– Загулял! Ты это на что намекаешь? Негоже так даже думать, а не то, что за правила брать.
– И что ей теперь, самой доживать? Или его, прикажете к позорному столбу привязать да сечь?
– Эх, нравы! – Антонина Михайловна отложила свое занятие и повернулась к дочери. – Неужели ты думаешь, я не знаю, как люди живут? Полагаешь, я не ведаю, что мужи вместо грелок, девок в постель берут? Или не знаю, что некие жены, от скуки, с конюхами время проводят. Знаю я, как свет живет, как дворяне себя ублажают. Но не в моем доме, не в этих стенах, и не наш род пачкать! Аль ты своего отца в чем подозреваешь?
– Упаси боже! Наш папенька – ангел воплоти! И Вы, матушка, не меньше. Вот только не пойму, неужели вы не замечали хитрый, бегающий взгляд Любиного супруга?
– Моя провинность – не распознала. За это и страдала не меньше всех вас. А он, теперь долго помнить будет!
– Что Вы с ним сделали, маменька? – Наталья испугалась, и у нее заколотилось сердце так, что и дышать не могла. Антонина Михайловна поняла это и приоткрыла оконце.
– Да не я, а зазноба его. Пока я нашу семью от ее черных дел спасала, ее колдовство на него перешло и иссушило.
– Колдовство! Матушка, вы же верующий человек. В церковь ходите…
– А ты что думаешь, Бог есть, а нечистой силы нет? Или если ты в нечистого не веришь, то все зло – это сказки.
– Не знаю. Не думала…
– Думай, тут, не думай, а знать надо. Давай прекратим болтать и за дело возьмемся. – и она более быстро развернула все бокалы и поставила поодаль от одинокого бокала Любы. – Это моих прародителей. Видишь, как состарились, но все еще ловят искру света? Это от того, что они чистейшей души люди были и ушли друг за дружкой. Это моих родителей. Вот этот, что кровью налился – отца моего. Убили его.
– Я помню. И как бабушка болела.
– Да, долго жила, но с постели встать не могла. Вот и бокал словно высох, будто истощился.
– И, правда… Похоже на это.
– А вот этот почернел, за сутки до того, как Артемий погиб. Я как увидела, что с бокалом сделалось, молиться принялась. Вас пугать не хотела, заранее. Но видно поздно было. Но душа его ввысь улетела, это я точно знаю.
– Неужели Вы все это в них видите?
– Сейчас все поймешь. – Антонина Михайловна улыбнулась даже и достала несколько книг. – Это правильные книги, священные. Ты их обязательно прочти и держи в надежном месте, но под рукой. А вот эта маленькая тетрадочка, она передается только из рук в руки. И не дай бог тебе ее потерять! Если худому человеку попадет, то столько зла на свет выйдет!
– Так зачем она, если хулу в мир несет.
– Не так это! Все слова в ней к счастью и радости. А злой глаз из чистого ангела, падшего сделать может.
– Увы, тут я с вами соглашусь.
Антонина Михайловна взяла книги, подошла к диванчику и кивком головы позвала дочь присесть рядом:
– Много говорить не стану, сначала прочти. Вопросов будет немало, отвечу на все. Главное скажу сейчас. Дочь твоя следующая, кому ты передашь и книги и учение, и тайну бокалов. Да и имя мастера, кто их делает. А дальше ты уж сама разобрать должна, кому наследие передавать. Одно помни – бокалы венчальные, как и люди, хрупки и податливы к окружающему миру. Тело наше – сосуд, в который Господь влил жизнь. И бокал – сосуд. В него вино наливают, кровь господню, пригубив, с жизнью своей соединяют. Вот отсюда и взаимосвязь. Поэтому их беречь надо, да читать знаки, кои нам посылают.
Святки. Уходил год, унося пережитое, хорошее и плохое и уводил за собой девятнадцатый век. В воздухе витало не только праздничное настроение, но и необыкновенная настороженность от надвигающегося чего-то нового, неизведанного, таинственного. Как и чувство больших перемен.
