Увы, история о корабле-призраке с мертвой командой не обошла стороной и российский флот. К сожалению, это была вовсе не легенда, а страшная реальность…
Случилось это в 1818 году. На исходе октября, заканчивая морскую кампанию, 18-пушечный бриг «Фальк» отправился из Кронштадта в Свеаборг, чтобы остаться там на предстоящую зиму. Переход самый обыденный и ничем не примечательный. Мало ли плавали и до, и после «Фалька» наши корабли по Финскому заливу?
Командовал бригом лейтенант Семен Щечкин. Помимо командира на бриге находились мичманы Димитрий Жохов и братья Александр и Василий Абрютины, штурман Калашников, 35 матросов и одна пассажирка с сыном-подростком.
Осень 1818 года вообще выдалась на Балтике на редкость ненастной. От штормов за считанные недели погибло сразу несколько крупных судов: английский купеческий корабль «Индастри», любекское торговое судно «Гофнунг» и российское судно «Магдалина», которое было выброшено на берег прямо у Кронштадта. Количество поврежденных, потерявших мачты и якоря судов исчислялось же в несколько десятков.
В пути «Фальк» был задержан сильным штормовым ветром. А тут и еще одна беда. У Стирсудена при отдаче якоря одной из лап пробило борт. Так как пробоина оказалась на уровне воды, вскоре началась сильная течь. Щечкин принял вполне разумное решение – как можно быстрее выбросить бриг на пологую отмель, чтобы затем, исправив повреждения и удалив воду, можно было без особых усилий бриг с этой отмели снять. Ближайшая подходящая отмель имелась у Толбухина маяка. Туда и направился терпящий бедствие бриг. Однако из-за пребывавшей в трюм воды судно глубоко осело в воду и не смогло подойти близко к берегу. Вечером 20 октября бриг уткнулся в отмель саженях в 100 от береговой черты. При этом вода доходила до самой верхней палубы. Штормовые валы перехлестывали через нее. Относительно безопасными оставались лишь шканцы и ют. Из опасения быть снесенными ветром лейтенант Щечкин распорядился срубить мачты. После этого вся команда собралась на юте, то и дело обдаваемая бушующими волнами. К этому времени ударил еще и сильный мороз. С брига выстрелили несколько раз, привлекая к себе внимание находящихся на берегу. Однако в тот вечер из-за сильного шторма помощь оттуда так и не пришла.
Из свидетельств очевидца: «22-го числа по утешении немного сей бури и по прочищении пасмурности с Толбухина маяка, отстоящего от Кронштадта верст на 14, сделан был телеграфом сигнал, что к западу от него военное судно терпит бедствие. Вследствие сего сигнала приказано было от военного губернатора и главного в Кронштадте командира вице-адмирала фон Моллера отправить с дальней брандвахты гребное судно с офицером, чтоб разведать, где стоит это судно, и для подания ему помощи».
О том, что произошло на терпящем бедствие бриге в течение штормовой ночи на 21 октября, оставил свои воспоминания один из лейтенантов флота, не пожелавший раскрыть свою фамилию и обозначивший себя «Н. А. Б-в». Позднее было выяснено, что это был известный впоследствии историк флота и декабрист Николай Александрович Бестужев. Именно он одним из первых утром 21 октября, несмотря на продолжавшийся шторм, поспешил к стоящему на отмели «Фальку».
