Главное – успеть умыться, побриться, позавтракать и к девяти быть в типографии, и Тагиев, не раздеваясь, завалился на койку, а ровно в девять часов уже сдавал свой диплом в переплёт.
После бессонной ночи, завершённой работы и плотного завтрака хотелось одного – спать. Вернувшись в общежитие и узнав, что командира роты на месте нет, то есть гонять праздношатающихся и тем более спящих в рабочее время курсантов некому, Тагиев прошёл к себе в комнату и опять завалился спать.
Казалось, только он коснулся головой подушки, как его уже тряс за плечо дневальный.
– Валера! Вставай, время без двадцати час.
– Что, уже? Чёрт.
– Продрых больше трёх часов.
– Спасибо, Виталик. Честно говоря, не заметил я этих часов и не отказался бы ещё столько же продрыхнуть.
– Через двадцать минут обед, пойдёшь?
– Да нет, наверное. Сегодня хочу пораньше домой свалить, там поем по-человечески. Командир в роте?
– Нет.
С трудом отходя от сна, Валерка встал, заварил чай, разделся до пояса, взял полотенце, мыльницу, сигареты и пошёл в умывальник. Холодная вода и крепкая сигарета натощак быстро разогнали сон. Процесс пробуждения завершил стакан крепкого сладкого чая. Окончательно проснувшись, Валерка засобирался в типографию.
На улице уже чувствовалось дыхание жаркого бакинского лета. Но настоящая жара пока не наступила, а прошедший с утра обильный тёплый дождь усилил запахи кипарисов, травы и цветов, высаженных на многочисленных клумбах. Эти запахи разносились по всей территории училища прохладными солёными ветрами, дующими с моря.
День начинался хорошо, теперь самое главное – чтобы в типографии успели до обеда прошить диплом, а рецензент, не дай бог, не нашёл бы в нём какую-нибудь идиотскую ошибку и не вернул бы всё на переделку. А если всё будет нормально, сегодня надо постараться пораньше слинять домой, хотя завтра снова ехать на танцы. Интересно, что за девчонка Каляева. Говорят, после окончания университета ей предложили поступать в аспирантуру. Не опарафиниться бы перед будущим учёным филологом. Неспешные Валеркины размышления неожиданно были прерваны громкими неприятными криками начальника строевого отдела капитана второго ранга Князева. С перекошенным от злобы лицом он разносил старшину с третьего курса штурманского факультета, который неорганизованной толпой вёл на обед своих одноклассников, да ещё ухитрился не заметить и не поприветствовать его.
– Товарищ старшина второй статьи, пленные немцы под Сталинградом были больше похожи на военнослужащих, чем ваше подразделение. Вы что, месяц по лесам из окружения выходили или за три года учёбы так и не смогли усвоить правила перехода курсантов по территории училища? И почему не приветствуете старшего офицера? Кто вам вообще присвоил звание старшины? Вам козу пасти доверять ещё рано, а вас поставили людьми командовать. Как ваша фамилия, товарищ старшина второй статьи?
Валерка от греха подальше решил обойти место, где происходила эта сцена, и тут же наткнулся на командира роты.
– Тагиев, а вы почему не на обеде? – спросил Назаренко.
– Товарищ командир, мне до часа нужно забрать диплом из типографии, пока они не закрылись на обед, а к двум часам прибыть с ним на кафедру к капитану второго ранга Сергееву.
– Хорошо, идите.
– Есть.
К типографии Тагиев подошёл за несколько минут до перерыва. В это время у курсантов начался обед, и там никого, кроме сотрудников, не было.
В течение двух минут Валерка получил новенький прошитый диплом и пошёл в класс, чтобы полюбоваться итогом работы, которой он посвятил столько сил и времени, а заодно проверить, нет ли там описок или ошибок, которые можно было бы исправить, пока есть время.