Антонина Михайловна и Алексей Павлович достигли почтенного возраста и, не считая времени, доживали отведенные годы в домашнем уюте и радости от любования детьми. Алексей Павлович полностью отошел от дел, назначив своим поверенным сына своего друга, который наследовал от отца адвокатскую контору, со всеми клиентами и теперь бывал у них в доме каждый день, делая отчеты, да поглядывая на молоденьких барышень, подросших внучек Киселевых. А их в доме было много. Да, внуков у Алексея Павловича и Антонины Михайловны было десять! Восемь барышень и два отрока, кадетского возраста. И управляла ими Антонина Михайловна, женщина властная, не покладистая, как их матери, с пронизывающим насквозь взглядом. И если молодежь позволяла себе бросать шуточки в ее адрес, то стоило ей появиться рядом, как все заливались краской, даже юноши. Внуки, Иван и Александр, в доме бывали редко, лишь на праздники, а вот внучки, за исключением самых маленьких, жили в имении постоянно, обучаясь в местной гимназии благородных девиц. Два раза в неделю приходил репетитор французского и учитель музыки, педагог в возрасте, солирующий в городском театре. Антонина Михайловна присутствовала при каждом занятии, сидя в огромном кресле, определенном ею у самой двери, контролировала. Засыпала, под монотонное нытье клавиш и протяжного повторения французских глаголов. Клевала носом. Но стоило вырваться неосторожному смешку, как она открывала глаза, бросала на присутствующих искрометный взгляд и, не говоря ни слова, задирала подбородок. В классной комнате воцарялся полный порядок, соответственно до тех пор, пока не смыкались ее веки. В праздничные дни домашние занятия отменялись, собиралась большая семья, съезжались все дети достопочтенных Киселевых и Антонина Михайловна, стуча тростью, нарочно громче обычного, прохаживалась по коридорам, призывая всех к порядку.
Две внучки из восьми были ближе всего к бабушке. Любимица Нюся, крещенная Анной, дочь младшей дочери Натальи и Тося, дочь старшей дочери Любы, названная при рождении Анастасией. И если Анна, с детства была послушна, приветлива и сдержана, всегда с почтением и внимательностью слушала бабушку, то Тося, будучи непоседливым ребенком, выросла шумной, спорящей со всеми по любому поводу и бросающей колкости, всем без разбору, не думая о последствиях. Им, двоим, был неограниченный доступ в покои бабушки, где Антонина Михайловна, не навязчиво, старалась подготовить Анну к бремени быть ее преемницей, естественно после матери, ну и помощницей ей в тайных делах доверенных ею.
Тося же возникала всегда неожиданно и своим появлением прерывала любые серьезные темы. Остальные, внучки и внуки, вообще старались как можно меньше попадаться на глаза бабке. Дружили ли дети, были ли близки? Скорее да, чем нет. Ссоры возникали, естественно. Судьей была Антонина Михайловна, и наказание получали все. Но и стояли друг за дружку горой, даже в пустяковых провинностях.
В этом декабре Тосе исполнилось тринадцать. И вместе с табелем об успеваемости, она принесла записку от классной дамы, в которой размашистым почерком было две фразы: «Прошу явиться родителей! Возмутительно дерзко поет.» Прочитав сие послание, Антонина Михайловна оценивающе глянула на внучку, выдержала три минуты, кои для Тоси были впервые нетерпимы и она позволила себе даже испугаться, и огласила:
– Ступай к себе! Я поеду сама.
– Бабушка, позвольте пояснить!
– Я сказала, ступай к себе!
Тося попятилась, в недоумении чего ждать. Дойдя до двери, еще раз попыталась заговорить и снова ее перебила Антонина Михайловна:
– Коль виновата – получишь до краев. Но запомни, никогда не оправдывайся.
Эти присланные, неуважительные две фразы, без малейшего почтения к их фамилии, задели за живое Антонину Михайловну и она, негодуя, еле дождалась рассвета.