Чтобы точней передать картину увиденного, приведем ниже описание Н. А. Бестужева: «Подъезжаю ближе. Мне казалось, что люди, в оном (бриге) находящиеся, протягивали руки и просили о скорейшей помощи, и потому я поспешил перегрести расстояние ста сажен или немного более от маяка до судна, удивляясь, однако, каким образом маяк, дав знать сигналом о судне, сам не подает доселе помощи, видя людей сих в таком положении. Но какой ужас объял меня, когда, приближаясь к судну, увидел я множество людей замерзших и обледенелых в разных положениях: одни лежали свернувшись, другие в кучках, третьи держались за борты, как бы прося о спасении. Первый, поразивший меня, был лейтенант Щечкин, товарищ и приятель мой с самого малолетства, коего узнал я в ту же минуту, распростертый навзничь с обмерзлыми волосами и одеждой. За руку его держал денщик и, казалось, желал согреть оную своими руками. Прочие люди лежали кучами, как бы в намерении согреть друг друга взаимною теплотою. Под одною кучею лежащих людей признал я молодого офицера Абрютина, коего, вероятно, матросы хотели согреть собою. Унтер-офицер подобным же образом был обложен. Другой офицер, облокотясь на борт, казался спящим. Все вообще имели вид спящих или умоляющих небо в своем спасении. Одна мертвенная оцепенелость удостоверяла меня, что люди сии уже умерли, и я едва мог опомниться от нового мне чувства – большего, нежели страх и сильнейшая жалость. Скрепив, однако, сердце, я думал было осматривать, нет ли еще живых людей, как приехала с маяка лодка, с коей меня известили, что старания мои будут бесполезны и что двое из сих несчастных, в живых найденные, сняты давно уже с судна. Осмотрев, однако, хорошенько и не найдя ничего, я вышел на маяк, дабы разведать о сем приключении, и нашел там двоих спасенных: комиссара Богданова и унтер-офицера Изотова, столь слабых, что едва были в состоянии отвечать на мои вопросы. Они объявили следующее: никакого знака не можно было подать на маяк; пушки и порох были в воде; огня достать было невозможно; крик не помогал им, тщетны были все усилия, чтоб их услышали на маяке: рев волн, разбиваемых о каменья, маяк окружающие, и свист ветра в снасти телеграфа, при маяке стоящего, препятствовали им быть услышанными. Темнота осенней ночи, увеличиваемая снегом и светом самого маяка, препятствовали часовым с оного видеть на несколько саженей вдаль. Таким образом, несчастные страдальцы принуждены были из боязни волн держаться друг за друга, оставаясь так без всякого движения, могшего их сколько-нибудь разогреть и избавить от холодной смерти. С девяти часов вечера до самого рассвета оставались они в сем положении. Холод увеличился до пяти градусов. Многие из них уже замерзли, многие снесены были волнами. Остальные едва дышали, оцепенев от холода. В исходе седьмого часа, лишь только можно было различить предметы, с маяка усмотрели несчастных и поспешили отправить небольшую лодку с семью человеками. Другого судна не можно было послать по чрезвычайности волнения, о камни разбивающегося. Но лодка опрокинулась на каменьях, и семь человек вброд едва спаслись сами. Однако, поймав лодку и исправив оную, по возможности пустились опять. Часа два или более прошло дотоле, пока лодка могла добраться до судна, так что, подъехав туда, нашли уже только двоих живыми и то без всякого движения, с едва заметными знаками жизни. Прочие поодиночке умирали, прежде нежели могли дождаться спасения. Искав долго между мертвыми и не находя ни одного человека в живых, люди сии с великой радостью возвратились на маяк, где, подав возможную помощь двум несчастным, к исходу только дня привели их в состояние рассказать все обстоятельства сего пагубного случая».
Из показаний оставшихся в живых комиссара Богданова и унтер-офицера Изотова: «Военный бриг “Фальк”, нагруженный мукой, отправился 25 сентября из Кронштадта в Свеаборг под управлением лейтенанта Щечкина 1-го… Вышел из Кронштадта с благополучным ветром, вскоре получили противный. Дувшие беспрерывно западные ветры заставляли бриг несколько раз спускаться в разные места и останавливаться там на якоре. Дважды он стоял за Гогландом, дважды в Биорке, раз за Сескаром и раз за мысом Стирсуденом. Лейтенант Щечкин, желая по назначению скорее попасть в Свеаборг и выполнить во всей мере долг свой, рассчитывал, что с первым, хотя немного благоприятным ветром он гораздо легче может сняться с якоря от Стирсудена, нежели из Кронштадта, из коего не при всяком ветре удобно выходить. В сем положении он стоял около шести или семи дней.
