С 20-х годов XVIII века, после Каспийского похода Петра I в 1722 г., начинается интеграция Северного Кавказа в состав Российской империи, особенно активно развивавшаяся со второй половины XVIII века. Российская империя, столкнувшись с уникальной этнической пестротой Северного Кавказа20, переходит от политики углубления союзно-культурных отношений к политике более интенсивной интеграции Кавказа в Российское государство. В частности, к повсеместному установлению здесь российской администрации, а также к поддержке переселения на Северный Кавказ христианских народов – русских, включая малороссов, грузин и армян, но также и не христианских – ногайцев, калмыков, туркмен и других. В результате столь активных миграционных процессов в какой-то момент на Кавказе сложилось чересполосное проживание народов, а также некоторое количество смешанных поселений на территории нынешних Чечни и Дагестана. На южные склоны Кавказа продолжили переселяться северокавказские народы, преимущественно осетины, адыги, карачаевцы и чеченцы. Происходят изменения в положении казачества. Донское и терско-гребенское казачество теряет свой «вольный статус» и указами Петра I полностью превращается в теперь уже государственное военно-служилое сословие. Одновременно с этим на Северный Кавказ переселяют казаков с Дона и Волги и проводят ряд административных преобразований. В итоге в 30-е годы на Северном Кавказе создаётся новая казачья структура – Терское Кизлярское войско, в среде которого было значительное количество представителей, в том числе и северокавказских этносов.
Во второй половине XVIII века Россия пытается форсировать присоединение Северного Кавказа, активно используя при этом именно казачество. Начинается создание кавказских линий, которые заселяются терско-гребенскими казаками, а также переселенцами с Дона, Волги, Днепра. В 1787 г. из переселённых запорожцев было создано Черноморское казачье войско, которое вместе с казаками правой части Кавказской линии составили кубанское казачество. Столь активные действия по принудительной интеграции Северного Кавказа в общую, преимущественно русскую, культурную среду Российской Империи постепенно спровоцировали переход к, в значительной степени, военным методам присоединения Северного Кавказа, что обострило отношения местных народов с казаками. А это, в свою очередь, вылилось в обоюдные набеги и нападения.
Спровоцированное в итоге такими резкими и неаккуратными действиями обострение отношений Российской Империи с большей частью народов Северного Кавказа в конце XVIII – первой половине XIX века и вылилось в Кавказскую войну, длившуюся с 1817 по 1864 годы. Военные действия стимулировали этническую мобилизацию на Северном Кавказе, идеологическую оболочку которой составил суфизм – мистико-аскетическое течение в исламе, призванное консолидировать народы Северного Кавказа на новой духовно-идеологической основе21.
В первой половине XIX века, в самый разгар Кавказской войны ускорилось заселение степного Предкавказья русскими, в том числе малоросскими переселенцами, включая казачество. Несмотря на непривычный климат, моровые болезни, военные действия и трудности перемещения большого количества людей на столь значительные расстояния, численность переселенцев в этот период стабильно росла. Из Предкавказья новые жители продвигались вглубь Кавказа вслед за перемещением в ходе военных действий кавказских укреплённых линий. Эти линии в основном состояли из полиэтничных, основанных российскими властями укреплений и крепостей, среди которых особо выделялись: Баталпашинское укрепление – нынешний Черкесск, крепость Грозная, укреплённые населённые пункты Нальчик, Петровское – ныне Махачкала, Майкоп, Новороссийск, Ейск и другие. После окончания Кавказской войны в 1864 году власти предложили черкесам Причерноморья принять российское подданство. Тем, кто отказался, была предложена альтернатива – переселиться в Османскую империю, куда уехало, по разным оценкам, до 200 тыс. черкесов и порядка 100 тыс. чеченцев, в основном те, кто не готов был к примирению. Остальные приняли подданство Российской империи. Эти меры значительно стабилизировали ситуацию, сгладив последствия войны. К слову, многие из уехавших, позже узнав о произошедших изменениях, просили принять их обратно, на что получили отказ.
В конечном итоге формировавшаяся на Северном Кавказе государственная взаимосвязанность русского и коренного начал способствовала установлению геополитического и цивилизационного равновесия. Присутствие в регионе русского государства со всеми его атрибутами, а также наличие воинского сословия по границам региона в виде казачества сделало Северный Кавказ непривлекательным для внешних завоевателей. Присутствие русских стабилизировало регион, уравновесив большое количество мелких внутренних противоречий, хотя и достигалось это, учитывая особенности того периода, не всегда мирными средствами. И всё же общая линия солидаризации как традиционных народов и этносов, так и укоренившихся здесь казаков с Российским государством при всех обстоятельствах оставалась неизменной. Укрепление на Северном Кавказе русского присутствия способствовало, таким образом, преодолению разобщения и многовековой вражды этнических сообществ, их консолидации и объединению в пределах единого государства22.
