Встретилась на пустынной аллее старушка. И что? – Допустим, эта встреча была не совсем обычной – безлюдное место, тёмный парк, я налетел на неё неожиданно, она показалась мне странной, настолько странной, что в какой-то момент я даже её испугался. И что? – снова повторил я себе тот же вопрос. – Старая женщина, похожая на нищенку, в ватнике и валенках, рассказывающая о говорящих оленях, зовущая меня с собой, смеющаяся над одной ей понятными шутками. Что я смог в этом разглядеть? – не понимал я. Почему я решил, что она укажет мне дорогу к моей цели, тайному месту, где расположен проход, который я ищу? Вот так просто, на окраине парка, случайная старушка возьмёт меня за ручку и скажет:
– Не плачь, маленький, – спросит: – Что тебе? Другой мир, наполненный хрустальным светом? – Нет ничего проще. Потерпи пять минут, и всё у тебя будет. Мудрый говорящий олень покажет тебе путь, а чтобы ты не заблудился, будет тебя сопровождать.
Бред какой-то. Как я мог предположить такое? Она была просто не в себе. Несла всякую околёсицу. Сказав несколько непонятных фраз, случайно разбудила что-то во мне, зародила надежду. Тёмный парк, метель, неожиданная встреча, добавили этим фразам загадочности, а на самом деле она, возможно, и не воспринимала меня и обращалась даже не ко мне. Она смотрела на меня и видела что-то своё, я был для неё фантомом, призраком, и её слова нельзя было понимать буквально. Я и в самом деле псих, если ищу в этом смысл.
Всё это от отчаяния, – понял я, – моего глупого отчаяния, почти развившегося в паранойю. Я никак не могу приблизиться к цели, у меня не получается, не хватает на это сил. Я презираю себя за это и ненавижу за это свою цель. – Она такой же фантом для меня, как я сам для старой женщины, встретившейся мне в парке.
Не было никакого тайного смысла в нашей встрече – обычный, случайный эпизод, стечение обстоятельств, как не было ничего необычного со мной раньше.
***
В тот момент мне всё представлялось именно так.
Я устал и больше не мог думать иначе.
Тренировка на станке – была.
Падение со станка и удар о стену – были тоже, но это и всё.
Если я что-то и увидел кроме этого, то это иллюзия, мираж.
Никакого хрустального света я видеть не мог, он плод моего больного воображения, а всё, что я делал для его достижения, очень похоже на помешательство.
***
Пора с этим заканчивать, решил я.
Моё сознание развернулось на 180 градусов, и я стал успокаиваться. Это было очень хорошо – без этого поворота я и в самом деле мог сойти с ума.
Я промыл свою рану на руке, выключил воду, насухо вытерся, надел чистую одежду, прошёл в раздевалку.
В аптечке нашёл перекись водорода, обработал костяшки пальцев на правой руке и заклеил их пластырем. Сложил свою спортивную одежду в довольно объёмистую сумку – её я решил забрать с собой.
Я всё делал очень медленно и максимально тщательно.
В тот вечер я понял, что больше не хочу приходить сюда, и потому, перед тем как уйти, не должен был ничего забыть.
Эта спортшкола стала мне ненавистна, и я остро почувствовал, что тренировки в парке мне больше не нужны. Более того, я внезапно понял, что прекратить эти тренировки – необходимо, иначе может случиться нечто необратимое.
Я выключил свет, закрыл двери на ключ и, уходя, сдал его на пост охраны.
– Что в сумке? – спросил меня охранник, принимая ключ.
– Форма, взял в стирку, – ответил я.
– Ясно, можете проходить, – ответил он, отключив стопор на вертушке выхода.
«Что тебе ясно? – мысленно обратился к охраннику я. – Что тебе может быть ясно обо мне, если я сам никак не могу в этом разобраться?»
Прошло две недели.
Школа – дом – опять школа; я жил – словно и не жил, находился в каком-то заторможённом состоянии, ничего не видя вокруг. Спрашивали – отвечал, просили сделать – делал. Мне было всё равно. Всё, что интересовало меня раньше, перестало иметь для меня значение.
Мне было очень плохо.