Ровно в два часа дня рецензента на кафедре не оказалось, поэтому пришлось ждать. А когда капитан второго ранга Сергеев появился в двадцать минуть третьего, он куда-то очень спешил, поэтому диплом у Валерки принял без вопросов, предложил зайти за ним во вторник и опять убежал. А Тагиев пошёл в роту готовиться к долгожданному увольнению домой.
У пятикурсников за месяц до выпуска увольнительные билеты лежали в столе дежурного по роте и были доступны курсантам в любое время, поэтому если кто-то из них решал слинять в город раньше времени, то никаких препятствий не было. Всегда можно было найти какой-нибудь благовидный предлог: необходимо поехать в городскую библиотеку за литературой для диплома, или в ателье на примерку офицерской формы, или необходимо заказать контейнер для отправки вещей к новому месту службы и так далее. Младшие командиры из своих же сокурсников эти предлоги не перепроверяли, а иногда и сами ими пользовались, а командиру роты было уже не до этого, так что уход пятикурсника в город на полтора-два часа раньше увольнения для решения служебных вопросов мало кого интересовал. И самое главное – все понимали, что курсантов пять лет учили, кормили, одевали, возили по всей стране по практикам и стажировкам, потратили на них уйму государственных денег и сейчас, за месяц до окончания учёбы, надо было их не прихватывать и закручивать гайки, а готовить к выпуску. Поэтому все старались не замечать и не создавать серьёзных поводов для громких скандалов, тем более с оргвыводами.
В четыре часа, то есть за два часа до начала увольнения, Тагиев решил, что до конца дня его уже вряд ли кто-то хватится, записался в книгу увольняемых на примерку в ателье, переоделся в форму номер два, проверил наличие документов и вышел из ротного помещения. А через десять минут он уже садился в автобус № 142, который шёл из посёлка Зых в город. Проехав минут пятнадцать, автобус неожиданно остановился посреди дороги. Передняя дверь открылась, и в неё, виновато улыбаясь, вошла женщина. Поблагодарив водителя, она, неловко держась за поручень, медленно прошла в середину салона и остановилась недалеко от Валерки. После бессонной ночи вставать и уступать место ужасно не хотелось, но сидеть, когда рядом стоят пожилые люди или женщины, было не принято, поэтому Валерка уступил вошедшей женщине место. В то время к женщине в Баку было уважительно-привилегированное отношение. Со стороны мужчины проявлять терпение к её просьбам и быть готовым помочь, если она о чём-то попросит, являлось не отвлечённым понятием хорошего тона, а повседневным бытом. Это правило действовало независимо от национальной или этнической принадлежности. Женщина могла поднять руку и остановить троллейбус или автобус там, где остановки не было и близко. В транспорте мужчины, как правило, уступали ей место. Проехав сколько надо, она просила остановиться и, благодарно улыбнувшись, оплачивала проезд водителю и выходила там, где ей было удобно. Но не ехать же до самой остановки, если здесь ей ближе. Если она была немощна или по каким-то другим причинам вызывала жалость, водитель при оплате проезда мог ей крикнуть: «Ай, ханум, лазым дыер (ничего не надо)» и вернуть деньги за проезд. А все пассажиры будут кивать, одобряя поступок водителя. Он поступил по-бакински.
Дорогу женщины переходили в любом месте, где им было удобно, а проезжающие машины, завидев их, заранее притормаживали, и никому не приходило в голову подсказать ей, где переход. А если женщине казалось, что машина остановилась слишком близко от неё, она могла крикнуть водителю: «А, куда едешь, э-э? Не видишь, что ли?»
При женщинах мужчины были, как правило, более сдержаны в выражениях. Сквернословить, а тем более материться в их присутствии было не принято, это было не по-бакински.
Пожилая женщина или женщина с ребёнком могла обратиться на улице к первому попавшемуся мужчине с любой просьбой: помочь поднять по лестнице тяжёлую сумку, перенести через бордюр или занести в троллейбус детскую коляску и так далее. Помощь женщине оказывали не как одолжение, а наоборот – с чувством уважения, и женщины это чувствовали.