При всей болезненности Кавказской войны и её негативных последствий, среди которых огромные потери с обеих сторон, присоединение Северного Кавказа к России имело непреходящее историческое значение. Освобождение рабов, крепостных крестьян, учёт в юридической практике российской администрации жизненно важных для народов Кавказа норм права при всех противоречиях, издержках и злоупотреблениях, в целом способствовали сохранению и воспроизводству традиционных этносов Северного Кавказа, вошедших в состав Российской Империи. С другой стороны, в регионе создавались механизмы как для их надэтнической консолидации, так и для интеграции отдельных представителей традиционных народов, в случае их желания, в экономическую и социокультурную систему России23. Теперь у каждого местного жителя, имеющего соответствующие устремления, появлялась возможность интегрироваться в научную, культурную или политическую элиту Империи. Власти Российской Империи нейтрально относились к этничности подданных, которые стремились стать частью высшей прослойки российского общества. При этом довольно тщательно регулировали религиозные отношения, так как они всегда были, в случае отклонения от традиционных норм и устоев, катализатором конфликтов и усобиц, если речь шла о больших пространствах, заселённых различными народами и этносами, коим и являлся Северный Кавказ.
Во второй половине XIX – начале XX веков происходит активное встраивание в северокавказскую культуру российского просвещения и русской культуры, затронувшей в предыдущий период лишь часть горской элиты, принявшей прорусскую ориентацию. Структура горской культуры усложняется: наряду с традиционалистским ядром развиваются образование, наука, литература, искусство и другие области культуры, пришедшие из России24 и ограничившие восточное культурное влияние на Северный Кавказ. В это же время развиваются и встречные процессы. Элементы северокавказской традиционной культуры достаточно быстро включаются в универсальную систему российской культуры и гармонично адаптируются к ней. При поддержке государства и российской общественности происходит становление этнической горской интеллигенции. В социокультурную систему интегрируется также «российский ислам»25. Начинается процесс становления нового пласта русско-кавказской культуры, охватившей как элитные и часть средних слоев горского общества, так и широкие слои русского населения Северо-Кавказского края. При этом основная масса горцев, сохранявших свою изначальную этническую культуру, религиозные обычаи и сложившиеся веками традиции, оставалась вне воздействия золотого века русской культуры, и это было их осознанным выбором. Хотя тенденция достаточно органичного сближения в среде элит и интеллигенции, как культурной, так и научной, была неоспоримой.
Вместе с развитием культурного взаимодействия начинает складываться модель исторического партнёрства народов в составе России. Это особенно важно для общей интеграции региона в социокультурной, политической и иных областях, находящих отклик внутри кавказской этносферы. Кавказоведение становится одним из наиболее интенсивных направлений развития российской науки26. Как, впрочем, наблюдается и обратный процесс: интерес русского научного сообщества к истории, культуре и традиции северокавказских этносов, реализующийся в виде активного изучения и развития научной мысли в этом направлении.
Обе революции – февраля и октября 1917 года и гражданская война едва не привели к гибели российской государственности и потере Кавказа. Были утрачены многие социокультурные достижения прошлых десятилетий. В рамках советской государственности начался грандиозный социальный эксперимент, который на Северном Кавказе, как и по всей стране, обернулся и величайшими достижениями, и грандиозными трагедиями: разгромом традиционных конфессий, расказачиванием, разрушением структуры этнического социального устройства – этноцентрума, если характеризовать его в терминах этносоциологии.
В то же время была модернизирована экономика, проводилась целенаправленная работа по ликвидации неграмотности, что сопровождалось идеологизированной модернизацией культуры этносов Северного Кавказа, а по сути их культурным размыванием. Велась работа по формированию этнических кадров теперь уже советской интеллигенции. Основная роль в этом процессе принадлежала русским специалистам. Создаются краеведческие общества, НИИ, библиотеки, музеи, которые с началом сталинской эпохи в истории СССР проводили активное изучение своих областей и народов, чего не было предусмотрено жёсткой ортодоксией ленинского периода, принудительно перемалывавшего традиционные этносы и народы в политические нации, прогоняя их через чистилище так называемой «национальности».
