблюдая, где он выберет себе место. Ганов, ни секунды не теряясь, прошёл к самой кабине лётчиков и уселся в первом ряду.
Впереди у него – долгая жизнь и десятки лесных пожаров, которые предстояло затушить!
03.2018.
Рабочий день начинался не лучшим образом. Ещё по дороге на работу Иван, оглядывая хмурые осенние облака с низко висящими слоями тонких, почти прозрачных, туч, чувствовал, что никаких полётов не будет и что бесполезно он идёт на работу. Он давно получал пенсию, которую заслужил, имея высшую квалификацию инженера и, которой едва хватало на чёрный хлеб и оплату коммунальных услуг. Он продолжил работу, находясь на пенсии, в должности авиационного техника, выпуская в полёт самолёты.
В такую погоду, когда на улице всего минус один, а в воздухе держится промозглая незамёрзшая влага, самые подходящие условия для обледенения не только самолётов, но и всего, что попадётся на пути этой переохлаждённой влаги, переносимой в пространстве по воле ветра. Иван давно научился оценивать погоду не хуже синоптика и редко ошибался, оценивая высоту облачности или изменение погоды на ближайшие часы.
Вопреки его мысленным рассуждениям, самолёты из города вылетели по расписанию.
«Самоубийцы!» – подумал Иван, – «Разве после реформ совсем не осталось в авиации здравомыслящих людей?» – спросил он сам себя, поскольку рядом никого больше не было. «Нет, кое-кто остался», – мысленно ответил он опять же сам себе, – «Только правила полётов после реформ изменились, всё отдано на откуп пилоту. Он принимает решение, лететь или не лететь».
Даже школьникам известно, что самолёт АН-2 в условиях обледенения летать не должен, он не оборудован противообледенительной системой. Точнее систему он имеет и даже не одну, а целых три, но они обслуживают незначительные отдельные части самолёта, а большая часть поверхности никакой защиты не имеет.
Размышляя о ситуации, он мысленно проклинал тех, кто выпускает к нему в такую погоду самолёты. Иван заранее, с наступлением осени, предупредил своё начальство, что для удаления обледенения в аэропорту ничего нет. К зиме аэропорт готовился, но формально, только на бумаге. На самом деле из имеющегося допотопного оборудования, оставшегося с советских времён, ничего не осмотрено, не проверено и не отремонтировано, а он работает сам по себе: ни к оборудованию, ни к аэропорту никакого отношения не имеет.
Два, севших друг за другом самолёта, обледенели не очень сильно. Иван успел удалить лёд с помощью деревянной палки, постукивая аккуратно по поверхности, чтобы лёд отлетел, а поверхность плоскостей оказалась не поцарапана и не повреждена. Такой метод инструкциями не предусмотрен, но им пользуются все со времён зарождения авиации. Инструкции составляются в научно-исследовательских институтах, они очень далеки от реальности. Они, конечно же, учитывают опыт эксплуатации, но по большому счёту в крупных аэропортах, а не в таком, как этот, который за годы реформ стал площадкой с полевыми условиями труда.
Документами предусмотрено чистить поверхность воздушного судна волосяной щёткой, но разве лёд щёткой удалишь? Вот техники и колотят по самолёту, пока весь лёд не отскочит!
В аэропорту есть и подогреватель, и установка для облива противообледенительной жидкостью, но оборудование у новых хозяев после разрушительных реформ находилось в нерабочем состоянии, стояло осиротевшим.
Хотя, надо сказать, в больших аэропортах тоже в эту пору обстояло не всё гладко. Однажды, когда Иван вылетал в качестве пассажира из Внуково при сильнейшем снегопаде, сидя у окна, видел двухметровые сугробы снега на плоскостях. Ему с профессиональной точки зрения было интересно, как же будут очищать поверхность? Экипаж ходил вокруг самолёта, но ничего не происходило. Через некоторое время на плоскость, как раз напротив окна, залез техник и стал ковырять сугроб лопатой. От его усилий сугроб почти не убывал. Техник казался букашкой в этом огромном океане снега.
Затем Иван увидел, как экипаж прогнал техника с плоскости. Двери самолёта закрылись. Экипаж запустил двигатели и самолёт побежал по взлётной полосе. В процессе разбега с плоскостей стали падать огромные многотонные глыбы снега на бетон, обнажая гладкую поверхность крыла. Вот так снег и удалился! Этого ни в одной инструкции не прописано и вряд ли люди, пишущие инструкции, знают, как на самом деле происходит борьба с обледенением!
