Была теплая осень или весна, уж не помню, Сланя позвал меня с собой в военкомат. Мы идем, он держит меня за руку, по пути мы зашли в магазин, и он купил мне кулек конфет. Возле военкомата Сланя усадил меня на скамейку, а сам ушел. Дальше не помню.
Чтобы закончить про первую любовь, расскажу, что произошло лет через 7–8. К тому времени наша семья уехала в другие края, но летом заезжали в родные места. Вот однажды летом, мне лет 12, я худая и жутко длинная. На стадионе в Сидорове праздник, народное гулянье. Вдруг я вижу, что с моими родителями разговаривает какой-то офицер в серой парадной, с блестящими золотыми погонами форме. С ним под руку молодая женщина. Офицер поглядывает в мою сторону и улыбается, затем подходит ко мне и спрашивает: «Вера, помнишь, как ты меня в армию провожала?» Я опустила голову, покраснела. Вот и все. А он, я думаю, тоже всю жизнь вспоминал маленькую девочку, которая его так беззаветно любила.
У тети Кати была чашка, которая мне ужасно нравилась: тонкая-претонкая, прямо прозрачная, с чудесными рисунками и таинственной надписью серебряными буквами. Я спросила, что там написано. Тетя Катя важно ответила, что это ей подарили на день ангела. Что такое день ангела, почему у тети Кати есть ангел? Тогда я впервые узнала, что у меня тоже есть ангел, который всегда за моей спиной, он все видит и слышит, поэтому нельзя врать и делать плохие дела, потому что ангел все видит, знает а, значит, узнают и все. Потом я всегда это помнила и старалась не врать и не подличать. Первое время сворачивала шею, стараясь увидеть ангела за спиной.
Так прошли мои самые первые сознательные детские годы в наших комнатах возле сберкассы с няней Катей, тетей Шурой – моими «дряхлыми» подружками. Но вот папа сказал: «Будем строить дом!» Мне было 5 лет.
И вот папа строит дом. Я слышу новые слова: ссуда, делянка, тес, горбыль. Чтобы быстрее построить дом для сруба папа купил добротный амбар, раскатал его на бревна и перевез на место стройки. Папа в доме очень много делал сам. Вот дом уже стоит, я забегаю внутрь, а там справа на полу толстый слой глины, почти на половину комнаты, а папа стоит на этой глине, у него в руках толстое бревно ему почти по пояс, сверху прибита поперек палка-ручка. За эту ручку папа поднимает бревно и опускает его на глину с силой, как бы сбивает ее. Потом папа режет глину на ровные куски – это сырые глиняные кирпичи, из которых складывают потом русскую печку, и они самообжигаются. Для экономии из кирпича делали только шесток, трубу и еще кое-что. А глины, чудесной жирной глины, в наших местах было полно.
Хочу рассказать, как мы мылись в русской печке, пока в селе не построили большую сельскую баню. В наших краях печки складывали большие, так как во всех окрестных деревнях в них и мылись. Печку топили рано утром, с помощью ухватов ставили в нее большие чугуны с водой, ставили чугунки поменьше со щами, с картошкой, кашей, молоком. Все это нагревалось, готовилось, варилось, томилось. По мере готовности чугунки с едой из печки доставали. К вечеру из печки вытаскивали все, выгребали оставшиеся прогорелые угли, выметали золу и постилали в печку небольшой снопик соломы, на который набрасывали какую-нибудь чистую тряпицу. Помните поговорку: «Соломки подстелить». Я раздеваюсь, залезаю в печку и сажусь на соломку. Печь такая высокая, что здоровые дяди, залезая туда, не доставали головой до свода печки. Потом мне в печку подают тазик с теплой водичкой и замоченный в ней березовый веник. Кто любит, чтобы было по-жарче, тот просит закрыть печь заслонкой. Я, конечно, не прошу.