20-го числа началась буря; в 7 часов пополудни порыв северо-западного ветра, дувшего со снегом и морозом, был столь велик, что судно, стоявшее на одном якоре, потащило. Мичман Жохов, бывший на вахте, видя, что при достаточном количестве выпускаемого каната судно не перестает тащить, хотел бросить другой якорь на помощь первому, и для этого якорь сей, обыкновенно привязываемый горизонтально вдоль судового борта, был отвязан и оставлен вертикально в висячем положении, подвешенным к кран-балке.
Лейтенант Щечкин, уведомленный о сем в ту же минуту, вышел наверх, отменил было кидать другой якорь, но, узнав, что якорь висит уже на кран-балке, и зная опасность сего положения при качке, тотчас велел его бросить.
Не напрасно было опасение Щечкина, вследствие коего он велел отдать якорь: обледенелая веревка, на коей он висел, не могла вскорости быть развязана, надлежало ее рубить, и в это время якорь, раскачиваемый жестоким волнением, ударяя беспрестанно одним из своих рогов в судно, пробил обшивку и вода хлынула в большом количестве по всему трюму.
Спустить якорь на кран-балку, обрубить мерзлую веревку было делом одной минуты. Шкиперский помощник первый увидел течь и известил об этом начальника. Все меры против оной оказались тщетными; наконец, после многих бесполезных усилий, решено было, отрубив якорь, спускаться прямо на Толбухинский маяк, видимый от Стирсудена, и стать там на мель, чтобы, по крайней мере, можно было поблизости к берегу спасти людей. Отрубили канаты, распустили паруса, пошли. Течь начала усиливаться.
Отчаяние овладело всеми. Увещевания начальника не действовали: близкая смерть и неизвестность, в состоянии ли будет судно дойти, не затонув, до маяка, сделала всех глухими к приказаниям. Начали прощаться между собою; все побежали переменять на себе белье по старинному русскому обычаю. Наконец вода в судне так распространилась, что переменявшие внизу белье – иные, не успев выскочить, остались там, другие выбежали в одних рубахах, и судно, не дошедши саженей сто до маяка, село на дно, так, однако, что вода не покрывала верха судна.
Со всем тем волнение столь было жестоко, что бриг начало сносить с мели. Щечкин, опасаясь, чтоб судно не потонуло на глубине, велел бросить остальной якорь и верп (малый якорь), чтобы удержаться ими на мелком месте; велел срубить мачты, на коих незакрепленные паруса более и более сдвигали судно с места. Повторяемые удары о каменья отбили руль, киль, и наконец нижняя часть судна начала разбиваться в щепы. Бочки и прочие вещи выносило из люков или выходов наверх, судно погрузилось совсем, одна только задняя часть оставалась сверх воды. Баркас, стоявший на палубе, был мгновенно оторван стремившимися уже через верх волнами и оными, поднимаясь, перебил многих людей, собравшихся на корме».
Оставшиеся же в живых были обречены на мучительную и долгую смерть от замерзания. Комиссар Богданов обязан был своим спасением двум шубам, а унтер-офицер Изотов был накрыт тремя матросами. «Какой пример любви к начальству в людях наших!» – так отозвался об этом поступке матросов адмирал В. М. Головнин.
Все погибшие с судна были сняты. В числе команды недоставало девяти матросов и одного офицера. Часть из них остались внизу, в том числе и пассажирка с сыном, еще несколько человек смыло волнами.