Оказалось, что уже месяц, как внучка ее, приходя в класс на первый урок, поет «Марсельезу». Последнюю неделю, исполняющий ею гимн, в протест чего, никто из учителей не знал, пели все девицы гимназии, и пресечь это не смогли ни одним порицанием. Домой Антонина Михайловна приехала довольной. Внучку к себе не звала, держала в томлении. За ужином, в большой столовой, где за круглым столом собралась огромная семья Киселевых, Антонина Михайловна появилась последней. Присела на свое место, прищурив глаз, прошлась по всем лицам и, задержавшись на Тосе, скривила старческий рот в подобии улыбки, заявила:
– Ну-ка, рЭволюционЭркА, продемонстрируй свой талант.
– Я не поняла… – начала Тося.
– Пой, говорю. Должны же мы знать, как силен твой голос, что дамочки позволяют себе меня гонять по морозу. Пой!
Тося запела. На припеве, тихо, ее поддержали сестры. Алексей Павлович покашливал, гладил жену по руке, призывая закончить, как он думал, экзекуцию, но супруга его была нема к нему и только голова ее покачивалась в такт голосу Тоси. Когда же та смолкла и осталась стоять с гордо поднятой головой, хлопнула по столу ладонью:
– Зайдешь ко мне перед сном, с полным пояснением. Приятного аппетита, всем!
Что уж за закрытыми дверями происходило, оправдывалась ли Тося, или наоборот, доказывала свою правоту, никто не знает. Однако Анастасия стала осмотрительней и сдержанней. И не только в стенах собственного дома.
Помимо фамилии было еще одно, что объединяло детей Киселевых – узкий, высокий, темного дерева, с резными углами, со всех сторон под стеклом, шкафчик, занимающий почетное место в комнате бабушки, ключи от которого хранились только у нее. В этой горке, как называла этот шкафчик Антонина Михайловна, хранились самые притягательные вещички, которые так хотели все ее внуки. И если все дети только вздыхали, видя «богатство», то Тося, неоднократно, со всей детской наивностью, спрашивала:
– Бабушка! Все старики умирают. А вы когда?
– Зачем тебе это? – неизменно вопрошала Антонина Михайловна.
– Хочу в наследство рюмочки! – так она именовала те прекрасные, разнообразные бокалы, спрятанные в горке.
Подросли, а желание овладеть бокалами, которые так бережно, в присутствии Антонины Михайловны, протирала лишь Наталья Алексеевна, не уменьшилось. Как и узнать о том, как они у бабушки появились. Да и для чего они ей, раз не пользуется. Она же избегала рассказов о бокалах, говоря лишь:
– Всему свое время.
****
Снова лютовал декабрь, засыпая «Старую Руссу» снегами, да пронизывая трескучими морозами, и торопил к концу первый десяток двадцатого века. Имение Киселевых становилось теснее с каждым годом. Все четыре дочери, со своими семьями, вернулись в родные пенаты, попрощавшись с собственными домами из-за растущей активности пролетариата. Внучки подошли к тому возрасту, когда необходимо было выводить их в свет. Но! Если гуляние в парках, театры еще и были в моде, то балы сократились, стараясь как можно меньше людей пускать в свой дом. Да и на Киселевых практически все смотрели исподлобья. Высшее дворянство и духовенство – за женитьбу Натальи с сыном молочника. Пусть тот и был зажиточен, слыл Кулаком, но все же середняк, неровня! А простой люд, хоть и обедал в их харчевнях за копейки, да по большим праздникам подарки получал, считали их классовым врагом, капиталистическим явлением.
И так: людей в усадьбе было много, пространства все меньше, шуму больше. Казалось, Алексея Павловича это не тревожило. Он днями просиживал в своем кабинете, контролируя дела, да встречаясь с поверенным. Выходил лишь к столу, да ко сну попрощаться. Супруга его не трогала, да и сама стала меньше гулять по дому, все больше находилась в своей светелке, иногда ее заставали неподвижно сидящей перед горкой и разглядывающей свое «богатство». Даже громкий голос Тоси, распевающий песни нового мира, не выводил ее из себя и не заставлял делать замечания. Старость – обозначили дочери. И большинство радовалось снижению ее гнета. Лишь Наталья все чаще вздыхала, по понятным только ей причинам. Внуки, кажется, даже забывали о стариках, пока не встречались нос к носу. Лишь Нюся с Тосей, по-прежнему, посещали бабушку каждый день.