Теперь надо взять веник и брызнуть на раскаленные своды печки, и пойдет пар со всех сторон. Сидишь, пока вся не покроешься бисеринками пота. Потом надо веником махать – париться. Мне велят дышать ртом, потом носом, чтобы все прогреть. Совсем маленьких детей подают в печку к матери, и мать парит младенца сама. Потом я на четвереньках вылезаю из печки, встаю в таз, и меня обливают прохладной водой. Взрослые мужчины выбегают зимой на улицу и прыгают в снег. Лицо у меня красное и блестит от чистоты. После этого чай из самовара и спать, спать, спать.
Но все-таки это хлопотное дело – мыться всей семьей в печке. И когда в селе рядом с нашим домом открыли баню, мы стали мыться там. В бане два отделения: у входа справа – мужское, а дальше – женское. У мамы двое детей, сестренка мала, поэтому какое-то время меня папа брал с собой. «Держись!», – говорит папа. Я крепко обхватываю его за ногу, а сверху он меня окачивает из тазика, затем одевает и выставляет в переднюю комнату, где сидят тети-банщицы, жду маму с сестрой. Тети поят меня чаем. А папа парится очень долго, он заходит в парилку с веником помногу раз. Ходила я с папой недолго, пока не стала задавать всякие вопросы.
И вот наш милый домик в три окна, его родители ласково называли «избушка», готов! После войны семьи стали меньше, да и скота держали мало. Почти весь Русский Север застроен после войны такими маленькими домиками.
Папа место для дома выбрал с умом, на берегу речки Секерки. Берег был высок, метра на два выше уровня реки. Секерка хоть летом и была как ручеек, весной разливалась и затопляла все низины. Чтобы удобнее было брать воду, папа сделал мостки, как у нас говорили «лаву», и углубил речку, выкопав бочажок больше метра глубиной, так как сама речка была мелковата в этом месте и взрослые ее могли перейти вброд. Дом папа поставил углами на огромные гранитные валуны. Где уж он их нашел? Камней у нас найти трудно. По периметру сделал земляную засыпку, обил досками. Стала завалинка. Дом был сложен из толстых бревен, проконопачен мхом, внутри бревна были стесаны и уже по моде того времени оклеены бумажными обоями. Крыша была покрыта дранкой. Три окна по фасаду выходили на речку, одно окно по правой стороне (кухня) выходило на огород, на юг. По левой стене было маленькое крылечко со ступеньками и вход ная дверь. Здесь планировалось построить веранду, но не успели в связи с драматическими событиями, происшедшими в скором времени в нашей семье.
С любовью родители обустраивали наш домик. Мама нашила везде ситцевых занавесок, завели большущий фикус в кадке, который стоял на полу. Купили комод и платяной шкаф, сделанный местными кустарями-умельцами. Все из дерева. Тогда еще не было мебели из ДСП.
Под окнами мама разбила клумбу, на которой цвели оранжевые ароматные ноготки и разноцветные космейки на длинных тонких стебельках. За клумбой в низинке у самой воды посадили кусты смородины, которые весной коварная Секерка затапливала полностью. Но зато ягоды наливались сладким смородиновым соком, поднимешь ветку, а там висят гроздья крупных черных ягод. Тут наши куры были моими соперниками. Забавно было наблюдать, как курица подпрыгивает, пытаясь ухватить клювом сладкую ягоду. В огороде почти все место занимала кормилица-картошка. Росла также всякая мелочь: лук, морковь, чеснок, репа и горох для детей. Капусту сажали отдельно, за селом у речки. Считалось, что она там лучше растет. Мама, как молодая и современная женщина, развела диковинные в наших местах помидоры, но они не вызревали, их солили. Я их не любила. Пытались выращивать огурцы, но без теплицы в нашем суровом климате они плохо росли. Огурцы для засолки покупали в городе Буе Костромской области, который был совсем недалеко, ближе Вологды.
Слева от крыльца папа сколотил будку. В ней поселилась папина охотничья собака сибирская лайка Динка. Окрас, как у волка, и хвост колесом. Динка сидела на цепи, так как признавала только своих и злобно лаяла на чужих. Расскажу случай с Динкой. Однажды папа был в отъезде, стояла поздняя осень, мы уже легли спать. Вдруг слышим Динка лает, чьи-то голоса, брань, потом Динка завизжала, видимо ее чем-то ударили. Кто-то начал стучаться, прямо ломиться в дверь и ругаться.