У тридцатилетнего Щечкина в Свеаборге осталась молодая жена. Двое Абрютиных, старший восемнадцати, а младший семнадцати лет, бывшие на «Фальке», являлись родными братьями жены командира. Отец их служил плац-майором в Свеаборге. «Удар слишком жестокий для отца и матери в один раз потерять двух сыновей и зятя!» – восклицал об этой семейной трагедии один из современников.
Разбитый волнами бриг «Фальк» в строй больше не вводился. Останки его позднее разобрали на дрова. Никогда более в российском флоте не было другого корабля с этим именем. В истории же нашего флота бриг, на котором произошла столь жуткая трагедия, еще долго назывался не иначе как корабль мертвых.
Погибшие с «Фалька» были похоронены на одном из кронштадтских кладбищ. Ныне не осталось ни могил, ни самих этих кладбищ.
Известный российский мореплаватель адмирал В. М. Головнин так отозвался на гибель брига и почти всей его команды: «Страшна и жестока должна быть участь странника, погибающего среди снегов отдаленной пустыни, где нет никакого для него убежища, ниже селений, откуда мог бы он надеяться получить помощь; но стократно ужаснее и мучительнее гибель несчастного, который замерзает, так сказать, на пороге собственного дома и для спасения которого стоило бы отворить двери, если б домашние его, покоящиеся в сладком сне, знали о месте его пребывания. Подобную сей горькую чашу суждено было испить злосчастному экипажу брига “Фальк”, разбившегося при самом входе в главный наш порт Кронштадт».
Быть может, в истории с бригом «Фальк» нет той жгучей тайны, которая окружает классический Летучий Голландец, но от этого его трагедия не стала менее страшной…
Вот уже почти полтысячелетия он не знает покоя ни днем, ни ночью. Вот уже почти полтысячелетия его непрерывно носит по всем морям и океанам страшная и неведомая сила. Ночью на его мачтах всегда дрожат огни святого Эльма, а днем солнце выжигает рассохшуюся палубу. В многочисленных пробоинах плещется вода, но это не мешает ему, как и прежде, уверенно держаться на волне. Его паруса всегда полны попутным ветром, и даже в полный штиль он уверенно мчится вперед. Это великий и ужасный Летучий Голландец – вечный скиталец морей, корабль-призрак. Его воспевают и проклинают, им восхищаются и боятся, а кроме того, вот уж пять веков пытаются раскрыть его тайну. Увы, узнать тайну Летучего Голландца, скорее всего, так же невозможно, как невозможно узнать тайны океана. А потому, пока будет существовать человечество и покуда люди будут ходить в моря, великая и загадочная легенда о «Летучем Голландце» не будет забыта.
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет…
Н. Гумилев
Одной из древнейших является профессия мореплавателя. Издревле люди пересекали на построенных ими кораблях и лодках моря и океаны в торговых, военных или познавательных целях. И во все времена эта профессия требовала от людей, которые посвятили ей жизнь, отваги, стойкости, мужества и, конечно, любознательности, стремления познать неизведанное: водная стихия всегда была полна тайн, загадок и представляла собой смертельную опасность для неумелых, не разбирающихся в морских тайнах людей. Мореходы, как в древние времена, так и в наши дни, встречаются с явлениями, поражающими воображение, порой не объяснимыми с позиций достигнутого уровня знаний. Поэтому вовсе не удивительно, что среди моряков всегда рождалось множество легенд, суеверий, а также обычаев и традиций, призванных обеспечить безопасное плавание и сохранить собственную жизнь.
С древнейших времен человечество верит в чудодейственную силу амулетов и талисманов. У каждого из нас зачастую есть свой, особо оберегаемый и ценимый. Верят в амулеты и моряки.
Амулетами и талисманами могут быть различные предметы, они, как правило, индивидуальны. Ровно 100 лет назад на Всемирной выставке в Париже в одном из павильонов была представлена коллекция амулетов более чем из 4000 предметов: из металлов – ключи, монеты, булавки, подковы (лошадь и осел были в хлеву при рождении Христа, поэтому подкова, особенно с гвоздями, считается очень сильной защитой от дурного влияния нечистой силы, болезней, несчастий), раковины, разнообразные камни-самоцветы.