Самолёты улетели развозить по деревням пассажиров, а Иван остался их ждать, смотря удручающе на низкие тёмные плёнки облаков в той стороне, куда улетели самолёты.
Казалось, что эти цепкие чёрные покрывала протягивают свои щупальца, чтобы захватить в них самолёт и утянуть в ненасытный обволакивающий страшный желудок.
Метеослужба дала лётный прогноз, и на основании её данных выполнялись полёты.
Сомнения у метеослужбы появились, когда самолёты возвращались из деревень обратно. Аэропорт собирались временно закрыть, но из-за находящихся в воздухе самолётов этот момент откладывался и оттягивался до их посадки – это негласное правило: принять, по возможности, самолёт, находящийся в воздухе. Один лайнер совершил плановую посадку в очередную деревню, а второй был на подлёте, оставалось десять минут до его прибытия.
Минуты шли, а самолёт не показывался. Иван глядел в ту сторону, откуда он должен был появиться, но ничего не происходило. Отсутствовал даже его гул, который иногда появляется раньше самолёта.
Ан-2 внезапно вынырнул из нависшей тёмной плёнки. Он как-то неуклюже и, не спеша, приближался к торцу полосы. Экипаж убрал газ двигателю, когда самолёт поравнялся с торцом полосы, хотя обычно эта процедура выполняется несколько ранее. Лайнер как будто споткнулся о какое-то невидимое препятствие и неуклюже рухнул вниз в самый торец бетонки, приземлившись почему-то на одно колесо.
«Наверно командир доверил посадку самолёта второму пилоту», – подумал Иван, – «Давно я таких посадок не видел!» Он наблюдал, как самолёт рулит к нему на стоянку. «Должен появиться и второй лайнер», – снова подумал Иван, – «Тут лёту от деревни всего двадцать минут!»
Увидев приземлившийся самолёт, он понял, что его непрофессиональный прогноз сбылся – это был не самолёт, а обледенелый бесформенный лайнер из «мультяшки», со свисающими сосульками.
«Вот почему он так сел! По этой же причине он и запоздал на несколько минут», – вспомнил посадку Иван.
Вышедший командир самолёта это подтвердил:
– Руля не хватило! – сказал Виктор Владимирович.
– Буду лёд удалять, – сказал Иван, – Выпущу только тогда, когда всё удалю.
– Я тебя понял. Пойду проанализирую прогноз в город, а когда приду, будем со вторым пилотом помогать. У нас мало светлого времени, надо торопиться.
– Где второй самолёт? – успел спросить Иван.
– Он взлетел, но сел обратно в деревню, его пока не жди.
Командир самолёта имел солидный возраст, который позволял спокойно уйти на пенсию, но он летал, как это делали и другие пилоты, имеющие солидный возраст и стаж. Пока позволяло здоровье не хотелось уходить из профессии. Со вторым самолётом он связывался и знал, что тот после взлёта сильно обледенел, поэтому сразу и вернулся на площадку вылета. У него коллега тоже интересовался условиями, но в эфир всего не скажешь, поэтому он сообщил только то, что и диспетчеру, что садится в пункте назначения.
Иван старался изо всех сил и возможностей, но дело продвигалось очень медленно. Лёд кусками падал на бетон. На бетоне его становилось всё больше, а на самолёте он убывал слабо. Ему стал помогать коллега, бывший техник. Закончив дела, присоединился к этой работе второй пилот, а затем и подошедший командир экипажа.
Вчетвером дело пошло намного быстрее.
– Мне дали лётный прогноз до города, – сказал Виктор Владимирович.
– Куда же ты полетишь? – спросил Иван, показав на тёмную плёнку в той стороне, куда надо было лететь.
– Ничего, улетим. Загрузили почту, а пассажир всего один. Самолёт пустой, улетим, – заверил он, смотря в ту же сторону, что и Иван.
Больше Иван ничего не сказал, уверенный в душе, что лететь нельзя. Он знал из практики, что экипажи, если есть возможность, стремятся улететь домой, выискивая для этой цели любые оправдания.
Минут через сорок самолёт обрёл привычные формы, оставив груды льда на перроне. На поверхности льда почти совсем не осталось. На пустой самолёт отдельные, имевшиеся на поверхности перкали пятнышки, существенного влияния не оказывали.