Дверь была на засове, но ходила ходуном. Мама вскочила с кровати, схватила деревянную лестницу, по которой мы лазили на чердак, и подперла дверь. Стучать перестали, и по голосам стало слышно, что ходят вокруг дома. Мама не испугалась, приоткрыла дверь, выскочила на крыльцо и спустила Динку с цепи. Динка загнала своих обидчиков в холодную осеннюю воду Секерки и, бегая вдоль берега, не давала им выйти из воды, пока они не стали звать на помощь.
А мы с сестрой играли с Динкой как хотели. Зимой, в сильные морозы или когда она ждала щенят, папа запускал ее в дом. Мы и верхом на ней катались, и надевали на нее чепчики, а она только глаза жмурила. Рожать щенков Динка уходила в укромное место. Родители рассказывали такой случай. Была зима или начало весны. Динки нет и нет. Оказывается, она ушла рожать, и место нашла под роддомом (прямо анекдот). Подкопала себе ямку и сидит уже с новорожденными щенками. А между тем мимо с работы шел какой-то прохожий, который, услышав повизгивание и поскуливание, решил посмотреть. Динка, защищая щенков, выскочила, ощетинилась и залаяла. Прохожий от страху забрался в сугроб и сидел там, пока не позвали папу, и он Динку со щенятами домой забрал.
Помню, папа сколотил новую собачью будку, решив завести еще одну собаку для охоты. Пока летом будка пустовала, я решила устроить в ней домик для моей куклы. Папа из фанерок и деревянных брусочков сколотил для куклы кроватку, стол, скамейку. Я на ночь куклу укладывала спать в ее домике, а утром приходила ее умывать, кормить и с ней разговаривать. Я ее кормила супом из подорожника и поила компотом из маковых головок. Чтобы кукла без меня не скучала, я наловила лягушечьих головастиков, запустила их в банку с водой – стал аквариум. Так вот, однажды залезла я в будку, а там сидит большая жаба и смотрит на меня. Ужас меня охватил! Я пытаюсь вылезти из будки, но от страха застреваю в небольшом отверстии. Все-таки кое-как вылезла, но моя кукла там больше не жила.
На наш дом пожарный инспектор прибил металлическую табличку, на которой была нарисована лестница. Это значит, что если в селе случится пожар, то папа должен схватить свою лестницу и бежать на пожар. На других домах висели таблички с топорами, ведрами, баграми.
Родители стали обзаводиться живностью. На задах к дому был пристроен сарай. Там сначала жили куры с петухом. Я должна была днем их кормить: бросать пшено, какие-то зерна. «Цып-цып-цып!» – зову я с крыльца, и куры с радостным квохтаньем бегут на мой зов. Особенно было интересно наблюдать за петухом, который, клюнув зернышко, расшаркивался своей лапой со шпорой и, нежно воркуя, приглашал к угощению свой гарем. Этого первого нашего петуха я и запомнила, потому что кроме его необыкновенной красоты он еще был жуткий драчун, как дети говорили, «клевачий». Однажды я не захлопнула дверь в дом, возвращаюсь, а по дому петух расхаживает. Я бежать, он за мной прямо летом летит и норовит в голову клюнуть. После этого случая папа быстро приговорил его нам на обед.
Вспоминается еще, как у нас цыплята были. Весной у взрослых начинались разговоры, что какая-то курица исчезла, потом ее находили, а она сама уже сидела на утаенных яйцах и цыплят высиживала. Из яиц в положенный срок вылуплялись желтые цыплята. Некоторые яйца были уже проклюнутые, с трещинами, их клали на печку в валенок и наблюдали, когда цыпленок вылупится. Сначала их кормили пшенной кашей, потом вместе с матерью выпускали на улицу. Тут моя задача была защищать их от кошек. Вот как-то стою я на лаве, ловлю головастиков, чтобы сделать для своей куклы аквариум. Вдруг слышу, курица кудахчет прямо не своим голосом. Смотрю, а через картофельные гряды несется кошка огромными прыжками прямо к нашим цыплятам. Я тоже бросилась к цыплятам и успела быстрее кошки.