Море всегда влекло людей как место промысла продуктов питания и передвижения по Ойкумене. Безопасности путешествий, в том числе по морям, способствовали самоцветы: агат, горный хрусталь, гранат, изумруд, коралл, халцедон. Помогали преодолевать бури, ураганы и штормы и защищали от них пять первых из перечисленных выше камней, а также рубин и топаз. Власть над ветрами имели аквамарин и аметист. Против опасностей и бед на море помогали бирюза, лунный камень, малахит, хризолит, янтарь, яшма…
Перечислим особо почитаемые морские амулеты.
Первый из них – карбункул кархедонский, дорогой самоцвет, известный со времен Геродота. Поставлялся в Европу из Африки купцами Карфагена (по нему он и назван). Идентифицируется с современным рубином. Амулет защищал от крушений на море.
Другой амулет был составлен из двух разновидностей адамаса – индийского и македонского. По Плинию, индийский адамас – прозрачный камень «восхитительной шестиугольной формы, величиной с лесной орех». Скорее всего, это настоящий кристалл необработанного алмаза. Македонский адамас – «серебряного цвета золото и спутник золота». Судя по физическим свойствам, амулет был перстнем из «белого золота» – платины (ее в древности и вплоть до середины XVIII в. не знали) с вставкой из необработанного алмаза, а возможно и кристалла горного хрусталя.
Голубой берилл, спустя века названный аквамарином, был амулетом против страха на море. «Друопе» – камень молочного цвета, возможно разновидность агата, оберегал от сглаза и всяких напастей. Коралл, прикрепленный к носу судна специальными концами (веревками) из тюленьей кожи, служил амулетом против волн и ветров во всех водах. Офиокиолус – обработанный змеиный камень (офит – с греческого: змея; серпентинит, или змеевик) – крепился к поясу кормчего чем-то вроде змеиной кожи и оберегал от непогоды. Опсианус из Фригии и Галатии, то есть обсидиан из Малой Азии, – амулет для всех путешествующих по воде.
Заметим, что среди названных камней отсутствует известный грекам еще со времен Геродота камень под именем смарагдус. Во все времена, вплоть до открытия Нового Света, изумруд был исключительно редким камнем. Но его «родного брата» – голубой берилл, спустя полтора тысячелетия названный аквамарином, за зеленовато-голубой цвет, цвет морской воды, – моряки и выберут своим амулетом. А изумруд стал служить амулетом лишь в конце XVI – начале XVII века.
Но далеко не всегда амулетами и талисманами были драгоценные и полудрагоценные камни. Число амулетов бесконечно, их выбор зависел от всевозможных местных верований и личных пристрастий.
Расплющенная свинцовая пуля, оправленная в золото или серебро, предохраняла от предательского выстрела, а потому была весьма ценима. Медвежий зуб, который носили на шее, символизировал и гарантировал непременное возвращение домой. Часто с этой же целью на груди носили мешочек с землей, взятой с родного берега. Якорь, увенчанный трезубцем, так называемый якорь Нептуна, защищал от бурь, отводил от подводных скал и рифов, то есть являлся своего рода навигационным амулетом и обещал удачное плавание. Нефритовую черепашку со знаком креста на панцире носили на особом шнурке, сплетенном из конского волоса. Столь экзотический амулет появился еще в эпоху великих географических открытий и был особенно любим испанскими конкистадорами. В более поздние времена он пользовался популярностью у моряков, плававших в Вест- и Ост-Индию, в том числе и с целью работорговли. Считалось, что черепашка предохраняет от индейских и негритянских чар, колдовства и проклятий.