Я ошибся, вложив свою душу в предприятие, которое стало банкротом, и теперь получалось, что я её потерял и ничего не мог чувствовать.
На пятнадцатый день, вернувшись из школы домой, я услышал телефонный звонок. Взял трубку и безжизненным голосом сказал в неё:
– Слушаю.
– Здравствуй, Володя, – ответил Иван Трофимович.
– Здравствуйте, – равнодушно ответил я.
– Мне сообщили, что ты уже две недели не приходишь… – он на мгновение запнулся, подбирая слова, – тренироваться. И голос у тебя какой-то странный. Ты не заболел?
– Нет, я здоров, – ответил я.
– А тренировки? – переспросил тренер.
– Я решил больше не тренироваться, Иван Трофимович, – ответил я.
– Что случилось, Володя, можешь нормально объяснить? – спросил он, слегка повышая голос.
Я понимал, что он волнуется за меня, но это меня совершенно не трогало. «Раньше нужно было волноваться, – думал я, – теперь уже поздно».
– Твоя мама звонила, просила помочь, – добавил он. – Говорит, не знает, что с тобой. Почти всегда молчишь, ничего тебя не радует, ничего не интересует, часто бываешь рассеянным, не слышишь, что тебе говорят.
– Зачем вы мне всё это рассказываете? – спросил я.
– А затем, Володя, что я хочу тебе помочь, – ответил он. – Кажется, я догадываюсь, что с тобой. Помнишь, я говорил тебе…
– Мне невозможно помочь, и меня не интересуют чьи-то желания, – перебив его, ответил я.
– Ты ошибаешься, Володя, – сказал он, – нет ничего непоправимого…
– Извините, Иван Трофимович, я не могу сейчас разговаривать, – снова перебил я и нажал на рычаг телефона, отключая связь.
Может быть, он обиделся. Но в тот момент меня не волновало и это тоже. В конце концов, я не просил его мне звонить, думал я.
– Я вообще никого и ни о чём не просил, – сказал я в молчащую трубку выключенного телефона. – Никого и ни о чём… и к тому же никого не хочу видеть, – добавил я и повесил трубку.
Я прошёл в свою комнату и почти сразу забыл об этом разговоре. Ни разговоры, ни поступки моего тренера, да, наверное, никакого другого человека на планете, не могли принести мне ничего хорошего.
Ничего хорошего не могло произойти со мной в принципе, думал я. Всё, что мне нравилось когда-то, осталось в прошлом. Мне было нужно так мало, размышлял я, всего лишь продолжать заниматься спортом, участвовать в гонках. Мне нравилось это состояние свободы – неудержимое, наполненное энергией движение вперёд, подчинённое моей воле, сила и борьба с самим собой, с пространством и временем. Только это мне нравилось по-настоящему, но и это у меня отобрали. Иван Трофимович, мой бывший тренер, и отобрал. Как он мог так поступить со мной? Объяснения, которые я услышал от него, не выдерживают критики, мало того – противоречат здравому смыслу. Все эти объяснения высосаны из пальца. Он ведь тоже был когда-то спортсменом, он должен знать, каково это – лишиться возможности такого движения. Каково это – день за днём заниматься тем, что тебе вовсе не свойственно, терять смысл и возможность двигаться вперёд. Что он сказал? «Тебе больше не нужны мои тренировки… ты уже и так стал сильнее многих…» Что в этом плохого? Почему он отстранил меня? Разве правильно, что спортсмен, ставший сильнее других, должен уйти? – Глупость, мы для того и занимались спортом, чтобы стать сильней, чтобы побеждать.
История с моей травмой, та неудачная тренировка на станке, когда я разогнался слишком быстро и, не удержавшись, слетел с роликов, сломал велосипед и вроде бы повредил станок, не могут быть основанием – в технических видах спорта такое случается, размышлял я. На то она и техника, чтобы ломаться.