Иван знал, что до первой посадки в деревне, по пути в город, лететь всего двадцать минут и понимал, что до деревни он прекрасно долетит. «В крайнем случае вернётся ко мне», – подумал Иван, – «Там принимать решение будет экипаж, поскольку технического обслуживания на той площадке нет».
– Готовьтесь, – сказал Иван, – А я пойду подписывать документы. Теперь препятствий задерживать самолёт я не вижу.
Самолёт взлетел и, взяв нужный курс, стал удаляться.
– Вы что, решили лететь? – спросил по радио коллега, сидевший на площадке и услышавший переговоры диспетчера с летевшим экипажем.
– Мы обколотились, – ответил ему Виктор Владимирович, хотя эти переговоры сейчас являлись посторонними, велись в нарушение действующих инструкций.
Он сказал только одну фразу, боясь засорять эфир ненужной информацией, затем глянул на Александра, второго пилота, и по внутренней связи попросил внимательно следить за приборами, особенно за двигателем, который мог при такой погоде тоже заледенеть. Такое бывает, если не соблюдать рекомендуемые параметры его работы.
Он периодически поглядывал в боковое окно и видел, как стремительно нарастал лёд на лентах-расчалках и плоскостях, хотя летели они предельно низко и плёнку облаков не затрагивали, где обледенение было бы намного интенсивнее.
– Готовься опять работать, – сказал он Александру по внутренней связи, – Время поджимает, надо всё делать быстро.
– Я вижу, – ответил Александр, – Хорошо, что самолёт пустой, а наш пассажир этого не видит, ему сейчас лишь бы попасть домой.
– Не расслабляйся, скоро будем снижаться, хотя мы и так летим над верхушками ёлок.
На площадку они сели нормально. Сдав почту, привлекли начальника площадки для отбивания налипшего льда.
Втроём опять проделывали ту же самую работу, что и на предыдущей площадке. Здесь никто не контролировал. Через некоторое время Владимир Викторович сказал:
– Хватит! Нас поджимает время. Самолёт пустой, улетим: пассажир вышел, почту сняли, а отсюда ничего нет.
Лайнер, огласив округу взлётным режимом двигателя, устремился с площадки в город, домой.
Ничего не изменилось. Как только взлетели, на всех передних кромках стал нарастать предательский тонкий ледок. А там, где лёд оставался перед взлётом, он стал увеличиваться в размерах.
– Ничего, – сказал Виктор Владимирович второму пилоту, – Как-нибудь доберёмся. Прогноз я изучил. Он по всей трассе относительно хороший.
– Своим глазам я доверяю больше, – ответил Александр.
Александр был ещё совсем молод. Опыт полётов имелся, но совсем незначительный. Вторые пилоты чаще доверялись командиру, хотя в составе экипажа они имели право своего голоса. Этим, как правило, никто не пользовался: есть командир воздушного судна – пусть он и думает, как поступать и что делать.
– Лететь-то нам остался только один час, – сказал по внутренней связи командир, успокаивая то ли самого себя, то ли второго пилота, – Мы можем нацеплять льда целую тонну и полетим тогда с полной нагрузкой, только и всего. Разве с полной нагрузкой мы не летаем? Да летаем каждый день!
– Верно, но с сосульками мы летаем не часто, – промолвил второй пилот.
– Сосульки будем считать бесплатными пассажирами.
– У нас топлива едва хватает. Его расход увеличился, по расчёту нам точно не хватит. Придётся расходовать запас, предназначенный для ухода на запасной аэродром.
– Ты расход контролируй, а на запасной мы вряд ли полетим. Сейчас везде такая «бяка». Погода, вроде, есть, а сплошной сумрак и нет видимости. Полетим к себе, нас ждут, всё согласовано. Дома ночевать лучше, чем в какой-нибудь «тьме-таракани».
– Дома, конечно, лучше, – согласился Александр.
Пилоты замолчали, думая каждый свою думу. На этом самолёте переговоры экипажа не записывались. Говорить можно сколько угодно, но как-то так получалось, что пилоты в полёте переговаривались редко. Один член экипажа обычно управлял самолётом, а второй заполнял бумаги, которых копилось несметное количество: бортовой журнал, загрузочные ведомости, почтовые накладные, сводки погоды, штурманские расчёты, какие-то записки и поручения.