Едва закрылась дверь за Анной, как Антонина Михайловна услышала легкое постукивание по двери и тут же та стала открываться. Сначала появился тонкий, чуть задранный носик, затем половина головы Анастасии, и только после этого дверь полностью распахнулась.
– Что, проверяешь? – совершенно не затуманенный взгляд Антонины Михайловны, в ореоле старческих морщин, скользнул по внучке и вернулся в поле своего внимания.
– Вы о чем? – Тося прошла в комнату и стала рядом с горкой, с интересом разглядывая то, что знала до мелочей.
– О наследстве! – легкий смешок вырвался из уст Антонины Михайловны, но тут же она наморщила лоб, глядя на внучку, продолжила: – Жива я, жива. И пока покидать свет не собираюсь.
– Бабушка! Вот зачем Вы корите меня, за мою детскую непосредственность?
– Ой-ли! Тогда зачем пришла?
– Узнать, придете ли к столу.
– Не юли, это тебя мало волнует.
– Не правда.
– Я всегда говорю только правду.
Тут Тося прищурила глаз, говоря:
– Всегда?!
– Анастасия, ты на что намекаешь? Сколько я просила говорить со мной четко, ясно, членораздельно!
– Говорю четко – расскажи о бокальчиках.
– Вот пиявка! Что о них рассказывать? Нечего! Просто память.
– Ага, просто.
– Так ты пришла узнать об ужине или сказки выдумывать и меня ими пытать?
– Конечно, пришла проведать и к столу пригласить. А остальное, последствия.
– Последствия, внучка, вещь странная и редко бывает хорошая. Упаси тебя бог от них. К столу не приду, без меня там тесно. Все распоряжения я отдала Нюсе. Она так точно, только за этим приходила.
– Не сейте раздор! – направляясь к двери, бросила Тося.
– А ты поговори мне тут, поучи! Лишу доступа.
– Не лишите! Вы меня любите! – и, улыбаясь, вышла обратным порядком, пятясь и задерживая свой нос в комнате.
Антонина Михайловна вздохнула, но тут же прогнала все мысли об их разговоре. А вот Тося – нет. Терзал ее тот факт, что она никак не может узнать всю правду о бокалах. И почему только тетка Наталья имеет к ним доступ? Что они с бабушкой нашептывают, стирая с них пыль? И почему сами? Отчего чаще полируют, чем девки моют остальную посуду и даже начищают родовое серебро? Что бабушка разглядывает в них?
У нее была еще гора вопросов и ни одного ответа. То, что она все узнает, у нее не возникало даже сомнения, надо только подождать. А терпения у нее больше чем у остальной кучи сестер, да и братьев. Сегодня у нее появился новый вопрос, с которым она пришла к грандмаме, как она частенько называла бабушку, или строгой Тони, как называли все остальные. Сегодня ее интересовал разговор деда со своим поверенным и почему это тот ушел от деда такой довольный? Да и дед сразу же позвал к себе Нюськиного отца. Странности. Скорее всего, бабушка знает, но у нее не так просто выведать, у деда же она и не стала бы спрашивать, дед не очень любил болтать с внучками. С внуками – да. Приемники! Ну, еще с теткой Натальей. Ох уж эта Наталья! Мать тоже хороша, никогда, ни до чего нет интереса. Главное – вкусно поесть, сладко попить, да выспаться.
– Ничего! К полуночи буду знать. – громко проговорила Тося и помчалась обедать.
Этим утром поверенный Алексея Павловича явился с годовым отчетом, детально, останавливаясь на каждом пункте, а иногда и повторяясь, докладывал, что тот чуть не заснул на средине и, непроизвольно уронив голову, вскинул ее и прервал речь парня:
– Ну, все, дружок, довольно. Я все сам изучу. Времени у меня предостаточно. Крайние же числа вижу и они меня, хоть и не радуют, но и не удручают. Ступай, кланяйся отцу. Да, как он там?