То, что тогда привиделось мне, он видеть не мог, а я не рассказывал. В любом случае, это только моё воображение, мои собственные иллюзии, и он не имеет к ним никакого отношения. Возможно, он и догадывался о том, что я видел и чувствовал, – его история была в чём-то похожа. Но как это вяжется со мной? Его история принадлежит только ему, моя – мне. Его история закончилась печально – он испугался своего состояния, испугался меня. Я тоже испугался – мы оба оказался слишком слабы, чтобы сразу понять, что иллюзии и реальность – не одно и то же.
Я и сам это понял не сразу, мчался за миражами, искал свой мистический свет. Неведомое манило меня, и я, забыв, что важно, а что нет, стремился к нему, не жалея себя.
Глупец, меня лишили самого главного, а я безропотно согласился, молча отошёл в сторону, отказался от своего образа жизни. Можно сказать, что я отказался от самого себя.
Погнался за миражом, а когда он развеялся, остался ни с чем. Спорт для меня закрыт – команда не примет меня обратно. Тренер тоже не откажется от своего решения – это подорвёт его авторитет. По той же причине он не даст рекомендации мне, чтобы я мог уйти в другую команду. Да и не помогут мне теперь ничьи рекомендации. Велоспорт – это замкнутый маленький мир, в нём практически не бывает тайн. Все знают друг друга, и все знают друг о друге всё.
Всем уже известно, что я бросил спорт, что у меня травма ноги, что мне противопоказаны круговые движения. Я сам это придумал. И теперь доказать обратное будет очень непросто. Я сам загнал себя в ловушку, сам создал безвыходную ситуацию.
«Я хочу помочь тебе, Володя…» – сказал по телефону тренер.
– Чем ты можешь помочь мне, Иван Трофимович? – прошептал я, глядя на мёртвый телефон. – Всё, что мог, ты уже сделал, и помочь мне теперь невозможно.
*
Тогда я действительно думал так, и мне не оставалось ничего другого, как погружаться дальше в бездну своей безысходности, не видя для себя никакого выхода.
В тот день я находился в квартире один, до вечера было далеко, оставаться в таком состоянии в замкнутом пространстве было трудно, но и идти куда бы то ни было я не мог – я боялся встретить на улице знакомых мне людей.
В тот момент любое общение, любые вопросы, обращённые ко мне, любое вмешательство в мою жизнь были для меня неприемлемы. Мне нужно было оставаться одному, пока мрак, накрывший меня, не отступит.
Я лежал на кровати, пытаясь вспомнить что-то из прошлого, что-то, что смогло бы отвлечь меня, но всё, что приходило на ум, было менее ярким, чем моё теперешнее состояние. Измучив себя бесполезными попытками, я незаметно для себя уснул, и мне приснился сон.
Сон №1.
Ночь.
На небе полная луна.
Я бежал по заснеженным дорожкам старого парка, чувствуя невероятную силу. Она переполняла меня, делая тело подвижным и почти невесомым.
Я совершенно не устал, хотя и бежал очень быстро и достаточно долго. Настолько быстро, что белый пушистый снег, не притоптанный на обочинах дорожки, собирался за моей спиной в хитрые завихрения, которые следовали за мной по пятам.
Я очень спешил: я знал, что там, на дальней аллее, меня будет ждать она, и я знал, что долго она ждать не станет – если я опоздаю, она уйдёт. – Уйдёт, так и не дождавшись, а проход закроется.
Вот и последний поворот. Впереди серой стеной вырос забор, перед ним канава, в которую я угодил когда-то, поскользнувшись на повороте.
На пересечении дорожек я не увидел никого.
– Неужели ушла? – прошептал я.
Остановился.
Снежная пыль, следовавшая за мной, догнала, окутала белой пургой, мешая хоть что-то разглядеть.
– Кхе… хе… е… – услышал я каркающий, знакомый смех из-за снежной завесы.
– Явился-таки, – сказала она. – А я не чаяла уже и встретиться.
Снег постепенно осел, и из-за него проступили знакомые черты. Всё тот же поношенный ватник, на ногах валенки, цветастый блёклый платок, обрамляющий улыбающееся старческое лицо. На этом лице выделялись большие чёрные глаза с красными отблесками закатного солнца, пристально вглядывающиеся в меня.
То ли от этого взгляда, то ли от порыва студёного ветра, по моей спине пробежал холодок, от которого я зябко поёжился.