Дорога с Зыха до Баилова, где жил Тагиев, обычно занимала от полутора до двух часов.
При плохо работающем и переполненном транспорте могло бы быть и дольше, если бы не одна особенность работы бакинских автобусов тех лет: после того, как маршрутный автобус набивался так плотно, что пассажиры висели на подножках, двери не закрывались и уже невозможно было ни зайти в автобус, ни выйти из него, кто-то из пассажиров кричал водителю: «А шофёр, зонный езжай», что означало езду без остановок.
После этого битком набитый автобус не останавливаясь мчался по маршруту, пока кто-то из пассажиров не доезжал до своей остановки. «А, шофёр, сохла бурда7», – кричал тот, кто приехал. Водитель останавливал автобус, пассажир с трудом вылезал из битком набитой машины и оплачивал проезд водителю. После этого автобус опять продолжал нестись без остановок до следующего «А, сохла бурда».
Билеты за проезд спрашивать было не принято. Это считалось не по-бакински и к тому же могло вызвать гнев и проклятия водителя. В этом случае в принципиального пассажира разгневанный водитель мог запустить целым рулоном билетов, сопровождая это громкими криками: «А, билет тебе нужен?! На, на тебе билет! Вот тебе ещё билеты, подавись ими, билет ему нужен». Опозоренный на весь автобус пассажир с охапкой выпрошенных на свою голову билетов как ошпаренный вылетал на тротуар, дверь за ним, презрительно проскрипев, закрывалась, и автобус на всех парах продолжал нестись дальше под одобрение ехавших в нём пассажиров и к разочарованию и досаде людей, стоявших на остановке, мимо которых пролетел очередной битком набитый автобус.
Минут через сорок Тагиев подъехал к садику имени Самеда Вургуна, вышел на тротуар и быстрым шагом направился к ближайшей остановке, от которой отходили маршрутные автобусы или попутные алабаши8 в сторону Баилова. Там уже собралось человек тридцать, и люди продолжали подходить. Минут через пять к остановке подъехал пустой пазик без указания маршрута. Водитель открыл обе двери и громко прокричал стоявшим на остановке: «Двадцатый, Баил, двадцатый», – это означало, что автобус поедет на 20-й участок через Баилово. Такса за проезд была стандартная – десять копеек. На остановке началась суета. Все бросились к открытым дверям, стараясь занять сидячие места. Валерка особенно не спешил, так как ему, молодому человеку, да ещё и в форме, сидеть в переполненном автобусе было не к лицу, а в автобус он так или иначе всё равно втиснется. Через две минуты остановка опустела, а пазик был забит так, что задняя дверь не закрывалась, и некоторые висели на подножке. В середине автобуса кто-то сдавленно крикнул: «А, шофёр, зонный давай». Автобус тяжело зарычал, тронулся с места и начал медленно набирать скорость. По просьбе пассажиров первая остановка была сделана при въезде на Баилов возле бывшей керосиновой лавки. Следующая – возле рыбного магазина, а на третьей остановке, возле роддома имени Крупской, Тагиев заплатил водителю десять копеек за проезд, вышел на улицу и, не переходя дорогу, стал подниматься по лестницам 8-го Баиловского переулка в свой старый бакинский двор, к себе домой, где прошли его детство и юность и где его ждала мать.
Тагиев вырос на Баилове, в старом, построенном ещё до революции доме, в котором за долгие годы родилось и выросло не одно поколение бакинцев. На протяжении десятилетий жители этого дома росли, учились и работали, воевали, приезжали и уезжали, ссорились, дрались и мирились, женились и разводились, рождались и умирали, садились в тюрьму и возвращались из неё.
Менялась страна, менялись отношения между людьми, их ценности и понимание добра и зла. За долгие годы изменилось очень многое, а старый дом так и продолжал стоять, переживая своих хозяев и переходя из одной эпохи в другую, как будто время о нём забыло.