– В полном здравии. Вам также посылал нижайший поклон.
– Спасибо, спасибо! С наступающим вас! Всех благ!
Но парень не уходил. Взяв свою папку, топтался посреди комнаты:
– Позвольте спросить.
– Спрашивай, коль нужда возникла.
– Не мог бы я, просить у Вас руки Анны Григорьевны?
Алексей Павлович даже закашлялся от неожиданности. Когда унял свое дыхание, посмотрел на парня, но уже другим взглядом – изучающим.
– Ответь мне юноша, барышня согласна?
– Не смел тревожить, не поговорив с Вами.
– Но почему со мной?! У Аннушки есть родители.
– Вы глава. А с батенькой, Анны Григорьевны, я едва знаком.
– Ну, дела…. Ступай, милок, мне надо хорошенько подумать. Да и тебе, как мне кажется, надо бы с избранницей поговорить.
Парень склонил голову и быстро удалился. Сдерживать себя в эмоциях он не мог, разговор ему понравился и сулил надежды, поэтому практически бежал, никого вокруг не замечая. Тут же раздался звон колокольчика из кабинета Алексея Павловича. Камердинер приоткрыл дверь и поспешил выполнять поручения. Именно эту сцену, случайно, увидела Тося. Она сидела на окне и от скуки разглядывала заснеженную улицу и снующий люд, скрытая спущенной тяжелой шторой. Ей нравился поверенный деда, высокий, с положением, горящими жизнью глазами, мужчина. Всегда улыбающийся. Правда, он не проявлял ни к ней, ни к сестрам более теплого внимания, чем следовало по этикету, но это же не беда. Тося узнала о нем все, и осталось малое – направить исполнение своего желания по нужному руслу, а для этого, нужно чуток подтолкнуть Константина, сталкиваясь с ним неожиданно, в разных местах. Пока получалось плохо. Но ей только двадцать. Сестры младше, что радовало. А то, что для многих светских семей она как бы уже стара, то это их личное дело.
Прошло два дня, когда Тося снова увидела Константина. Она заметила его еще на улице и побежала к двери, намериваясь самой его встретить, но потом передумала, глянув на себя в огромное зеркало, поправила волосы, затем расправила платье и уже медленно, степенно, чеканя каждый шаг, повернула к лестнице, собираясь спуститься. Она уже слышала дверной колокольчик, слышала как открыли дверь и… Тут Тося застыла на месте. Константин, отдавая свое пальто, не спешил как обычно к деду, а остался с фойе и, сжимая в руках каракулевую шапку-пирожок, попросил пригласить Анну! Нечто острое засвербело в груди у Тоси, она скрылась за колонной. Летели минуты, она стояла, сжимая кулаки, перебирая варианты, для чего вдруг Константину могла понадобиться ее сестра. Когда услышала Нюсю, спряталась и прислушалась.
– Здравствуйте, Константин! – еще издали произнесла Анна и осталась стоять на последней ступеньке. Поверенный деда подошел ближе, склонился в приветствии и не пожал поданную ему руку, а прикоснулся губами, говоря:
– Мне бы хотелось с Вами поговорить.
– Так проходите.
– А можно, без свидетелей.
– Вы меня смущаете. – Анна улыбнулась. – Но, Вам, можно.
И она первой пошла наверх, Константин за ней, вошли в библиотеку и мужчина закрыл плотно дверь. Как Тося не старалась, но расслышать ничего не смогла.
– Ладно. – проговорила она тихо. – Он по делу. Ну, конечно же, по делу! Нюська же ребенок!