«А солнца-то на небе нет», – мелькнула мысль. Я пытался понять, что за пламя отражается в глазах этой женщины, и оглянулся, стараясь что-нибудь разглядеть за серым забором.
– Там, за забором ничего нет, только глухая ночь, – сказала она, проследив за моим взглядом, не прекращая мне улыбаться. – Но нам совсем в другую сторону. Молодец, что не опоздал, теперь мы успеем.
Я ничего не ответил.
– Бояться не надо, – продолжала она, – раз уж пришёл – поздно бояться. Теперь надо идти.
И она, развернувшись, пошла вперёд по радиальной аллее, а я последовал за ней.
Мы шли и шли.
Она передо мной, а я чуть сзади. Аллея просматривалась шагов на двадцать вперёд, дальше, под кронами старых деревьев, терялась во мраке.
Напряжение нарастало.
Странная тишина и неопределённость моего положения очень угнетали меня.
– А вот вы в прошлый раз упоминали про оленя, который умеет говорить… – спросил я, чтобы хоть как-то нарушить зловещую тишину.
– А, этот… – с неприязнью ответила она. – Вечно путается под ногами, никак от него не отделаешься.
– И ещё вы говорили, что до его пещеры пять минут ходу? А мы идём уже значительно дольше.
Она резко остановилась, повернулась ко мне и обожгла меня своим злобным взглядом.
– Что ты можешь знать о времени? – резко, почти до визга повысив голос, прокричала она. – Если будет нужно, эта ночь вообще никогда не закончится.
И она так же резко, не дожидаясь моего ответа, отвернулась и отправилась дальше.
Я и не думал отвечать. От неё снова повеяло безумием. Я испугался, мне уже не был нужен никакой проход, мне захотелось убежать от неё как можно дальше, и я начал искать возможности незаметно это сделать. Но я не успел, она остановилась, и я снова услышал её голос.
– А вот и он, лёгок на помине, – сказала она, не оглядываясь, кивком показывая куда-то влево. – Явился, не запылился, хитрая скотина. Вечно появляется, когда его не ждут.
Я невольно посмотрел в ту сторону, куда она указывала. Там под кронами деревьев, среди непроглядной тьмы, угадывалось ещё более густое пятно мрака. «Пещера», – подумал я.
Далеко, в самой её глубине, мерцал еле различимый огонёк, который, приближаясь, постепенно увеличивался в размерах.
– Теперь придётся ждать, – ворчливо, с явной неприязнью сказала она. – Надеялась, что в этот раз удастся проскочить незаметно, – не вышло. Теперь, просто так не пройти.
Я стоял и не знал, что и думать. Я вообще перестал что-либо понимать.
Он появился, и пещера за его спиной осветилась всеми цветами радуги. На стенах этой пещеры сверкали кристаллы, а сама она уходила, пока хватало глаз, куда-то в глубину земли.
Это было величественное животное.
Я не очень представлял, как должен выглядеть настоящий олень, но этот был очень красив. Гордая осанка, огромные ветвистые рога, стройные ноги, готовые к стремительному бегу, и пронзительные янтарные глаза, видящие меня насквозь.
– Вот идём, – резко сменив тон, заискивающе сказала старуха, – Проход будет открыт недолго, хотели успеть.
– Тебя никто и не задерживает, – раскатистым басом ответил олень, – а твой спутник, и он кивком указал на меня, – должен остаться.
– Как же так? – засуетилась старуха, схватив меня под руку, тихонько подталкивая вперёд, подальше от оленя. – Володенька столько ждал, надеялся, мечтал поскорее туда попасть. Что же, теперь все ожидания окажутся напрасными? Может быть, пропустишь его?
– Я уже всё сказал, – грозно ответил олень. – Отпусти его и убирайся прочь.
И он с силой ударил копытом правой ноги о землю, высекая искры.
Земля покачнулась, старуха отпустила мою руку и упала. Я увидел, как в её чёрных глазах мелькнул страх. Она неестественно быстро для человека её возраста на четвереньках отбежала от меня. И только потом встала на ноги.
Затем очень медленно повернулась. Её лицо было перекошено злобой.