Летом курам было раздолье. Они нежились на солнце, чистили свои перышки, по шею зарываясь в нежную пыль, искали и клевали какую-то нужную для их здоровья травку. А зимой несушек и петуха отправляли в подполье. Подполье было низкое, родители могли там пройти только согнувшись в «три погибели», поэтому меня иногда посылали отнести курам еды, воды и проверить, снесли ли они яйца. Яички были теплые, с приставшими пушинками. Мне было жаль кур, что они сидели в темноте с маленьким окошечком. Родители говорили, что у кур бывает куриная слепота, тогда мне становилось их совсем жалко до слез.
А на следующий год, когда очередная курица села высиживать цыплят, мама подкатила под нее гусиные и утиные яйца. Так у нас завелись еще гуси и утки. Я должна была вечером загонять их в сарай. Куры спать ложились рано, лишь солнышко начинало садиться, они со своим петухом забирались в сарай и рассаживались на жердочки спать. Гуси, как только я их звала «теги-теги», послушно и важно шли за своим гусаком в сарай, там усаживались на солому, тихо гоготали, будто обменивались впечатлениями о прошедшем дне, зарывали свои клювы в перья и успокаивались. А вот утки были глупые совершенно. Они никак не хотели выходить из речки, несмотря на мои призывы «ути-ути». Я бегаю вдоль речки, хлопаю в ладоши, прямо плачу, а они стайкой от меня уплывают то в одну, то в другую сторону, и так до темноты, пока взрослые не придут. Осенью уток и гусей забивали, а пух щипали на подушки. Мне этих уток совсем не было жалко.
В начале зимы папа покупал в одной из соседних деревень барана на мясо. Помню, на кухне стол выдвигали на середину, на столе лежит туша барана, папа его разделывает. Я стою, смотрю – мне все интересно. Папа говорит: «Вот – сердце, вот – почки, вот – печень» и бросает в миску; «А вот – кишки» – бросает в таз.
Конечно, главным блюдом на столе был чугунок из печки с горячей вареной картошкой. Мама открывает на кухне люк в подполье, спускается по маленькой лесенке и подает мне оттуда миску с квашеной капустой, солеными огурцами, а другую миску – с солеными грибами. От чудесного запаха укропа и чеснока слюнки текут!
А в один год папа купил поросенка. Маленький, розовый, с длинными белыми ресницами и хвостиком крючком поросенок даже не умел хрюкать, а только визжал, когда хотел есть. Сначала его попоили молоком, а потом стали поить обратом (это когда с молока сливки снимут). Так вот иногда, когда родителям уж совсем было некогда, за обратом на молокозавод ходила я. Помню один такой поход. Иду, в одной руке ведро, за другую руку сестренка держится. Завод был на окраине села, куда с колхозных ферм свозили молоко для переработки. Завод выпускал сметану, сливки, творог, масло. Все отправлялось в город. В сельском магазине этого мы никогда не видели.
Вот дошли мы до завода, там за обратом очередь. Посадила я сестренку на скамейку, а сама встала в очередь. Стою-стою, вдруг слышу, кричат: «Чей ребенок?» Я бегу и вижу, что у Гали из носу кровь течет. Оказывается, от нечего делать она открутила металлическую пуговку от своей кожаной туфельки и в нос засунула, но, к счастью, неглубоко, и с помощью женщин пуговицу удалось высморкать. Пошли мы обратно. Идем-идем, встанем на коленки и попьем из ведра вкусный, теплый обрат.
Конечно, папа мечтал о мальчике, но родились я да сестра. Поэтому он меня многому учил, как если бы я была мальчик. Любимая его поговорка была: «Учись, пока я жив!» Я внимательно смотрела, как он гладит свои брюки, учил меня завязывать галстук, используя мою руку вместо шеи, сажал верхом на своего коня, давал нажимать на курок ружья.