Моряки боевых кораблей и пираты часто носили на шее маленький золотой или серебряный боевой топорик с магической пентаграммой. Считалось, что этот амулет обеспечивает победу и сохранение жизни в абордажном бою.
Серьга в правом ухе оберегала от ревматизма – бича моряков всех времен. Золотую же серьгу в правом ухе, по старой традиции, мог носить только тот, кто прошел мимо мыса Горн. Если же моряку довелось огибать мыс Горн неоднократно, то «совет старых морских волков» награждал его уже золотой серьгой с изображением мыса Горн и созвездия Южного Креста. Такой моряк имел право… красить ноготь на мизинце левой руки, что вызывало зависть у моряков, не имевших этих «привилегий». Те же, кто обогнул мыс Доброй Надежды, тоже вдевал серьгу в ухо, но уже в левое. Моряки, пересекшие экватор, также получали право носить золотую серьгу в левом ухе и сидеть в портовых кабаках, положив ногу на стол.
Для успешного артиллерийского боя у моряков имелся также особый амулет – «огненный меч», лезвие которого представляло собой несколько языков пламени. Особый амулет охранял от ранений в бою и от огнестрельного оружия. Это был маленький серебряный лук со стрелой и тетивой, непременно сплетенной из волос павшего в бою друга. От сабельных и кинжальных ран имелся другой амулет – обломок какого-либо холодного оружия (ножа, шпаги, кортика и т. д.), извлеченный из раны. Обломок зашивали в специальный кожаный кармашек на поясе и всегда носили с собой, даже на берегу, так как поножовщина в портовых кабаках была делом нередким. Моряки, уходившие в дальние кругосветные плавания, имели свой особый амулет – скорлупу моллюска с выжженными на ней знаками Луны и Южного Креста. Этот амулет помогал в небезопасных плаваниях в Южном полушарии. Верность оставшейся на берегу жены, а также одновременно и успех в любовных приключениях, то есть собственную неверность, гарантировал один и тот же амулет – пучок волос черного козла. Горе и несчастье врагу обеспечивал кусочек коралла в форме человеческой головы. При этом должно было соблюдаться одно непременное условие, в противном случае амулет не только терял свою волшебную силу, но и мог принести несчастье владельцу. Кусочек коралла в виде человеческой головы должен был иметь форму естественного происхождения, а ни в коем случае не обрабатываться искусственно.
О кораллах разговор особый. Они и сами по себе уже являлись талисманами, в особенности красный коралл. Считалось, что он предохраняет от эпилепсии и происков морских ведьм, а также защищает корабль от молний, бурь и ураганов. Если же носить красный коралл на себе, то он выполнял функцию индикатора здоровья – бледнел при болезни и темнел при выздоровлении. Считалось, что коралл – лучшее средство от цинги: если его истолочь и проглотить, то цинга отступит и зубы укрепятся. Коралловые ожерелья моряки надевали на ночь как лучшее средство от кошмаров и дурных снов.
Особое место в амулетном мире моряков занимали так называемые «побратимские амулеты», особенно широко распространенные среди пиратов всех стран. Моряки, решившие стать побратимами, делали ножом надрезы на левом (ближе к сердцу!) предплечье и собирали несколько капель крови в маленькие сосуды, изготовленные, как правило, из выдолбленного кактуса. Затем добавляли в кровь немного земли с того места, где происходила церемония. Сосуды заливали воском, и побратимы обменивались ими. Если когда-нибудь один из побратимов получал такой сосуд, то он, немедленно бросив все дела, обязан был прийти на помощь своему побратиму и даже, если потребуется, не задумываясь, отдать за него жизнь.