– Напрасно ты думаешь, что ты здесь главный, – сказала она, обращаясь к оленю. – Найдётся управа и на тебя.
Олень ничего не ответил, он просто не отрываясь смотрел на неё.
– А с тобой, Володенька, мы ещё встретимся, – обратилась она ко мне, – ещё никто не мог так просто от меня уйти. Ты пока ничего не знаешь о времени, но знай, что оно бывает очень коротким, сколько бы лет ты в него ни пытался впихнуть.
И она ушла.
– Неприятная женщина, – сказал мне олень.
– А кто она? – спросил я.
– Могу только сказать, что тебе не стоило с ней идти, – уклончиво ответил он. – Она могла завести тебя очень далеко, и совсем не туда, куда тебе нужно.
– А как же проход? – неуверенно спросил я.
– Проходов, Володя, много, – ответил он, – и ты сам способен открыть свой. У тебя раньше это почти получилось, тебе просто не хватило скорости.
Я с удивлением посмотрел на него.
– Ты знал это с самого начала. Пять лет назад ты что-то почувствовал, и у тебя появилась неосознанная на тот момент цель, для достижения которой тебе нужен был велосипед. Ты изменил ситуацию в свою пользу и начал своё движение, – добавил он.
– Но что там? Почему я? Я что, такой исключительный? – в растерянности засыпал я его своими вопросами.
– Тут нет, и не может быть исключительности, – ответил он. – Но далеко не каждый человек может так целенаправленно и неуклонно двигаться вперёд. А вот что там, я и сам не знаю, для каждого это своё, я только хранитель этого места – некогда бескрайнего леса, от которого остался этот жалкий парк. Здесь тоже есть проход, трещина между мирами, называй, как хочешь – мой собственный проход, который я когда-то случайно открыл и сквозь который оказался не способен пройти. Теперь через него лезет всякое, пытается протащить кого-то с собой, – и он кивком указал в глубину аллеи, куда ушла странная старуха, – хотя им самим вообще никакой проход не нужен…
– Теперь я навсегда привязан к этому месту, – продолжил он. – И я вынужден платить за свои прошлые ошибки, не в силах что-либо изменить. Тебе предстоит сложная задача: ты должен сделать то же, что сделал когда-то я. Ты слишком приблизился, и обратного пути для тебя уже нет.
Тебе необходимо довести дело до конца, разорвать завесу пространства, пока оно не разорвалось само под твоими ногами. Тебе придётся пройти сквозь открывшийся вход и захлопнуть за собой дверь. Не повторяй моих прошлых ошибок, не останавливайся, – добавил он. – Даже если тебе покажется, что это невозможно, – продолжай движение. Даже если у тебя не останется сил, и следующий шаг будет казаться последним – двигайся вперёд. Иначе, так же как и я, навсегда останешься между мирами – в полной неопределённости, изредка проявляясь то там, то тут, неспособный отдалиться от этой границы, не имея возможности что-либо изменить.
– Но я не могу ничего открыть, – сказал я, вспоминая свои последние несколько недель бесплодных попыток.
– Тебе, как я уже говорил, не хватает скорости, и тебе нужен велосипед, – ответил он.
– Но меня выгнали из секции, команда не примет меня обратно, у меня не получится вернуться! – в отчаянии почти закричал я.
– Тебе помогут, – ответил он и с силой ударил копытом в землю, высекая искры.
Искры метнулись мне в глаза, земля качнулась, и я, невольно зажмурившись, стал заваливаться набок, успев в последний момент подставить руки, чтобы смягчить падение. Это почти не помогло, от удара о землю я снова открыл глаза и проснулся.
*
За окном квартиры было уже темно.
Чуть позже с работы пришла мама. Мы вместе молча поужинали. Я видел, что она очень расстроена. В этом был виноват только я – после своего странного сна я снова мог чувствовать. Вспомнил, что последние дни вёл себя отвратительно – игнорировал её вопросы, обрывал на полуслове, огрызался по любому незначительному поводу.
Это было ужасно, но мрак, накрывающий меня, понемногу отпускал.