На каждой площадке находились знакомые коллеги, которые запросто могли передать пустое ведро, пакет, служебное письмо и многое другое, причём были передачи и на словах. Все это надо запомнить, «переварить», рассортировать в голове, чтобы ничего не забыть и не упустить из виду, иначе забытый пакет может летать не один день, пока не прилетит к адресату. Такое случалось: экипаж улетал совсем в другую сторону и потом звонил, чтобы коллеги доставили «потеряшку» туда, куда необходимо.
– Бензин точно улетучивается куда-то не туда, да и по времени мы уже не успеваем долететь точно по расчёту, летим слишком медленно, – опять заговорил второй пилот.
– Я это заметил, – сказал Виктор Владимирович, – Самолёт держит скорость, чтобы висеть в воздухе и не упасть. Режим двигателя повышенный, а скорости нет, поэтому и расход топлива большой. Я что сделаю, если он не летит! – воскликнул он и поправился:
– Точнее летит, но слишком тихо.
– У нас лёд висит коростами, сопротивление слишком большое. Я сколько гляжу, он всё нарастает! – сказал Александр, – А ещё нарастают сосульки, как весной на крышах.
– Нарастает, – подтвердил Виктор Владимирович, – Терпи, город уже на горизонте, только его из-за дымки не видно.
– Мигают лампочки критического остатка топлива.
– Нам должно хватить. А на «лампочках» летать приходится часто, всего и на все случаи жизни не предусмотришь! На всякий случай, присматривай по пути подходящие площадки для посадки. Хотя сесть тут совершенно некуда, сильно пересечённая местность, река во льду, электролинии и болота. Лёд на реке в заливах замёрз, но он совсем тонкий, а на середине фарватер, где «дорогу» пробивают пароходы, он не замерзает всю зиму.
Двигатель неожиданно «чихнул». Пилоты непроизвольно на него посмотрели, но он, как ни в чём небывало, опять работал ровно и устойчиво, тянул вперёд груду обледенелого матерчатого металла, который самолётом сейчас назвать трудно.
– Такое впечатление, что мы не летим, а стоим на месте, – сказал Александр.
– Немного двигаемся, но очень тихо, – ответил Виктор Владимирович, – Так самолёт у меня ещё не летал. Двойную норму горючки израсходовали.
Сквозь серую мглу стали видны очертания городских высотных зданий и электрическое освещение, сливающееся в жёлтое зарево. Осталось лететь каких-то шестьдесят-семьдесят километров, а, может, и того меньше.
Виктор Владимирович направил самолёт наискосок через реку, туда, где был родной аэродром. Подсознательно он понимал, что там есть прямое шоссе и луга, пригодные для посадки, пусть не идеальные, но они лучше, чем овражистая местность с бесконечными домиками, которая находилась под ними.
Внезапно звук двигателя пропал. Самолёт по инерции ещё двигался, но сразу клюнул носом и устремился вниз.
Время для раздумья не имелось ни секунды. Внизу простиралась замёрзшая река с пробитым фарватером. Перёд самолёта смотрел прямо в фарватер, что означало неминуемую гибель.
«Ладно», – подумал командир, – «Перед самым касанием попробую его перетянуть через фарватер, хотя сознанием понимаю, что он сейчас без двигателя почти неуправляем».
Эта мысль пролетела в доли секунды, что имелись в его распоряжении. В следующее мгновение он уже выравнивал самолёт и ещё через мгновение шасси стукнулись о бруствер льда на противоположном краю фарватера. Шасси отлетели, как будто их и не было, а самолёт стал чертить брюхом и лопастями винта по льду. Очень повезло, что осенний лёд выдержал и не проломился. Пробежав некоторое расстояние на брюхе, лайнер остановился.
Александр и Виктор Владимирович посмотрели друг на друга. Первым пришёл в себя командир:
– Надо, однако, выбираться, пока самолёт не ушёл под воду.
Они вышли на лёд. Картина рисовалась удручающая: то, что осталось от самолёта лежало плашмя на льду, обросшее таким же прозрачным льдом со свисающими сосульками. Двигатель своей тяжестью давил на поверхность льда, поэтому она медленно оседала, образуя под двигателем лужу выступающей воды.