Кроме общих амулетов в различных океанах и морях имелись и свои собственные любимые амулеты. Моряки Средиземноморья, как христиане, так и мусульмане, на протяжении многих столетий питали особую привязанность к искусно сделанной маленькой серебряной человеческой руке с оттопыренным мизинцем и большим пальцем. Считалось, что серебряная рука отводит колдовство и несчастье. Легенда гласила, что именно такую серебряную искусственную руку приделал себе вместо отрубленной знаменитый алжирский пират XVI века Аруджи Барбаросса. При этом, как это часто бывает с легендарными личностями, со временем забылось, что судьба самого Аруджи была далеко не счастливой: он был разбит в сражении, а затем обезглавлен испанцами.
Среди английских пиратов особенно ценились веревки, на которых были повешены их неудачливые коллеги. Считалось, что носить в шляпе кусок такой веревки – верный залог того, что с тобой ничего подобного не случится. Еще бо́льшую ценность представляли кисти рук повешенных. Их специальным образом высушивали и носили на шее. Это напрочь отпугивало смерть, обладатель такого талисмана считался настоящим счастливчиком.
Помимо амулетов индивидуальных в большом ходу всегда были и амулеты коллективные. Причем в ряде случаев наличие оных вменялось приказами! Казалось бы, что подкова – сугубо сухопутный талисман. Однако и на море она имеет большое значение. Если подкову прибить к мачте, на двери каюты или под палубой, то «госпожа Удача» обязательно поможет вашему судну. Именно поэтому на мачте флагманского фрегата знаменитого адмирала Нельсона тоже была прибита подкова. Причем вешают подковы разными способами. Русские моряки вешали ее концами вниз. Моряки других наций прибивают подкову, наоборот, концами вверх. Считается, что тогда удача не убежит (не выльется). А можно ее повесить и в среднем положении, тогда она будет символизировать букву «С» – первую букву в имени Христа (Christ).
Интересно, что в это же время на французских кораблях, воевавших с англичанами на Средиземном море, к мачтам прибивали акульи хвосты и плавники. Французы считали, что это придаст их кораблям бо́льшую, по сравнению с англичанами, скорость хода.
В испанском Сантьяго-де-Компостела, месте паломничества католиков, с давних пор существуют свои амулеты – раковины морского гребешка – символ святого Якова. Паломники прикрепляют их к шляпам, палкам, носят на одежде. Почему это делается, сейчас уже никто не знает, но все чтят традицию…
Во все времена имели личные родовые талисманы и многие великие мореплаватели. История донесла до нас необыкновенную веру в носовую фигуру своего корабля первооткрывателя морского пути в Индию Васко да Гамы. Это была 28-дюймовая дубовая фигура святого Рафаила. Знаменитый мореплаватель искренне считал, что именно статуе святого Рафаила он обязан открытием морского пути в Индию, своему последующему возвышению, богатству и славе. Вместе с Васко да Гамой дубовая фигура трижды проделывала путь от Лиссабона до берегов Индии и обратно. При этом она неизменно хранилась в каюте Васко да Гамы на самом почетном месте. Потомки знаменитого адмирала хранили эту статую как ценнейшее наследственное достояние семьи. Граф дон Франсишку, праправнук Васко да Гамы, дважды возил эту статую с собой через Атлантику в Бразилию, будучи вице-королем, а более поздний потомок, маркиз Низа, брал ее с собой во время двух своих посольств во Францию в 1642 и в 1647 годах. Позднее статуя была помещена в церковь в Видигейре, где сразу же стала пользоваться большой популярностью у местных моряков. В 1840 году статуя была перенесена в другую церковь, а в 1853 году была передана в церковь монастыря иеронимитов в Белене, где покоятся и останки самого Васко да Гамы. Там она находится и до сегодняшнего дня, давно став объектом паломничества португальских моряков, которые убеждены, что если перед уходом в море помолиться талисману самого Васко да Гамы, то плавание непременно будет очень удачным.