Нечего и говорить, что из-за своего большого любопытства я любила смотреть на все, что делает папа. Вот папа собирается на охоту. На столе аккуратно разложены припасы: тут и красная маленькая коробочка со сверкающими капсюлями, и коробочки со свинцовыми пулями: побольше – на медведя, поменьше – на волка и лису. А дробь и порох лежит в матерчатых мешочках. Мешочек с дробью очень тяжелый, ничего, что маленький. В другой коробочке лежат пыжи, вырезанные из войлока, манки, свистки и другое папино охотничье хозяйство. Мне все очень сильно нравится, особенно капсюли, но трогать все настрого запрещено. Сначала папа шомполом чистит стволы у своей двустволки. Потом показывает, чтобы я посмотрела в ствол: он сверкает и переливается радугой, как калейдоскоп. Потом папа начинает набивать металлические патроны, раньше готовых патронов еще не продавали. Забивает в донышко патрона капсюль, а потом специальной мерной ложечкой отмеряет дробь, порох и забивает сверху пыж. Патрон готов. Патронов готовится штук 20. Потом папа достает патронташ. Это такой кожаный пояс, на котором нашиты в ряд чехольчики для патронов. Папа дает мне посвистеть в манки. Больше всего мне нравится манок на утку. Он состоит из двух тоненьких деревянных пластинок, между которыми была вставлена металлическая. Я дую в манок, и оттуда слышится «кря-кря». Манок крякает, а селезень думает, что это утка его зовет, и летит на зов. Еще у папы было раскрашенное резиновое чучело тетерки, как он называл «чучалка».
Хочу рассказать слышанный много раз от папы рассказ об охоте на глухарей. Эта охота называется глухариные тока. Глухарь токует весной, ищет подругу и издает такой звук: «чувыххх». В это время он ничего не слышит и его легко подстрелить. Вот собираются друзья-охотники, еще накануне находят поляну, строят шалаш из веток и сидят, ждут рассвета. Ждут долго, но они места знают, где тетерева водятся. На куст привязывают чучалку. Потом видят, что тетерев прилетел, и, увидев чучалку, распускает свой шикарный хвост и начинает «чувыхать», приглашая ее спуститься. Тут он становится настоящим глухарем – ничего не слышит. На его «чувыхи» прилетают другие тетерева и тетерки. Тут начинаются настоящие бои, а тетерки сидят на ветках и ждут победителя. Тут охотники должны стрелять, но папа рассказывал, что иногда так увлекался этим зрелищем, что и про стрельбу забывал. Главное правило, говорил папа, – тетерку стрелять нельзя.
Эти слова напомнили мне одну встречу. Лет через 50 после описываемых событий я ездила в родные места. Стою у деревенской церкви в деревне Вохтоге, которая теперь возрождается. Подошел мужчина из местных жителей, спросил: «Вы чьи будете?» Я ответила, что дочка Красильникова Михаила Михайловича. Мужчина заулыбался и рассказал, что, когда был мальчишкой, мой папа взял его на тока, а он подстрелил тетерку. Папа его ругмя ругал и сказал: «Запомни! Тетерку убивать нельзя!» А он и запомнил на всю жизнь.
Был у папы друг Ваня Зимичев, профессиональный охотник. У него была семья – жена Антонина, дети. Летом, когда не было охотничьего сезона, он сажал картошку, косил сено, занимался своим хозяйством. А в охотничий сезон занимался промыслом – охотился на белку, лису, куницу и других. Шкуры сдавал в Заготпушнину. Этим и жил. А глухариные тока это был весенний праздник охотников. Папа дружил с Ваней всю жизнь. И когда Ваня Зимичев в 1980 году умер, папе сообщили, и он почти три дня добирался, чтобы проститься с любимым другом.