В последующие три недели тревога Анастасии усилилась, а вместе с тем и росла злость, пробуждающая ненависть к сестре, ее родителям и бабушке. Она держала себя из последних сил, чтобы не устроить скандал, не обвинить Нюсю во всех смертных грехах и не порвать с ними все отношения, сбежав куда угодно, хоть одной, хоть с первым попавшимся мужчиной, чтобы и перед обществом очернить семью, пусть даже потерей собственного достоинства. Однако тянула. Ее держала тайна бабушки, которую та тщательно берегла и которая, Тося это чувствовала носом, в ближайшие дни откроется. Анастасия видела больше, чем казалось со стороны. Она замечала все мелочи, все мимолетные взгляды, слышала в простом разговоре скрытые намеки на предстоящие перемены. Она каждой клеточкой чувствовала, что произойдет нечто грандиозное. И Тося стала «тенью», следуя за сестрой и бабушкой.
В канун новогодних праздников Константин и Анна дольше обычного отсутствовали. Тося бы и за ними пошла, если бы не морозы. Не брать же извозчика! И как только Анна вернулась, они с Натальей зашли к бабушке, глухо закрыв дверь, говорили настолько тихо, что Тося не смогла понять ни слова. Как же это ее раззадорило! Укутавшись в теплую шаль, с которой не расставалась последние дни, смело вышла на улицу. Снега не было, а тот, что выпал ранее был вычищен. Она оббежала дом, взбежала по задней лестнице и пробралась к бабушкиным окнам. Шторы, на радость Тоси, были не плотно зашторены, женщины стояли у окна, оживленно беседуя.
– Рождество самый лучший день. – говорила Антонина Михайловна. – Праздник! Так что приход гостей никого не удивит. Да и у тебя, Анечка, будет время все хорошо взвесить.
– Да, да, дочь! – закивала Наталья. – Жизнь – не шутка. К сердцу тоже прислушиваться надо.
– Кто бы говорил! – чуть громче произнесла Антонина Михайловна, и Тосе даже показалось, что вслед за словами раздался смешок.
– Мама!
– Я уже сто лет – мама! Ладно, меньше. Не о нас разговор, свою судьбу мы уже избрали, дорогами идем лично выбранными. Ты, Аня, подумай, без этого никак нельзя. Но и к сведенью прими все положительные моменты, которые у тебя появятся в будущем.
– Я поняла вас, не волнуйтесь так. – ответила Анна. Тося заметила, как горят у сестры щеки, как отводит та глаза от бабушки.
– Значит, на Рождество! Это очень хорошо. Мне тоже нужно время, все приготовить, сделать заказ.
– Может не надо? – как-то неуверенно произнесла Анна. – Давайте по-простому, скромно.
– Как это не надо?! Обязательно нужно! – прикрикнула Антонина Михайловна и тут же добавила: – Идите, я что-то переволновалась. Первый раз, все-таки. Идите.
Анна пошла первой к двери, Наталья собралась за ней, Тося, замерзнув хорошенько, так же намеревалась бежать в дом, как Антонина Михайловна сказала:
– Нана! Подай мне капли и достань книги. Хочу прочесть.
– Да, мама. – Наталья тут же накапала из аптечного флакона, поставила чашечку на столе рядом с креслом Антонины Михайловны, в которое та усаживалась и открыла комод, доставая стопку книг. Вроде как все обыденно, но подумаешь, старушка собралась почитать! Тут-то нос Тоси зачесался. Да и комод она ранее не замечала. И даже не комод, а небольшой сундук, отчего-то накрытый скатертью. Наталья приглушила свет, зажгла свечку у образа. Затем еще несколько свечей и подсвечник поставила на стол, поближе к матери.
– Ступай! – проговорила Антонина Михайловна. Поцеловала дочь, благословила и та в ответ прикоснулась к ее руке губами. Сразу же ушла.
– Ой, какие набожные! А ведь я и не думала, что уж так. – проговорила стуча зубами Тося, упорно оставаясь у окна. Она замерзла уже настолько, что холодело сердце. Однако уходить не собиралась. Бабушка молилась, Тося это поняла сразу, но молилась не долго. Поцеловала Писание и положила на стол, беря в руки небольшой сверточек. Осторожненько, расправляя каждую сторону и, словно разглаживая ткань, развернула книжицу. Совсем старенькую, потертую, зачитанную. – Околею! Прости Господи и помилуй! Но ведь я должна знать. И буду! – упрямо заявила Тося невесть кому, придвинулась ближе к окну. Ровно через минуту, воскликнула: – Все, греться! Теперь я знаю, что мне надо. – так же как выходила из дому, вернулась никем не замеченной, ну разве что прислугой, на которую и внимания не обращала.