– Знаешь, Володя, сегодня разговаривала по телефону с папой, – сказала она. – Он приедет из командировки 25 декабря, так что Новый год будем встречать вместе.
– Здорово, – ответил я, подошёл к ней, обнял и чуть слышно добавил: – Мама, прости меня, если сможешь, я ужасно вёл себя последнее время, сам не знаю, что на меня нашло.
Мама заплакала и улыбнулась.
– Дурачок, – сказала она, – да я и не сердилась на тебя. Я же видела, что тебе плохо, и от этого было плохо мне. Я очень переживала за тебя, была совершенно беспомощна и не знала, чем тебе можно помочь.
– Не волнуйся, мама, теперь всё будет хорошо, – ответил я и поцеловал её в мокрые от слёз глаза.
На следующий день после уроков я вышел из школы. «Не самый плохой день», – думал я. Вроде бы всё как обычно, но настроение оставалось приподнятым, гнетущее чувство безысходности исчезло, а я снова мог нормально общаться с ребятами из класса. Мне стало казаться, что жизнь налаживается. Появилось чувство, что впереди меня ждут события, после которых всё встанет на свои места.
– Володя, не задержишься на минутку? – услышал я голос откуда-то сбоку.
Я посмотрел в ту сторону и увидел Ивана Трофимовича. Он сидел на скамейке недалеко от входа на территорию школы, поджидая меня.
Я подошёл.
Он опустил голову, боясь посмотреть мне в глаза, молчал, видимо, подбирая слова, не зная, как начать наш разговор.
– Здравствуйте, Иван Трофимович, – сказал я, первым нарушив молчание. – И простите меня за мою вчерашнюю грубость. Я был не в себе и не очень контролировал, что говорю.
Он поднял на меня глаза и улыбнулся.
Я улыбнулся в ответ.
– Ты знаешь, – ответил он, – а ведь я пришёл сюда, чтобы просить прощения у тебя. Вчера поговорили, и на душе сделалось неспокойно, но ты подошёл, а я всё не мог решиться, не мог справиться с собой. Ты и здесь оказался значительно сильнее меня.
– Нет, Иван Трофимович, – ответил я. – Моя сила тут ни при чём, я вёл себя глупо, глупость трансформировалась в наглость, и за это прошу извинить меня. Вчера вечером я это понял.
«Советчики хорошие попались, объяснили толково, что к чему, – добавил я мысленно сам себе, вспомнив свой сон».
– Ладно, Володя, проехали, – ответил он, с некоторым удивлением посмотрев на меня. – Есть серьёзный разговор. Даже не разговор, а скорее предложение.
– Что за предложение? – спросил я, уже зная, о чём пойдёт речь.
– Помнишь, я рассказывал тебе о том, что когда-то случилось со мной на гонке. Удивительное состояние, невероятный прилив сил, хрустальный свет…
– Да, Иван Трофимович, помню, – ответил я. – Прекрасно понимаю, что вы тогда чувствовали. Я сам испытал это дважды. Первый раз – тоже на гонке, вы её помните, когда я ушёл в отрыв… Второй – когда тренировался в зале на станке. В первый раз это было несколько слабее, во второй было почти то же самое, что и у вас: трасса, полная свобода передвижения и невероятный хрустальный свет за порталом финиша.
– Я надеялся на это, – ответил он. – Значит, этой цели можно добиться, не выходя из спортивного зала.
– Я думаю, что да, – ответил я, – главное – иметь богатое воображение.
– И надёжные ролики станка, – добавил он и улыбнулся снова, вызвав у меня ответную улыбку.
– Может, повторим попытку в воскресенье? – спросил он. – Ты как? Плохо оставлять дела незаконченными.
– По-моему, самое время это сделать, – ответил я.
*
К воскресенью все приготовления были закончены.
Последние дни уходящей недели я посвятил интенсивному бегу. Две тренировки – утром и вечером – все оставшиеся дни, кроме субботы, как посоветовал мне тренер.
Требовалось вернуть своё физическое состояние, которое за время моей депрессии несколько снизилось. Тренер занялся подготовкой технической стороны. Взял со склада станок, сменил на нём ролики, обновил смазку и намертво закрепил раму к полу. На велосипеде он поменял колёса, отрегулировал цепь, тормоза, проверил, как переключаются передачи.