Когда летом папа возвращался из леса, то привозил или букетик с ароматными ягодами земляники, или малиновый веник со сладкими и крупными, как маленькие лапоточки, малининами. Иногда зимой, когда папа возвращался с охоты, он доставал из кармана завернутый в газету кусок черного хлеба и говорил, что это лисичкин хлеб. Я безоговорочно верила.
Запомнилось, как папа ходил охотиться на зайцев. Почему-то зимой зайцы, видимо голодая в еловом лесу, по ночам подходили к селу и облюбовали сельское кладбище, обгладывая растущие там яблони и другие «сладкие» деревья. Вот зима, мороз, мы уже спать ложимся, а папа с другом на охоту собираются. На кладбище они залегают между могил, белые простыни у них на тулупы для маскировки накинуты. Поджидают беленьких зайчиков. Луна. Все видно. А утром мне достаются заячьи белые хвостики. Если шкурка испорчена пулей, то и шкурку отдают мне для кукольных нарядов.
Однажды я сижу на печке, у меня свинка, шея действительно как у поросенка. Гляжу вниз на маму, жду, когда она меня позовет завтракать. А мама шмыгает носом и вытирает слезы. Я кричу: «Мама, почему ты плачешь?» «Сталин умер», – отвечает мама. О Сталине я знаю, что он наш вождь, о нем по радио песни поют и его портреты носят на демонстрации 1 мая и 7 ноября. Я слезаю с печки, пью горячее молоко с хлебом, потому что сахара нет, а несладкого чаю много не выпьешь, и иду гулять. Мама кричит мне вслед, чтобы я к ребятам не подходила, потому что я заразная. У меня какое-то вялое состояние. Я забираюсь на сугроб и, чтобы не провалиться в снег, ложусь на спину. Надо мной синее небо. Я поворачиваюсь на бок. Близко-близко от моего глаза голубоватый пористый снег. Скатываюсь с сугроба, мне скучно гулять одной. Я направляюсь к центральной улице. На книжном магазине висит красный флаг, обшитый черной лентой. Я такого раньше не видела. Возвращаюсь домой, спрашиваю маму. Она отвечает, что это траур по Сталину.
Я расту, мой мир расширяется. Хочу описать, как помню, село моего детства – Сидорово. В то время это был районный центр Лежского района Вологодской области. Название района от реки Лежи, на берегу которой село и стоит. Лежа была в то время довольно широкая и глубокая, по ней даже лес сплавляли, а мы по заторам из бревен перебегали с одного берега на другой. После 1959 года районный центр из Сидорова перенесли в город Грязовец, многие государственные служащие, оставшись без работы, продавали свои дома и уезжали в другие места, а семьи из дальних маленьких деревень переселились в Сидорово. До революции, говорят, это было большое торговое село, куда крестьяне из окрестных деревень свозили на ярмарку плоды своих трудов. Я описываю наше село, как помню, с 1951 по 1958 год, когда я была маленькой девочкой от 3 до 10 лет.
И так, если заходить в Сидорово с востока, то сначала слева находилась машинно-тракторная станция (МТС), как в народе называли «гаражи». Потом начиналось село. Сквозная главная дорога проходила через все село. Слева был стадион, потом какое-то административное здание, а справа в деревянном нарядном доме с резными наличниками сидел самый главный начальник – первый секретарь райкома партии и одновременно председатель районного исполнительного комитета депутатов (как папа говорил «предрик») – Белов.
Дальше, слева – универмаг, напротив – книжный магазин. Если повернуть направо, дорога шла к корпусам земской больницы, которые сохранились с царских времен. Сразу за книжным магазином на главной дороге справа стояло деревянное двухэтажное здание банка-сберкассы – первое жилище нашей семьи. Дальше улицу пересекала наша милая речушка Секерка, приток Лежи.
Справа на берегу находился Дом крестьянина – гостиница – и была парикмахерская, в которую я ходила. До школы меня стригли наголо, оставляя только челку.