Этот дом был построен на холме и имел три этажа и закрытый двор. На первом этаже было четыре квартиры и три подвала. Двери из крошечных кухонек-столовых открывались прямо во двор, а комнаты, уходившие вглубь холма, на котором построили дом, были глухие, без окон. На втором и третьем этажах было по шесть квартир. На каждом этаже был вытянутый вдоль него общий балкон, на который и выходили двери квартир этого этажа. К балконам вела лестница со двора.
Поначалу балконы были предназначены для того, чтобы по ним можно было пройти в ту или иную квартиру, но со временем жители дома начали их расширять, достраивать, укрепляя подпорками со двора, и использовать как дополнительную полезную площадь.
При этом общий проход на балконе оставался свободным, а на пристроенных площадях соседи складывали старые поломанные велосипеды, оцинкованные корыта для стирки, устанавливали самодельные лари, выставляли старые ободранные столы и стулья. В тёплую погоду за этими столами иногда пили чай, играли в нарды или что-то мастерили, а дети играли в настольные игры. В ларях хранили ненужный хлам: банки с ржавыми гвоздями и шурупами, старые выключатели и розетки, куски электрических проводов, остатки растворителя, открытые банки с полузасохшей краской, использованные малярные кисти, всё то, что ещё могло сгодиться в хозяйстве и что было жалко выбрасывать. А с годами напротив квартир начали появляться крепкие, добротные, покрытые толем кладовые, где под замком хранили наборы инструментов, дрели, запасы крупы, консервов, мыла, стирального порошка, мангалы, шампура и прочее.
Вдоль и поперёк двора проходила целая система верёвок для сушки белья. Одни верёвки провисали вдоль наружной части балконов, другие туго натягивались через ролики между балконом и стенкой напротив, а при необходимости приводились в движение. Кроме того, внизу через весь двор были натянуты ещё три верёвки, на которые развешивали бельё и подпирали специальными длинными палками с разрезом и крючком на верхнем конце, которые называли «подстановкой».
Чтобы попасть к себе домой на второй или третий этаж, нужно было пройти по общему балкону мимо соседских квартир. С наступлением тепла двери в них были, как правило, открыты и иногда завешены марлей с грузиками внизу (чтобы не сдувало сквозняком). Когда соседи готовили еду, ели или разговаривали у себя на кухне, все эти запахи и разговоры были слышны проходящим мимо. Кухоньки, которые служили и столовой, и прихожей, у всех были похожи. Как правило, в одном углу была вешалка, а вдоль стены стояли покрытый потёртой клеёнкой небольшой обеденный стол с табуретками или старыми стульями, газовая плита, разделочный кухонный столик с ящиками для ложек, вилок и тарелок и раковина с зеркалом для мытья посуды, умывания и бритья. А на подоконниках на старых треснутых тарелках стояли большие жестяные банки от консервов, в которые высаживали комнатные цветы.
Кто и когда строил этот дом, уже никто не помнил. Об этом ходили обрывочные слухи, а дети во дворе «по секрету» передавали друг другу, что в 1918 году в этом доме размещался турецкий штаб, и в трёх заброшенных подвалах в то время были камеры, где пытали и расстреливали арестованных.
Справа при входе в Валеркин двор находились четыре кабины общих туалетов. Жители двора иногда настолько неаккуратно справляли в них нужду, что туда невозможно было зайти, чтобы на что-нибудь не наступить. Всё это было не только видно, но и слышно, когда дворничиха тётя Люся раз в неделю приходила убирать туалеты.
Громким надрывным голосом закалённой в бесчисленных скандалах лячарки9, которая, как между собой говорили соседи, отсидела срок в лагерях и уже давно перестала чего-то бояться в этой жизни, тётя Люся каждый раз, не стесняясь в выражениях, вещала всему двору, что и о ком она думает, и грозила, что если она поймает ту суку, которая это делает, то он у неё «это говно жрать будет».