– Нам, наверно, уходить никуда не надо, – сказал Виктор Владимирович, – Город рядом, нас быстро найдут. А вообще мы сегодня заново родились. Могли оказаться подо льдом и рассматривать рыб.
– Я не думал, что всё так закончится, – сказал Александр.
– На сегодня всё закончилось, дальше готовься к разборкам и написанию объяснительных. Самолёт сломан, рейс не завершён, сами чудом остались живы, – он повторился:
– Запомни дату дня своего второго рождения. Мы должны были быть там, – он показал рукой на пробитый судами фарватер.
Вечерело. Промозглая осень напоминала о себе сумерками, холодом и чем-то таким, от чего становилось неуютно, зябко и тревожно. Самолёт темнел своей искорёженной грудой. Два человека ходили по льду, затерявшись на просторах огромной реки вблизи такого же огромного города, но чувствовали себя совсем одинокими.
11. 2017.
Похмельное утро заявило о себе очнувшейся ото сна больной головой. Глаза ещё не открылись, а сознание мучительно настраивало организм к наступлению нового дня.
«Как хорошо, что не надо идти на работу!» – мысленно воскликнула просыпающаяся душа Василия Григорьевича, – «Всё-таки положительный момент от прошедших реформ есть! Освободили работу от нас грешных. Реформы уничтожили предприятие, а работникам предоставили полную свободу действий, значит, отдыхать можно столько, сколько пожелает душа!»
А ещё Василий Григорьевич, опустившись к делам земным и обыденным, подумал:
«Надо бы как-то поправить голову, что-то она совсем расхворалась!»
Он приоткрыл один глаз, чтобы обозреть окрестности и провести рекогносцировку прилегающей местности. Перед взором почему-то возник материализовавшийся образ проживающей с ним в одной квартире женщины, расхаживающей в прозрачной ночной рубашке.
«Что-то душа у меня сегодня не очень настроена видеть „чудное мгновенье“. Не уехать ли мне сегодня на рыбалку, чтобы отдохнуть и немного прийти в себя?»
Внезапно Василий Григорьевич вспомнил, что наступил с утра праздник: День России.
«Не зря я подумал про рыбалку! Вполне официально могу в праздничный день поправить свою голову. Это раньше в праздник люди ходили с флагами, с портретами, лозунгами, а теперь никому ни до кого нет дела, полная свобода! Хочешь, можешь поехать на рыбалку, а хочешь, празднуй дома в постели! Кто мне запретит праздновать? Никто – демократия!» – сам себе ответил Василий Григорьевич, – «Веду я себя культурно, с моста не падаю, как некоторые выпивохи, ни к кому не пристаю».
Утвердившись в своих мыслях, он полностью открыл опухшие ото сна глаза. «Чудное мгновенье» успело облачиться в домашний потёртый халат с огромными китайскими аляповатыми цветами по всей площади мощной фигуры.
«Такие цветы бывают только в сказках», – пришла нелепая мысль в голову Василия Григорьевича.
– Вера, а ты знаешь, что сегодня у нас праздник? – спросил жену Василий.
– А вчера разве у тебя был не праздник? Ты уже сам не замечаешь, что праздники теперь у нас стали появляться каждый день!
– А так оно и есть! Вчера был День Любителей Пива, позавчера День Бывших Совхозов, а ещё раньше День Ямочного Ремонта Дорог. Как же не отмечать праздники? Никто не поймёт. На Руси славяне праздники отмечают со времён её сотворения, а сегодня-то вообще великий праздник: День России! Разве мы не в России живём? В России, значит, мы со всем народом должны праздновать этот день!
– Я с утра у плиты праздную и тебе советую заняться каким-либо делом.
– Работать в праздник не разрешает наша религия!
– С каких это пор ты стал верующим?
– Я русские традиции соблюдаю, независимо от веры, принадлежности и семейного положения. Я даже партийные праздники соблюдаю. Партий ныне много, значит, и праздников много!
– Садись за стол, пей чай. Я уже попила. Самовар горячий, в нём ещё угли не остыли.
– Не за стол, а за «тэйбл» – ныне без знаний английского языка никуда, – Но «тэйбл» не накрыт по-праздничному. Не буду же я говорить «ай лав ю», если у меня с утра нет здоровья!
– Обойдёшься!
В дверь постучали. Просунувшаяся в приоткрытую дверь непричёсанная голова спросила:
– Василий, не желаешь ли ты сходить на рыбалку?