Как мне нравилось в парикмахерской! Старичок-парикмахер усаживал клиента в кресло перед зеркалом, накрывал белой простыней. На полочке перед зеркалом стоят одеколоны «Шипр», «Тройной», «Кармен». После стрижки старичок спрашивает: «Освежить?» В случае согласия он берет пульверизатор с резиновой грушей, оплетенной в шелковую сетку с кисточкой, вставляет трубочку во флакон выбранного одеколона и пылью мельчайших капелек «освежает» клиента.
Мне тоже хочется, чтобы меня освежили, но мама не разрешает. А мне очень хочется, чтобы меня побрызгали одеколоном «Кармен». Флакон треугольной высокой пирамидкой, а на наклейке изображена жуткой красоты цыганка с розой в кружевной фате.
Через Секерку перекинут деревянный мост. Он высокий, так как Секерка разливается весной, да и берега в этом месте довольно крутые, и мост делает дорогу более пологой. Для безопасности пешеходов справа сделан еще и пешеходный мост. На другом берегу слева, прямо у моста стоит дом стариков Цветковых. Дальше на возвышенности стоит Дом культуры, справа от него – танцевальная площадка. Перед Домом культуры разбит небольшой парк, посажены аллеи берез, среди которых стоят побеленные памятники Сталину в длинной шинели и Ленину с кепкой в руке.
Так вот, через много-много лет, году в 1996-м, я повезла маму в родные места, мы подошли к дому культуры: фигур Сталина и Ленина уже не было, Дом культуры был заколочен, все заросло травой, березы стали огромными, с многочисленными вороньими гнездами на ветках. Но березовая аллея все-таки просматривалась. Моя мама медленно прошла по аллее и говорит: «А ведь эту аллею я сажала». И рассказала, как всех сидоровских служащих из контор мобилизовали для посадки этого парка. Но самое интересное было то, что перед началом работы надо было ходить поливать свое дерево, так как ежедневно председатель исполкома заезжал и проверял – политы деревья или нет. Кто не поливал, тому был выговор. А потом мама рассказала, что Дом культуры был построен на фундаменте разрушенной в 1936 году огромной церкви Рождества Богородицы. Особенно хороша была 86-метровая колокольня. Звон слышался в хорошую погоду до города Грязовца, который расположен в 48 километрах от села. А танцевальная площадка построена прямо на могилах. Но в 50-е годы об этом даже шепотом не говорили. А раз не говорили, то уже следующие поколения и не знали ничего, танцевали. Так умирала память.
Напротив Дома культуры, через дорогу на пригорке, находилась роскошная столовая с высоким крыльцом на три стороны. Сначала буфет. На витрине разные бутылки, папиросы «Казбек». Я знаю, что они дорогие. Папа курит «Беломорканал» фабрики им. Урицкого, говорили, что они лучше, чем такие же фабрики имени Клары Цеткин. «Беломор» в бумажной пачке, а «Казбек» в картонной коробочке, на которой нарисован на фоне горных вершин скачущий на черном коне всадник в мохнатой папахе. А еще на витрине выложены пирамидки из шоколада «Золотой якорь», который почти никто не покупал, так как считалось дорого, и стояли стеклянные вазы на ножках с разными конфетами «Пилот», «Ласточка», «Весна». Накопив 6–7 копеек, можно было купить одну конфету. За прилавком стояла красивая румяная буфетчица. У нее на голове белая кружевная наколка, как корона, и такой же красивый маленький фартучек с кармашками. Она ловко нарезает широким ножом на большой деревянной доске совершенно одинаковые ломтики хлеба, берет деньги за обед и выдает талончик в столовую. Иногда, когда нам не доставалось хлеба в магазине, мама посылала меня в столовую, и тетя буфетчица тайком продавала мне полбуханки хлеба. Она была нам какая-то дальняя родственница. Над входом в зал, в котором все обедают, висит чудесная картина: страшный лев открыл пасть, а какой-то круглолицый усатый дядя, сунув туда свою голову, весело улыбается зрителям. Я всегда удивлялась, как это ему совсем не страшно.
В зале стояло много столиков, накрытых клеенками, вокруг каждого столика – по четыре стула. На столах стоят фарфоровые баночки с солью, черным молотым перцем и горчицей.