То, что происходило с самого завтрака, Тося восприняла как положительные знаки для себя и даже, благословение. Едва семья села за стол, Антонина Михайловна сообщила:
– Сегодня идем на службу. Все! Алексей Павлович, велите запрячь сани и подать лошадей вовремя. Молодежь может и ножками, а мне, по возрасту полагается.
И все, никаких уточнений или вопросов. Позавтракали, занялись своими делами и ко времени все ждали Антонину Михайловну, за исключением Анастасии. Та, сославшись на нездоровье, лежала, укутавшись в теплую шаль и накрывшись одеялом. Щеки горели, глаза блестели жаром. Возможно, она и правда простудилась, бегая по улице полураздетой, а быть может, и приближение к долгожданной разгадке трясло ее и обдавало жаром. Антонина Михайловна, при полном параде – шуба из чернобурки, в пол, муфта, шаль поверх меховой беретки, твердой поступью направилась в комнату внучки. Хотя ее семья следовала за модой и дочери предпочитали ротонды с меховыми накидками, сама же Антонина Михайловна придерживалась старых традиций и отступать от них, во всех направлениях, не собиралась. Вошла, внимательно осмотрела Тосю, с ног до головы, задержала взгляд на лице и произнесла:
– Оставайся! Я пришлю лекаря.
– Не надо. Спасибо! Это всего лишь головная боль. Думаю, к утру все пройдет.
– Ну-ну! – кивнула головой и удалилась, оставляя комнату открытой.
Тося слышала, как бабушка дает распоряжение, затряслась еще больше, но как только на первом этаже хлопнули двери, выскочила с кровати, затворила дверь своей комнаты и бросилась к окну. Ее окна выходили на дорогу, ведущую к церкви. Прошла молодежь, тут же их обогнали сани, увозящие Антонину Михайловну с тетками, ее матерью и дедом. Остальные члены семьи плелись позади всей процессии, и видно было, что идут они без охоты. В дверь постучали, Анастасия едва успела запрыгнуть в кровать, как появилась горничная бабушки с нагруженным подносом. Поставила на стол и принялась придвигать к кровати маленький круглый столик, за которым Тося обычно читала. Анастасия поглядывала за ней сквозь томно опущенные веки, создавая видимость дремоты. Запахло травами, девка налила в чашку отвар и уставилась на Тосю, та не шевелилась.
– Хозяйка приказали выпить!
– Хорошо. – хрипло проговорила Тося. – Поставь, я потом попью.
– Нет, сейчас и при мне!
– Да что это такое! – Тося даже села. – Ты мне приказываешь?! Как смеешь?!
– Не я, хозяйка. Пейте!
– Мне спать хочется, а не пить. Скажу бабке – выпорет.
– Скажите! А не выпьете, так и без сказа высечет. Но уж тогда я ей скажу, что вы здоровы.
– Шельма! – выругалась Тося, но чашку взяла. Принялась пить и кривиться. Настой был горьким, горячим и неприятно пахнущим. Ополовинив, подняла голову к девке: – Что еще прикажешь сделать?
– По мне, так делайте, что хотите.
– А ты дерзкая!
– Хозяйка довольна.
– Теперь я могу уснуть?
– Конечно! – хитро улыбнувшись, кивнула на столик: – тут все необходимое. Если чё, кликните. – и пошла к двери. Уже выйдя, повернулась: – А не покличете, так я все равно через час зайду. Хозяйка приказали проведывать.