В годы Великой Отечественной войны серьёзный ущерб был нанесён социокультурному потенциалу всех республик Северного Кавказа. Тяжелейшие последствия для развития культуры народов Северного Кавказа имели репрессии отдельных кадров и депортация некоторых народов и этносов, среди которых оказались греки, немцы, чеченцы, ингуши, карачаевцы и балкарцы. Впрочем, через Великую Отечественную войну ни один народ СССР не прошёл без потерь, и в первую очередь русский народ, возложивший на себя основную тяжесть как ведения войны, так и тылового обеспечения фронта. Жертвы, понесённые русскими, не сопоставимы ни с какими другими народами ни в абсолютных, ни в относительных величинах.
Тем не менее историческая память некоторых северокавказских этносов о репрессиях, накладываясь на постоянно раздуваемые воспоминания о Кавказской войне и её последствиях, дали кумулятивный эффект в этническом самосознании и стали в какой-то момент идеологическим механизмом не только этнокультурной, но и этнополитической мобилизации, подаваемой как необходимое условие выживания этносоциумов. По сей день радикальные этнонационалисты Северного Кавказа возлагают ответственность за эти трагедии на русских, хотя именно русские в численном отношении стали также и главной жертвой репрессий.
В послевоенные годы так называемая национально-культурная политика в СССР была направлена на формирование метанациональной общности – новой исторической формации – советского народа. Государственная политика по отношению к народам, особенно в послесталинский период, строилась на единой идеологии, на доминировании подходов по унификации социально-политического многообразия этносов, хотя по остаточному от сталинской эпохи принципу этносы, умышленно неверно определяемые понятием «национальность», всё же признавались субъектами культуры.
К 1980-м годам Юг России превратился в высокоразвитый социокультурный регион. В каждой республике, крае и области действовали университеты, а всего в регионе насчитывалось около пятидесяти вузов. Научный потенциал был представлен 8 научными учреждениями АН СССР, более чем 70 научно-исследовательскими институтами, где было занято порядка 40 тысяч научно-педагогических работников, среди которых было 1200 докторов и около 15 тысяч кандидатов наук. В регионе работало 10 членов АН СССР. Высокого уровня и всеобщего признания достигла художественная культура Северного Кавказа как органичная часть советской культуры. При этом жёстко регулируемый идеологизированный процесс развития советской унифицированной по отношению к традиционным этносам культуры оказывал нивелирующее влияние на традиционную культуру. У русского же населения русская и советская культура стали почти синонимами.
В конце 1980-х – начале 1990-х годов общий кризис социалистической идеологии, составлявшей мировоззренческую основу системной целостности метанациональной общности советского народа и его культуры, привёл к сегментации постсоветского культурного пространства, которое становится мозаичным, многосоставным, состоящим из типологически различных культурных систем, наложенных при этом на искусственно отстроенные политические формы так называемых «национальных республик».
Некогда единое культурное пространство региона сегментируется на: традиционного типа северокавказскую культуру, состоящую из многочисленных этнотрадиционных культур; близкую к ней по ценностной системе исламскую культуру; русскую, включая казачью, традиционную культуру; остаточную «советскую» культуру и постсоветскую «массовую» озападненую культуру. Все они находятся в состоянии латентной и открытой конфликтности27.
Системный баланс культур, сложившийся на Северном Кавказе за романовский, а потом и советский периоды, оказался разрушен, что привело к всеобщему кризису не только советской идентичности, но и русской. Стремясь подтолкнуть Россию к модернизации на основе американизации или европеизации, к новой принудительной смене социокультурного кода, культурная политика федеральных властей, а также деятельность либеральных СМИ были направлены на дискредитацию всего, что было связано с Российской империей и СССР. Такая политика лишь углубляла кризис русского самосознания, создавала образ русской культуры как вторичной, якобы ретранслирующей европейские культурные модели, что в полиэтничном государстве не могло не иметь негативных последствий.
Процессы глобализации, а также кризис русской идентичности привели к возобновлению многоканальности воздействия на регион. Прежде всего воздействия восточного, в первую очередь арабского, культурного влияния. На этой основе была актуализирована этническая, религиозная и, что стало наиболее разрушительным, политическая накачка северокавказской самоидентификации горских народов в формате культурно-цивилизационной оппозиции России.