Между столами ходят официантки, тоже, как и буфетчица, с белыми кокошниками и фартучками. Они забирали оплаченные талончики-заказы и потом приносили обед. Большие тарелки с супом они несли друг на друге так: тарелку с супом накрывали пустой тарелкой, затем ставили следующую тарелку с супом и так далее. Получалось четыре тарелки с супом и четыре пустые. Наверное, это было очень тяжело и трудно, но ни разу ни одна тарелка не упала. Такого мастерства я больше не видела нигде.
Дальше за столовой был мост через реку Лежу, военкомат, керосиновая лавка, и село кончалось. На следующем холме через поле стояли два деревянных здания Сидоровской средней школы, куда стекались за знаниями дети из ближних и довольно дальних деревень. С левой стороны от центральной улицы вдоль реки Секерки были жилые дома, милиция, детсад и ясли, магазины, базарные ряды, а дальше – кладбище.
Сестру Галю водили в ясли, а я ходила в детсад. Идти в детсад надо было мимо милиции (НКВД) и КПЗ (камеры предварительного заключения). Там был глухой высокий забор, жутко лаяли собаки. Я бежала мимо милиции стрелой. В садике мне очень нравилось. У нас были тарелки с цветочками на дне. Я старалась быстрее съесть суп, чтобы увидеть, какой сегодня на тарелке цветок. Наша старая воспитательница была, видимо, приезжая, у нее не было своего дома. Она жила прямо в детском саду. Ей была выгорожена комната прямо в нашей группе. Она с нами разучивала песни, танцы, стихи. Мне это ужасно нравилось. Мы хором пели узбекскую песню «цып-цып, мои цыплятки». А мне вообще поручили танцевать грузинский танец «лезгинку». Музыки-то ведь не было никакой. Воспитательница хлопала в ладоши и напевала: «Ляй-ляй-ля-ля-ляй-ля!», а я с азартом танцевала.
Напротив нашего домика, на другом берегу Секерки построил свой дом судья Мельников, где поселился со своей женой Зиной Цветковой и тремя детьми. Старшего сына не помню, как звали, младший Витя и средняя Таня – моя ровесница. Таня была совсем с белыми волосами. У нее был на попечении младший брат Витька, а у меня сестра Галя. У нас мы часто играли на печке в доктора. Мы с Таней были врачи, а Витька с Галей – больные. Часто, когда родители были на работе, мы играли у Мельниковых. У них дом был значительно больше нашего: кроме большой кухни с русской печкой были еще три спальни и большая гостиная. В этой гостиной, лежа на полу, мы играли в шашки на щелчки. Помню, один раз, когда мы играли в шашки, приехал Танин отец, наверное, из Вологды, и достал из чемодана какие-то завернутые в тонкую бумагу оранжевые шары, по одной штуке Тане и братьям. Когда я потом спросила своих родителей, что это могло быть, мама не могла догадаться, а папа сказал, что это такие фрукты – апельсины.
Лакомства было мало. Белого хлеба, булок вообще не было, а за черным хлебом каждый день стояла очередь из детей и старух. Я тоже стояла, ведь взрослые на работе. Ближе к вечеру показывалась наконец лошадь, запряженная в телегу с фурой (большим фанерным коробом). Лошадью правил Коля-немой. Он действительно был немой, только мычал в ответ.
Коля слезал с облучка, открывал дверцу фуры, накладывал себе буханки на руку до подбородка и так весь хлеб переносил в магазин. Хлеб привозили прямо из пекарни, он замечательно пахнул, а корочка была самая вкусная. Иногда хлеба хватало не всем.
Из сладкого в магазин иногда завозили какую-то разноцветную массу огромным куском. Это называлось «помадка фруктовая». Раньше, наверное, это были разноцветные конфетки, но нам их уже привозили откуда-то слипшимися в разноцветную массу. Еще продавали брусочки в обертке, назывался «Фруктовый чай». Это фактически был прессованный жмых, оставшийся при переработке сухофруктов. Но я его любила грызть: он был кисленький и слегка сладкий.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.