*
В назначенное время я пришёл на базу. У входа меня поджидал Иван Трофимович.
– Здравствуй, Володя! – приветствовал он меня.
– Здравствуйте! Подрабатываете охранником? – попытался пошутить я.
– Охраны сегодня не будет, – ответил он. – Всё очень удачно сложилось – у человека из службы охраны семейные проблемы, и я отпустил его до 17.00, а поскольку на базе больше никого и не было, нам никто и не помешает.
Иван Трофимович пропустил меня вперёд, вошёл сам и закрыл входную дверь на ключ.
Мы прошли в спортивный зал. В нём почти ничего не было – вдоль стен располагались тяжёлые спортивные скамейки, а в середине одиноко стоял станок, сверкая новенькими стальными роликами.
– Убрал всё лишнее, всё утро возился, пока тебя поджидал, – сказал Иван Трофимович. – К эксперименту всё готово.
– А где велосипед? – спросил я.
– Велосипед, Володя, стоит в кладовой, подальше от любопытных глаз, чтобы кто-нибудь из ребят случайно не взял его для тренировки. Последние дни по вечерам я им в основном и занимался. Всё, что можно и нужно было поменять, я на нём заменил, теперь он идеально настроен.
Сделал всё, что мог, в пределах возможностей нашей базы. – Хороший получился аппарат, лучше, возможно, и бывают, но я сам на таком с удовольствием поучаствовал бы в любой гонке. Нужно сделать ещё несколько маленьких дел, – добавил он, – убрать спортивные скамейки от дальней стены по ходу твоего движения, перенести их к боковой стене зала, а на их место уложить маты – все маты, что у нас есть. Одному мне с этим не справиться, нужна твоя помощь.
– Можно ничего и не убирать, – сказал я. – Я же буду двигаться на месте, на станке, и в этот раз постараюсь быть аккуратнее.
– Володя! Всё, чего можно избежать, нужно избежать. Всё может пойти не так, как мы рассчитываем. Ты же помнишь, что было в прошлый раз. Зачем наступать на одни и те же грабли? Не надо лениться, пошли, – с некоторым раздражением добавил тренер.
Мне ничего не осталось, и я нехотя пошёл за ним следом.
Мы убрали скамейки, уложили вдоль стены маты – получился настоящий буфер высотой больше метра и длиной метров семь, перекрывающий почти половину стены.
Теперь если бы я, как в прошлый раз, слетел со станка, то врезался бы в этот буфер передним колесом, погасил бы удар, вылетел из седла и, может быть, не долетев до стены, упал бы на маты, конечно, если бы не проскочил мимо.
– Вот… так значительно лучше, – сказал тренер, оглядев эту конструкцию.
Я ничего не ответил и молча пожал плечами. Я считал, что мы просто теряем и силы, и время, а всё это не очень важно.
– Что-то не так, Володя? – спросил Иван Трофимович с некоторым вызовом, видя моё недовольное лицо.
Я хотел ему ответить так же вызывающе, но кое-что действительно было не так, и с этой его суетой я только сейчас это понял.
– Да, – сказал я, – кое-что не так. Я не рассказывал, что это важно, а вы, наверное, забыли, что в прошлый раз станок стоял с правого края.
– А в чём разница? Мне кажется, так намного безопаснее. Все стены будут от тебя одинаково далеко. Если опять что-то случится со станком, риск получить травму намного меньше.
– Может быть, и нет никакой разницы, – ответил я, – в какой-то момент после начала движения для меня вообще всё становится неважным. Но чтобы войти в это состояние, мне нужно смотреть в окно. – Видеть аллею, уходящую под кроны деревьев, представлять, что я не стою на месте в этом зале, а двигаюсь там, в старом парке по знакомым дорожкам, уносясь всё дальше и дальше, пока в своём воображении и в самом деле не окажусь там.
– Но сейчас вообще всё по-другому, – добавил я. – Может быть, ничего и не получится. Сейчас зима, дорожки покрыты утоптанным снегом. Возможно, я не смогу представить своё стремительное движение. Зимой по скользкому покрытию на велосипеде не ездят, у меня может не хватить воображения.