В британском флоте трепетное отношение к родовым талисманам сохранилось до нашего времени. Контр-адмирал в отставке Н. Соболев, бывший в годы Второй мировой войны представителем советского ВМФ на английском флоте и ходивший в боевые походы на линкоре «Рэмиллис», так описывает поведение командира этого линкора кэптена Мидлтона: «Кэптен Мидлтон был в таком же снаряжении, как и я, но, кроме того, он опоясал себя талисманом: цветным узорчатым травяным передником, свисавшим до колен. Хозяин столь экзотического одеяния и все окружавшие его люди относились к талисману весьма серьезно. Он был сделан из толстой длинной травы, похожей на камыш и ярко раскрашенный красками почти всех цветов. Этот передник, как поведал мне Мидлтон, перешел к нему через его отца от деда, тоже в прошлом военных моряков. В боевых условиях капитан надевал передник и не снимал его до тех пор, пока корабль не выходил из опасного состояния. В походе талисман лежал свернутым в длинном деревянном ящике, подвешенном на крючках к потолку ходового мостика над компасом. После возвращения корабля в базу ящик с передником возвращался в салон командира, где хранился на видном и почетном месте».
Тот же Н. Соболев рассказывает, как на линейном корабле «Рэмиллис» он и сам неожиданно стал своеобразным «живым сувениром»: «…Я решил по возвращении в Портсмут оставить линкор. На второй день старший помощник командира в баре офицерской кают-компании передал мне просьбу матросов и унтер-офицеров остаться вместе с ними до окончания войны. По их мнению, мое пребывание на “Рэмиллисе” принесло ему счастье: он ушел от немецких торпед, не получил ни одного попадания снарядами, на корабле не было ни одного раненого. Но этим не закончилось. Вечером того же дня в мою каюту заявилась делегация от матросов, которая повторила их желание, чтобы я остался на корабле хотя бы еще на некоторое время. Они видели во мне, так уж получилось, русский талисман английского линкора…»
Не надо думать, что в те же годы остался в стороне от веры в обереги и талисманы советский Военно-морской флот. Этому не могли помешать ни атеистическое воспитание, ни деятельность политических органов. Война и постоянное балансирование на грани жизни и смерти всегда заставляют людей воспринимать все окружающее их более остро и искать защиту у, казалось бы, самых обычных предметов. Так, на Северном флоте в годы Великой Отечественной войны ходили настоящие легенды о шапке-ушанке командира подводной лодки К-21 капитана 2-го ранга Николая Лунина. Выходя в боевые походы, Лунин обязательно надевал ее на голову и не снимал до возвращения в базу. Всем на флоте было хорошо известно, что эта шапка не только приносит боевой успех подводному крейсеру в боевых походах, но и надежно оберегает К-21 от неприятельских кораблей и самолетов. Сама же ушанка получила уважительное именование – «шапка-невидимка». Как бы то ни было, но именно К-21 оказалась единственной североморской «катюшей», дожившей до конца войны. Согласитесь, что шапка-ушанка командира советской подводной лодки ничем не хуже травяного передника командира английского линкора!
Документально известно, что знаменитую «шапку-невидимку» выпрашивал у Лунина командующий Северным флотом адмирал Арсений Головко, который надеялся, что, оказавшись у него на голове, эта шапка принесет удачу уже всему Северному флоту. Однако Лунин не пожелал расставаться со своим заветным талисманом и на все просьбы своего командующего отвечал категорическим отказом, здраво рассудив, что на весь флот его шапки явно не хватит. Об этом отказе Лунина адмирал Головко написал даже в своих послевоенных мемуарах!
Идет время, человечество все больше покоряет океанскую стихию, но, как и прежде, уходя в далекие моря, и военные, и гражданские моряки берут с собой дорогие их сердцу амулеты и талисманы. Они и сегодня в глубине души верят во множество старинных морских примет. Почему? Скорее всего потому, что человек и сегодня не всегда выходит победителем из поединка с морской стихией, а потому и ныне ищет защиты в оберегах, веря, что только они порой способны защитить от таинственного и все еще не познанного до конца океана.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.