Утихомирить тётю Люсю никто из соседей не пытался. Причина её негодования и криков лежала на виду, и добавить здесь было нечего. Поэтому соседи старались делать вид, что их это не касается и молча пережидали эти крики. Часа через два вопли и проклятья во дворе постепенно стихали, и после её ухода двор был тщательно выметен, а туалеты помыты и посыпаны хлоркой. Но проходила неделя, и всё повторялось.
Со временем состояние дворовых туалетов начало меняться к лучшему, но совсем не потому, что нужду стали справлять аккуратно. Некоторые соседи начали обустраивать отдельные туалеты с унитазами в квартирах или на пристроенных балконах. Обладатели своих туалетов в общие кабины больше не ходили. Лет через пять-семь те, у кого таких туалетов не было, поделили между собой дворовые кабины, от которых за ненадобностью отказались обладатели личных удобств, и навесили на них замки, чтобы никакая зараза туда не срала. Тут и наступило бы облегчение для тёти Люси, но к тому времени, к сожалению, уже не стало её самой.
Ни к холодам, ни к жаре Валеркин дом приспособлен не был. В нём не было ни центрального отопления, ни горячей воды, ни тем более кондиционеров. Поэтому в летнюю жару, когда стены дома за день нагревались так, что в квартирах нечем было дышать, многие соседи, чтобы спастись от духоты в комнатах, спали на общих балконах или во дворе. При этом те, у кого были раскладушки, спали на них, а те, у кого их не было, расстилали старые простыни, клали на них матрацы, подушки, укрывались лёгкой марлевой накидкой, чтобы не доставали комары, и так укладывались спать. Утром те, кто рано шёл на работу, проходили через общий балкон и двор, аккуратно обходя своих досматривающих последние сны соседей.
С наступлением холодов обогревались от включённых на кухне газовых конфорок или зажигали в газовой плите духовку и открывали её дверцу. Иногда на конфорку клали кирпичи, разогревали их, а потом переносили на подставке в комнату.
Со временем у некоторых соседей начали появляться электрические обогреватели – рефлекторы. Но обогрев электричеством обходился дорого. Поэтому на время их работы находчивые и экономные хозяева вставляли в счётчики «жучки» и за электроэнергию платили намного меньше, чем потребляли. А когда во дворе появлялся инспектор Бакэнерго10, по всему двору объявлялся «АТАС». Где-то закрывали двери и выключали свет, как будто никого нет дома, где-то судорожно пытались привести электрические счётчики в исходное состояние. Проверив несколько счётчиков, инспектор уходил. Двор вздыхал с облегчением. Те, кого проверка обошла стороной, начинали бегать по соседям, узнавать, кого и на сколько оштрафовали, радуясь, что сегодня их пронесло.
Рядом со входом во двор когда-то были установлены два мусорных бака, но со временем их убрали. По улицам начал ездить мусоровоз, оповещавший о прибытии звоном колокольчика, в который звонил, высунув руку из кабины, звонарь, сидевший рядом с водителем. Машина останавливалась в определённом месте, а жители близлежащих дворов бросали все свои дела, хватали мусорные вёдра и бежали к машине. Содержимое вёдер высыпалось в контейнер мусоровоза, а звонарь намётанным глазом тут же выбирал и откладывал в сторону пищевые отходы и старые вещи, которые могли на что-то сгодиться.
Когда звенел колокольчик, мешкать было нельзя, потому что машина, постояв и собрав мусор у тех, кто подошёл, трогалась с места и ехала дальше, а опоздавшие, кто помоложе, под звон колокольчика, с мусорным ведром, бежали за ней к следующей остановке, которая была недалеко, метрах в трёхстах. Остальные, проводив грустным взглядом уезжающий мусоровоз, возвращались с полным ведром к себе домой.