В какой-то момент стала очевидна тенденция к ослаблению доминантной роли русской культуры на Северном Кавказе и нарастанию борьбы за замещение её западной массовой культурой, а также различными исламистскими суррогатами. Северный Кавказ, особенно Дагестан, Чечня, Ингушетия, постепенно начал приобретать в цивилизационно-культурном отношении всё более сущностные восточные черты, замещая архаичную, традиционную ментальность, которая и так была ослаблена за советский период привнесёнными извне исламизированными культурными кодами арабской цивилизации. Тем не менее отношения между двумя ведущими конфессиями – Православием и традиционным Исламом – даже в самые сложные периоды продолжали сохранять миролюбивый характер28, основанный на отказе от политики взаимного прозелитизма. Чего не скажешь о том же арабском мире, где исламисты не только жёстко насаждают свою веру, но и, зачастую, уничтожают христиан, стирая с лица земли их святыни. В итоге с ослаблением как советского, так и русского культурного влияния, в условиях глубокого системного кризиса на Северном Кавказе, получили распространение нетрадиционные, политизированные течения ислама, такие как ваххабизм или салафизм29.
Нынешние этнокультурные процессы на Северном Кавказе характеризуются неустойчивостью, противоречивостью взаимодействия традиционалистской, «фундаменталистской» и модернизационной альтернатив. Всё это может стать культурной легитимацией как ослабления, так и укрепления позиций России на её южных рубежах в условиях всё нарастающих вызовов глобализации и геополитических трансформаций на Кавказе. В этих непростых условиях главным фактором укрепления единства России, а также сохранения интегрированности в её составе Северного Кавказа, вновь становится русский народ, который на протяжении веков консолидировал один из самых полиэтничных регионов мира.
В настоящее время в Северо-Кавказском федеральном округе проживает более 9 млн человек. Из них русские – 2,7 млн человек, что составляет порядка 30 % всего населения СКФО, и большинство из них, что очевидно, проживает в Ставропольском крае. Для сравнения, в ЮФО до выделения из его состава СКФО, проживало 23,1 млн человек, из которых более 15 млн были русские, в том числе малороссы и белорусы. К ним прибавлялись представители других славянских народов – поляки, болгары, а также другие народы, которые вместе с русскими составляли более 66 % от общей численности населения.
Не менее важный фактор интеграции Северного Кавказа – Русская Православная Церковь, которая всегда формировала и отстаивала высшие ценности, выработав при этом конструктивные формы взаимоотношений на Северном Кавказе с другими традиционными религиями, в первую очередь с традиционным для Кавказа исламом. Православные епархии поддерживают конструктивные взаимоотношения с духовными управлениями мусульман, часто выступают с совместными заявлениями и акциями, направленными на противостояние экстремизму, терроризму, разжиганию межэтнических и межконфессиональных противоречий30. Однако на фоне разрушения советской системы без новой идеологической основы привести столь сложный регион к долговременному равновесию и системному согласию будет довольно сложно. Идеологический вакуум выбивает почву из-под ног у тех, кто пытается сегодня на системном уровне противостоять привносимой извне и действующей в интересах Запада арабской исламизации Северного Кавказа. В то время как традиционный ислам под воздействием такого мощного натиска отступает. Как высказывается на этот счёт известный российский учёный чеченского происхождения, главный научный сотрудник Комплексного научно-исследовательского института имени Х. И. Ибрагимова РАН Вахит Акаев: «Что мы сегодня строим, я не понимаю. Социализм мы уже не строим. Индустриализации у нас нет, мы остановились. Скорее у нас произошёл откат от тех позиций в индустриализации, которых мы достигли в годы Советской власти, мы уступили, ушли. И что у нас сейчас есть? Постиндустриальное общество? Какое общество мы строим? Мы даже теоретический ответ пока не получили. Это должно быть стратегическим вопросом для государства, для теоретиков, для учёных, для социологов, для философов. Но ответа нет. Теории нет. Поэтому мы и шарахаемся, начинаем друг на друга стрелки переводить, искать виновных. Но кому это выгодно? Нам? Простому русскому человеку, или сельскому жителю Чечни? Традиции надо сохранять, углублять эти традиции, укреплять. Русские потеряли эти традиции, но традиционный русский человек, воспитанный на православии, нам близок»31.
Таким образом, восстановить системное единство северокавказской культуры и её синтез с российской культурой возможно лишь с опорой на традиционные факторы. Только в этом случае есть все возможности возродить складывавшийся последние два века баланс культур на Северном Кавказе. Русская культурная традиция никогда не ставила своей задачей полную ассимиляцию традиционных этносов. Мало того, только в России все они сохраняют самобытность своих традиций и культур, религиозных и нравственных стандартов. Только сохранение целостности России, укрепление её влияния и присутствия на Кавказе способны сохранить многообразие этносов и культур нашей страны, вот уже два века развивающихся в единстве и взаимообогащении.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.