– Да, это может стать проблемой, – ответил он, – но, как я уже говорил, всё, чего можно избежать, будем избегать. Переставляем станок, жаль, что поторопился и прикрепил его к полу. Но, как говорится, всё, что можно сделать, можно и сломать. Хорошо, что перфоратор всё ещё здесь, да и анкера ещё остались.
Мы открутили крепления и перенесли станок. Я выбрал для него оптимальное место. Аллея с него просматривалась максимально далеко и терялась в глубине парка в тени деревьев.
Иван Трофимович принёс перфоратор, пробурил новые отверстия в полу и зафиксировал станок на новом месте.
Затем мы перенесли маты.
– Ну, Володя, смотри, – сказал тренер. – Тебе решать всё или нужно что-то ещё.
Я внимательно осмотрелся, ловя себя на мысли, что смотреть, в общем-то, не на что. Я просто тянул время, мне почему-то сделалось очень страшно. Неизвестность пугала меня, я не знал и боялся того, что может ждать меня за порталом финиша.
– Бояться нечего, раз уж пришёл, что теперь бояться – теперь надо идти, – вспомнились слова безумной старухи из моего сна.
– Ты слишком приблизился…. тебе необходимо разорвать завесу пространства, пока оно не разорвалось само под твоими ногами, – сказал мне говорящий олень.
Похоже, у меня, действительно, нет выбора, решил я. – И обратного пути, видимо, уже тоже нет.
– Вроде бы всё нормально, – ответил я тренеру, пытаясь придать своему голосу твёрдость и отгоняя страх. – Можно начинать, только передохнём немного, присядем на дорожку, – добавил я и улыбнулся.
Он натянуто улыбнулся в ответ.
Я видел, что он нервничает, но от этого мне почему-то стало намного спокойней.
– Давай, Володя, отдыхай, сейчас ты главный, – ответил он. – Будешь готов – скажешь. Я пока пойду, прикачу велосипед.
Я прошёл к дальней стене. Все лавки в тот момент находились именно там, мы сами их туда перенесли. Я видел, как тренер вернулся из кладовой.
Велосипед был красив.
Сразу не очень-то определишь чем – вроде бы такой же, как сотни других, разве что колёса на нём стояли новые и при вращении отражали блестящими спицами свет от ламп этого зала. Но привлекало в нём вовсе не это – он был агрессивно прекрасен и идеально подходил для движения, и ещё я почувствовал, что он идеально подходит мне.
«Хорошо постарался Иван Трофимович, – подумал я, – действительно классный аппарат».
Тренер поставил велосипед неподалёку от станка и подошёл ко мне.
– Волнуешься? – спросил меня он.
– Есть немного, – ответил я.
– А я, Володя, не просто волнуюсь, я боюсь, – ответил он. – Накатило так, что все поджилки трясутся. Хочется свернуть наш эксперимент к чёртовой бабушке и пойти по домам.
– Нельзя, Иван Трофимович, – многозначительно сказал я. – Обратного пути нет, только вперёд. Теперь останавливаться поздно.
– Вот и я чувствую, что нельзя, – ответил он. – Если бы не это…
– Всё будет хорошо, Иван Трофимович, – перебил я его, пытаясь отогнать этой фразой накатывающие на нас страхи. – Волноваться нечего, – добавил я.
И, понимая, что, тянуть дольше нельзя, сказал:
– Пора начинать.
Велосипед оказался отлично настроен, тренер постарался на славу. Ехать на нём было одно удовольствие, он отзывался на самое незначительное нажатие педали, казалось, что он едет сам. И пусть двигаться на месте – на станке – совсем не то, что двигаться по шоссе, радость от движения это нисколько не умаляло.
Покрутив так несколько минут, привыкнув, слившись с велосипедом в единое целое, мы отправились в путь.
И вот тут случилось то, чего я опасался больше всего, или, может быть, это случилось из-за моих опасений – не знаю, но после того как я посмотрел в окно, моё движение перестало быть плавным.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.