Иногда рано утром рядом с Валеркиным двором проезжала машина, которая тащила на прицепе бочку с молоком. Где-то посреди улицы машина останавливалась. Продавщица, которая сидела рядом с водителем, важно выходила из кабины, доставала скамейку, открывала бочку и обустраивала торговую точку, а водитель ходил вокруг и громко дудел в рожок, зазывая покупателей. Когда раздавался звук рожка, медлить тоже было нельзя. Тогда молоко в магазинах было не всегда, и в этой бочке оно на ком-то заканчивалось. Поэтому через несколько минут возле машины выстраивалась длинная очередь, в основном женщины или дети с различными бидончиками, стеклянными банками и даже кастрюлями. Те, кто опаздывал и был в конце очереди, очень переживали, чтобы молоко не закончилось перед ними, и время, проведённое в очереди, не оказалось потраченным зря.
Для детворы самым желанным было появление хромого Сашки. Это был неопрятно одетый и никогда не улыбающийся человек неопределённого возраста, который, сильно хромая на одну ногу, тащил за собой старый, обшарпанный деревянный ящик на подшипниках вместо колёс.
«Ма-ро-жен», «Ма-ро-жен», – каким-то утробным голосом кричал Сашка на всю улицу.
Ещё издалека, заслышав его голос, мальчишки и девчонки бросали свои игрушки, мячи, скакалки, самодельные самокаты и разбегались по домам выпрашивать у родителей или бабушек деньги на мороженое. Родители редко отказывали им, и возле Сашки очень быстро выстраивалась очередь из детворы. Дети важно, по-взрослому и с некоторым опасением отдавали хромому Сашке те копейки, которые были для них целым состоянием. Но хромой Сашка детей никогда не обманывал. Получив деньги, он открывал перед ними свой волшебный ящик, из которого валили клубы белого пара от испаряющегося сухого льда, и начинал рыться в тряпках, которыми было укрыто мороженое. В конце концов вожделенное мороженое извлекалось из деревянного ящика и вручалось маленькому покупателю. Радость детей при этом была столь велика, что многие из них эти замечательные покупки запомнили на всю жизнь.
В самом Валеркином доме проживало шестнадцать семей. Во дворе вечно играли дети. У малышей до двух-трёх лет, как правило, были свои игры. За ними обычно приглядывали «смотрящие», знающие всё и обо всех бабушки, которые целыми днями сидели во дворе на стареньких стульчиках или табуретках с самодельными подушечками. Мимо них просто так пройти было невозможно. Бабушек надо было поприветствовать и вежливо ответить на все их вопросы, в том числе объяснить причину прихода к ним во двор.
Только после этого под их пристальным взглядом можно было идти дальше.
В то время ни смартфонов, ни ноутбуков ни у кого не было, а по ТВ показывали всего два-три канала, и то не весь день, а детских передач почти не было. Поэтому развлечения и игры у детей, как правило, проходили во дворе. Услышав смех, удары мяча или обращённое к ним: «Валер, выходи», они под любым предлогом пулей влетали во двор и допоздна играли в разные игры, которые увлекали их так, что домой идти не хотелось.
У кого-то был старенький велосипед, кто-то выносил во двор мяч, скакалку или просто кусок бельевой верёвки, которую можно было вращать и перепрыгивать через неё. У некоторых мальчишек были деревянные ружья, альчики11, лямки12 или использованные консервные крышки, залитые битумом, которыми играли на марки.
Мальчишки держались отдельно и даже чуть-чуть высокомерно, играя в свои игры: в войну, в футбол, в конный бой, в чехарду, в казаки-разбойники, в лямку или в ножечки и прочее. У девчонок были свои игры: классики, резиночки, съедобное-несъедобное, «я знаю пять имён» и так далее. Но и тех, и других всё равно тянуло друг к другу, и в конце концов (по чьему-то предложению) все начинали играть вместе: в ловитки, в выше земли, в ручеёк, по очереди катались на чьём-нибудь велосипеде или становились в круг и играли в волейбол, а когда двор погружался в сумерки, начинали играть в прятки.