– Чего это ты, Федя, говоришь из дверей, не поздоровавшись и не поздравив нас с праздником? – спросила Вера.
– Я знаю, Вера, как ты прекрасна в гневе! Здравствуй! Я не застрахован от летающих сковородок! Да, и с праздником! А разве сегодня есть праздник?
– Сегодня День России!
– О, тогда я вхожу! В праздник сковородки и прочие неопознанные объекты не летают, – Фёдор смело перешагнул порог, – Ты, Вера, сегодня прекрасно выглядишь! Жаль, что одета в халат и встречаешь не как в прошлый раз: в ночной рубашке. В прошлый раз ты была так прекрасна в своём гневе, что я даже не почувствовал боли от прилетевшей сковородки!
– Садись к столу, – пригласила Вера, скрывая улыбку и клюнув на льстивый заезженный комплимент, – У нас на столе праздничный чай. Ты как раз поспел к чаю.
Фёдор, облачённый в повседневную невзрачную одежду, то ли рыбацкую, то ли рабочую, в фетровой шляпе на голове, присел с краю стола. Глаза его хотели что-то сказать. Они выразительно глядели на Василия, перескакивали на Веру, потом снова на Василия, но слова почему-то где-то, в самом нутре души, застряли, не решаясь вырваться наружу.
– Хорошая сегодня погода! – наконец проговорил Фёдор и, увидев, что Вера отвернулась, показал Василию из-под своей расстёгнутой куртки горлышко бутылки.
– Да, у меня от этой радостной вести, что погода хорошая, сразу поднялось настроение, – радостно воскликнул Василий, – Ты бы снял куртку. И в самом деле, попьём ради праздника чаю. Вера уже попила, а мы с тобой попьём сейчас!
– Пойду, немного приоденусь, – сказала Вера и вышла из кухни.
Василий мгновенно забрал у Фёдора бутылку.
– Иди к вешалке, сними куртку, – сказал он.
Затем Василий открыл крышку самовара и вылил содержимое бутылки внутрь, не забыв спрятать пустую бутылку за холодильник.
– Фёдор, я наливаю, мой руки и к столу. Я достану чего-нибудь закусить, неприлично гостя угощать одним чаем! – громко сказал Василий и налил чаю в бокалы, поставив их на стол, а затем ломтиками нарезал в тарелку «Докторскую» колбасу и сыр.
Присоединившись в компанию за стол, Фёдор сказал:
– Отпиваю этот отменный чай за День России, – он вынужден был пить маленькими глотками, поскольку вошла Вера в джинсах и красивой кофте, начав хлопотать на кухне по хозяйству.
Василий демонстрировал жене то же самое, что и Фёдор, отпивая из кружки мелкими глотками. Выпив по кружке, мужчины тут же налили из краника по второй, не забыв кружками чокнуться.
– А ведь права жена, – сказал Василий, – Можно праздновать и так, за кружкой чая. Как ни крути, а она у меня всегда права! Не хватало ещё, чтобы в День России мы напились и ходили по деревне пьяными.
Мужчины опустошили очередные налитые кружки, тут же наполнив их из краника самовара снова.
– Вас и в самом деле потянуло на чай, – заметив их усердие, сказала Вера, – Я ведь могу и в магазин сходить, если вас так сильно мучает жажда.
– Нет, – сказал Василий, – С утра мы будем трезвыми, а вот на рыбалку нам с собой можешь чего-нибудь выделить. Рыбалка – дело серьёзное, надо соблюсти весь ритуал, иначе никакой рыбы не будет!
– Когда это ты приносил рыбу? – спросила подозрительно Вера.
– А разве не я принёс в прошлый раз дичь?
– Это рябчика-то что ли? Я, когда его ощипала, осталось нечто, похожее на мышь.
– Нельзя так говорить про охотничьи трофеи – это был не какой-то там американский окорочок, а самая настоящая дичь! А её размер для охотника не так и важен. Так и рыба: её то нет, а в другой раз сразу озолотит!
– Не знаю, как Фёдора, а тебя ещё ни разу не озолотило!
– Слушай, – сказал не вступавший в диалог и молчавший Фёдор, – Что-то у нас из краника самовара плохо льётся, наверно, всё кончилось. Ну, так я пойду собираться? – спросил он и добавил, – Спасибо за чай!