– Да иди ты, от греха подальше! – махнула рукой на нее Тося и отвернулась к стене. Но уже через пару минут она была у двери и прислушивалась – тишина стояла в доме, полная. Вышла, подождала немного и понеслась в покои к бабушке. Комнату Антонина Михайловна запирала, но Тося уже давно научилась открывать ее, любовалась богатством. Вот правда горку открыть не удалось, но она верила в удачу. Прислушалась, посмотрела в обе стороны и проникла в бабушкину спальню. Перекрестилась, встретившись с образами, и к укрытому от глаз сундуку бросилась. Подняла покров, стала на колени, всунула шпильку в замок и… крышка открылась! Тося даже не сдержала радостного вскрика. Тут же зажав себе рот, побежала к двери – послушала, выглянула, и осторожно прикрыв двери, вернулась к тайнику. Пересмотрела все книги, что находились в нем, но той, что завладела ее душой, не было. Положив все на свои места, заперев дверцы и расправив покрывало, так чтобы не осталось ни одной складочки, прищурив глаз, вертелась вокруг своей оси. Несколько книг на столе, но то были не те, она это поняла по корешкам и размерам. На этожерочке под иконами была еще стопка. Снова перекрестилась, полистала их. Подошла к кровати и проверила все, что могла. Ничего! Уже было отчаялась и решила, что несносная старуха, предчувствуя, каким-то своим, непонятным чутьем, забрала книжку с собой, собралась уходить, как почувствовала недомогание. Голова затуманилась, ноги подкосились, да и веки предательски слипались. Боясь грохнуться в обморок, плюхнулась в бабушкино кресло и с минуту сидела не шевелясь. Сон жестоко забирал ее в свои объятия. В висках стучало, сердце бешено колотилось:
– Вот она, расплата за мое любопытство… – хриплым голосом произнесла Тося и почувствовала, как пересох ее язык. Это было так неприятно и страшно. – Отравили… Как бабушка…
И тут ее словно током обожгло:
– Ах ты, девка! Ах, паршивка! Убью! – из последних сил, прежде чем умереть, собралась вырвать горничной девке косы, открыла глаза и, схватившись двумя руками в подлокотники, встала. Сверток лежал на горке, сигналя ей белым уголком. Недомогание, сон и слабость как ветром сдуло. Взяла сверточек, так же как бабушка, осторожно и аккуратно развернула его и, не беря книжицу в руки, принялась изучать. Несколько страниц пролистнула, так ничего и не поняв. Все они были исписаны непонятными закарлюками, на неведомом ей языке. Разочарование уже протягивало лапы к ее горлу, но упорство, с детства засевшее в голове, толкало действовать дальше. Листая, добралась до средины и, закрыв книгу, зачем-то развернула ее. Что-то, почти стертое, было написано на тыльном листе, вверх ногами. Перевернула, присмотрелась, даже попыталась прощупать буквы пальцами.
– Неразобрать! – вздохнула и открыла.
Какие-то схемы, рисунки знаков зодиака. Затем рисунки форм бокалов. – Это что, у нее коллекция бокалов по знаку рождения? – оглянулась. – Всего лишь… Странно…. Моего нет… Да и Анькиного. Не достойны еще. В общем, ерунда какая-то, зря я мерзла и столько лет мучила себя. – машинально листая, перевернула еще несколько неинтересных ей страниц, бурча: – И чего так чопорно хранить?! – как вдруг, в причудливо написанных буквах, открылось: «Заговоры». И сердце Тоси остановилось. Вместе с этим она перестала дышать, водя пальцем по написанному. Снова потемнело в глазах. В большой гостиной забили часы. Они-то ее и привели в чувство. Метнулась к бабушкиному секретеру, взяла несколько листов бумаги, принялась, не разбираясь, переписывать. Через пять минут она стояла у двери, придирчиво оглядывая комнату. Оставшись довольной, побежала к себе и едва успев сбросить туфли, услышала женский смех. Дверь отворили без стука.
– Спит, как хозяйка и сказала! – проговорила бабкина девка. – Пойдем, почаевничаем, пока сама не явилась.
– Так тебе с ней сидеть велено.
– А я и посижу, как назад идти будут. Служба-то, еще не кончена. А Киселевы, уж если идут, то стоят до последнего.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.