В это время родители были заняты своими делами, совершенно не переживая за играющих во дворе детей. Единственное, что беспокоило взрослых, чтобы дети не ходили в соседние дворы, так как эти походы иногда заканчивались ссорами или даже драками.
Поздно вечером мамы с трудом загоняли домой своих детей, которые готовы были бегать и играть во дворе хоть до самого утра.
Летом в жару босиком бегали по обжигающему пятки асфальту, а потом в трусах и майках обливались во дворе холодной водой.
По выходным ездили с родителями или соседями в битком набитом автобусе на Шиховский пляж, где до одури купались и ныряли в море, играли в футбол или просто валялись в пахнущем морем песке. Те, кто подолгу находился на знойном бакинском солнце, незаметно обгорали, и потом родители намазывали их на ночь мацони или кефиром.
Зимой все дети во дворе с нетерпением ждали снега, который выпадал в Баку очень редко. Иногда это происходило после того, как сильный бакинский ветер приносил с собой чёрные тяжёлые тучи и весь вечер и всю ночь выл за окном. Под утро всё стихало. Когда рано утром соседи открывали дверь и выходили на балкон, они попадали в сказку: дворы, крыши домов, деревья – всё было покрыто слоем блестящего, девственно белого снега. На улице стояла оглушительная тишина. Только изредка раздавался хруст снега под ногами соседей, которые спозаранку спешили на работу. Снег в Баку лежал недолго, всего два-три дня, и пока он не растаял, нужно было успеть всё: на самодельных санках или просто на кусках фанеры покататься с любой близлежащей горки или спуска, устроить девчонкам засады, забросать их снежками и намылить снегом щёки или натолкать им снег за шиворот, покидаться снежками двор на двор, вылепить снежных баб, покатать друг друга на санках или запрячь в них дворовую собаку, устроить из нескольких санок паровозики… Но снег быстро таял, и через два дня санки ехали где-то по снегу, а где-то уже со скрежетом тащились по асфальту и песку.
После того как снег сходил, снова наступала ветреная, слякотная бакинская зима, к концу которой все с нетерпением ожидали наступления тепла.
Окончание зимы и приход весны обычно символизировал прилёт скворцов. Огромные стаи этих птиц вместе с вездесущими воробьями оседали на деревьях бакинских парков и скверов. Особенно много их было в баиловском саду, рядом с Валеркиной школой. После уроков там обычно собиралось множество мальчишек с рогатками, и кто из охотничьего азарта, а кто из мальчишеской удали стреляли заклёпками или камнями по сидевшим на деревьях птицам. Стрелки все были неважные и в птиц попадали редко, но иногда попадали. Здесь же как-то раз на Валеркиных глазах подбитому воробью, который был ещё живой и трепыхался в судорогах в руке одного из мальчишек, по совету рядом стоящих охотников оторвали голову, чтобы не мучился. После этого Валерка никогда не принимал участия в этих забавах, а в памяти осталось, как мальчишка отрывает голову раненому воробью.
Весной мальчишки и девчонки обдирали и с удовольствием ели цветущую во дворе сирень, а летом жевали кисленькие виноградные усики и собирали плоды тутового дерева. Те, кто был постарше, залезали на дерево, а остальная мелюзга и девчонки собирали сладкие сочные ягоды прямо с земли и сразу их ели. Ягоды были чёрными, и дети недели две ходили чумазыми.
Обустраивать старые бакинские дворы игровыми или спортивными площадками во времена Валеркиного детства никому и в голову не приходило, поэтому свои игры и развлечения дети, как правило, придумывали сами. Но при этом в детстве Тагиева и его сверстников было самое главное: они были желанными и любимыми детьми, и их родители по мере сил старались сделать их детство как можно более радостным и добрым.