– Собирайся, я сейчас приду, – ответил Василий, – Поедем на лодке в избу, там, у избы, мы и будем ловить, – и он обратился к жене:
– Вера, ты нам обещала к празднику главную рыбацкую снасть. Так как? Нам ждать или идти?
– Куда от вас деться? У меня дома есть, припасено на всякий случай. Тебе бы я не дала, а Фёдора угощу. Человек пришёл в гости, а мы угощали его остывшим чаем! Нехорошо.
– Мы возьмём это с собой. Нам ещё ехать, будем за рулём, – сказал Василий.
– Не вместе же вы будете за рулём? Что-то ты сегодня выглядишь не с похмелья, а, как пьяный. Неужели вчера так перебрал?
– Это со вчерашнего, а у тебя никакой ко мне жалости. Рулим мы по очереди. А Фёдору жидкость сейчас даже вредна, он перепил чаю.
– Мне-то что, берите с собой. Всё равно рыбы от вас не дождаться!
На этом сборы оказались закончены.
А на следующее утро вся деревня обсуждала, как прошлым вечером в праздничный день Фёдор Рыбаков мирно спал посреди дороги в колее, наезженной машинами. Из одежды на нём почему-то были только одни трусы.
– Где рыба? – тем же утром спросила мужа Вера, – Вчера ты явился домой никакой!
Василию не хотелось отвечать. Он только хотел, чтобы его оставили в покое. Но голос жены, как молотом по наковальне в кузнице, долбил по разрозненным остаткам мозгов ритмично и, не переставая.
– Не клевало, – нехотя ответил Василий, – Оказывается, в праздники рыба не клюёт.
– Вы хоть от дома-то отъезжали?
– А как же? – сделал обиженный вид Василий, – Я всё снял на фотоаппарат. Возьми и посмотри. На снимках мы с Фёдором пьём чай в избе.
Жена недоверчиво стала разглядывать фотографии.
– Ваша изба выглядит, как хорошая квартира!
– Так и есть. Что мы, не люди что ли? – обиделся Василий.
– Теперь я понимаю, почему у вас не клевало?
– Почему?
– Вы забыли убрать со стенки домашний женский халат, который висит на гвозде за вашими спинами.
Василий недоверчиво глянул на снимок. «Вот это прокол!» – подумал он и сказал:
– Он там висит всегда – это не халат, а маскхалат.
– Вы что, от рыбы маскируетесь?
– Нет, только когда охотимся. Дичь домашней одежды не боится.
– Вы сидите вдвоём, а кто же тогда вас фотографировал? Не владелица ли халата, забывшая его одеть?
– Ну, ты, мать, даёшь! Разве женщины бывают так далеко от дома? Там были другие рыбаки. И хватит меня допрашивать! Что я, алкоголик какой, что ли? Всегда ты весь праздник испортишь! Как-никак был День России! А мы, как истинные патриоты, чтим русские традиции! Фотографировал нас, могу сказать, Филька Семушин.
– Это не тот, который утонул?
– Он самый.
С Филиппом приключилась в своё время целая история. Однажды пошёл он от избы к речке зачерпнуть воды в чайник, а его драгоценная соломенная шляпа, которой он очень гордился и с ней не расставался, взяла и свалилась с головы в воду. В речке у самого берега глубина больше метра. Филька не рискнул прыгнуть в воду. «Ладно», – подумал он, – «Её всё равно прибьёт к кустам, попью чаю, схожу за лодкой и её выловлю». А шляпа, как он её потом не искал, исчезла бесследно, ни у ближайших кустов, ни ниже по течению её не было.
Через некоторое время шляпу нашли рыбаки. Тогда люди все и подумали, что Филька утонул. Без этой шляпы на голове его никто представить не мог. А поскольку Филипп пропадал на заимке неделями, его естественно никто и не видел. Объявился он без шляпы, когда его уже и искать в воде перестали. С тех пор он и стал утопленником.
– Лучше бы ты работал! – сказала Вера и отошла от мужа.
Больше Василия Григорьевича никто не допрашивал. Он лежал и мучительно вспоминал, какой сегодня день и, какой праздник может быть именно в этот день.
«Скорее бы, что ли, отменили реформы и с утра ходить, как раньше, на работу. Тяжело без работы, никакого здоровья не хватит!», – а ещё он подумал, что не будет больше на рыбалке фотографироваться…
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.