Живший на первом этаже дядя Вася Синицын, у которого когда-то было два сына (один из них трагически погиб), сколотил во дворе голубятню. Вокруг неё вечно крутились дети, наблюдая, как голуби высиживают яйца и ухаживают за птенцами, а иногда дядя Вася поднимал в воздух турманов, и все, разинув рты, наблюдали, как они сначала ракетой взмывали вверх, а потом, хлопая крыльями, кувыркались в воздухе, после чего камнем падали вниз и, не долетев несколько метров до земли, снова стремительно взлетали вверх. Изредка некоторые из них не успевали прекратить своё падение и разбивались. Про таких дядя Вася говорил, что они заигрались.
Как-то в начале лета, когда дети пошли на каникулы, дядя Саша Саркисов, у которого росли две дочери, притащил с работы толстую капроновую верёвку и во дворе привязал два конца к перекладине так, что на провисающей части дети могли кататься, как на качели. Но сидеть на верёвке было неудобно, и через несколько дней дядя Ваня Семёнов смастерил в качестве сидушки широкую доску с двумя пазами по бокам.
Эту доску клали на верёвку так, чтобы она входила в пазы и хоть как-то фиксировалась. Доска была широкая, сидеть на ней было просторно и удобно, прямо как на настоящих качелях. Правда, поначалу она опрокидывалась вместе с седоком, но скоро все к ней приноровились. Эти качели стали для детей дворовым клубом. Здесь они по очереди катались, чем-то обменивались, делились новостями, рассказывали свои первые анекдоты и подслушанные у взрослых дворовые сплетни, а когда темнело, с ужасом слушали леденящие душу истории про чёрную руку и мачеху со стеклянными глазами.
Как-то летом детвора с помощью родителей устроила во дворе пионерский лагерь. Дядя Миша Подгорный раздобыл где-то и привёз во двор длинную мачту, установил её на общем балконе третьего этажа, снизу и сверху укрепил два ролика и натянул между ними верёвку, на которую повесили красный флаг. Роль горна исполняла игрушечная труба, а барабаном стала старая кастрюля. Со следующего дня каждое утро начиналось для детей с линейки и подъёма красного флага. Из тех, кто постарше, были выбраны звеньевые и пионервожатый, которые стали командовать и придумывать детям задания и поручения. Маленький Валерка вместе с остальными детьми важно ходил строем по двору под дребезжащий грохот старой кастрюли и имитацию звуков горна из детской трубы и даже пел, как все, «взвейтесь с кострами, синие ночи» и «пусть всегда будет солнце». Лагерь продержался недели три.
А потом дядя Вася, который работал сварщиком на судоремонтном заводе имени Вано Стуруа, из тонкого калёного прута сделал и отдал детям большой металлический обруч.
Мальчишки и девчонки крутили его с утра до вечера. В то время на них пошла мода, и купить такой обруч в магазине было невозможно, а у дяди Васи он получился так здорово, что слухи о нём долетели до соседних дворов, откуда прибегали любопытные девчонки, чтобы посмотреть, а если повезёт – и самим покрутить обруч.
Для мальчишек отцы сколачивали ходули и мастерили деревянные ружья и пистолеты, которые стреляли при помощи резинки и прищепки. Со временем у мальчишек из Валеркиного и соседних дворов начали появляться самодельные деревянные самокаты на двух или трёх подшипниках вместо колёс. Настоящих покупных тогда почти ни у кого не было, но в течение полугода не меньше половины Валеркиных друзей стали обладателями самокатов, собранных из досок заботливыми отцовскими руками. Эти самокаты были у пацанов в цене, и ими очень дорожили. Их счастливые обладатели, помимо виртуозного катания, устраивали азартные шумные гонки, а иногда мальчишки собирались вместе, чтобы единой кавалькадой из десяти-пятнадцати человек гордо, с шумом и грохотом, на подшипниковых колёсах прокатиться по улице Ханлара.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.