Всем этим учёным и их плодотворной деятельности мы в первую очередь и обязаны сведениями о мерянской культуре, речь о которой пойдёт в следующих главах.
Солнце светит золотое
Блещут озера струи…
Здесь величие былое
Словно дышит в забытьи.
Ф. Тютчев.
Всё первое, остаётся в памяти, как правило, прочней и полней обычного. Вот и первый мой теплоход, и первый мой судовой рейс и особенно начало его я вспоминаю всегда в самых, почти точных, подробностях.
Шли первые дни июня, и пух тополей плыл лёгкой позёмкой по ленинградскому асфальту. Пух ложился мне на фуражку, белым кружевом стелился на фланельку и гюйс, цеплялся за материю брюк.
Торопливо стряхивая его одной рукой, а другой – схватив чемодан, я вбежал в раскрывший гремучие двери автобус и плюхнулся на свободное поблизости место.
– Не на 151-й Волго-Балт? – спросил, оглядев меня с сиденья напротив, рослый черноусый парень в белом плаще.
– Да! – удивился я.
– Я оттуда, ждём мы рулевого-моториста, сказали, что практиканта с училища пришлют…
Мы вышли у Александро- Невской Лавры, познакомились.
Мой неожиданный попутчик и будущий коллега – Альгирдас (он был литовцем) повёл меня к причалу, блестевшей уже неподалеку, Невы.
Под берегом открылись, стоявшие рядами, суда.
– Альгирдас, к нам курсант? – крикнул, перегнувшись за леер мостика, со стоявшего ближним корпусом теплохода, в форменной кремовой рубашке полноватый человек.
– Да, – откликнулся мой спутник, добавив тихо в мою сторону, – капитан.
– Хорошо! – улыбнулся капитан, – уважаю курсантов, поднимайтесь оба сюда.
Мы поднялись в судовую рубку…
Сияние капитанского лица слегка поблёкло, когда он узнал, что это первая моя штатная практика и в транзитных рейсах я ещё не бывал.
– Ладно, – сказал он после паузы, – рулевого-моториста мне всё равно надо, научишься. Ты вот что, – повернулся он к Альгирдасу, – веди его к старпому, пусть устраивается – и, хлопнув меня по плечу, подтолкнул к двери…
Наутро, после вечерних любований, играющими в иллюминаторах, береговыми огнями и почти бессонной с непривычки ночи от дрожи переборок и шума моторов, спешащего в рейс теплохода, я стоял на руле, получая навыки судоводительского дела.
Судно резало штевнем, играющую светлым серебром, водную рябь. Перед глазами в ширь и даль, распахивало просторы Ладожское озеро.
Я, начинающей уже привыкать к ответственному делу, рукой нажимал на румпельный рычаг, полным вниманием старался опередить неожиданные перемещения компасной картушки прочь от курса, и под бдительным оком, несущего вместе со мной вахту, старпома, постигал азы судоводительской профессии.
Процесс мне нравился, и захватывал, и скоро судно весьма устойчиво шло по своему курсу, оставляя за кормой, почти безукоризненно ровный, кильватерный след.
– Курить здесь можно, если куришь, вон пепельница, – показал старпом на блестевшую чистотой, миниатюрную металлическую чашечку рядом с компасом.
Я достал из кармана сигареты, спички, закурил.
– Кури, да на курс-то гляди, – поучал старпом, – вон опять рыскать пошёл. Не отклоняйся. Сколько там у тебя?
– Всё как надо, пятьдесят пять.
– Ну-ну, так и держи. Здесь-то в озере ничего особо опасного пока нет, но всё же аккуратней будь.
– Стараюсь.
– Ладно, тоже закурю, – извлёк он из своей пачки сигарету, – раньше, как ты, «Аврору» курил, а теперь вот помягче, «солнце» пробую…
Закурив, он надолго задумался…
– Дальше, каналом тяжелей, наверное, будет? – попытался я втянуть его в разговор.
– Да, – как бы спохватившись, быстро заговорил он, – там Свирь, на ней не соскучишься, а дальше шлюза Волго-Балта, это уж не фунт изюма. Сам увидишь, – сложный путь! Богат он своими участками…
Да и своей историей, – добавил он, многозначительно задумавшись, как бы ожидая моего заинтересованного вопроса.
Я не замедлил его задать: – И какая же у этого пути история?
Старпом снова неторопливо закурил, с минуту подумал, уставившись в озёрную даль и начал, как бы издалека, задумчиво: – Вот мы этим рейсом весь путь пройдём от Балтики и до Каспия, от моря и до моря. А этот путь, эта соединённая водная система существует ещё от Великого Петра…
Старпом долго рассказывал про петровские в этом деле начинания, про мариинскую водную систему, про создание Волго-Балтийского пути… Слушать его было интересно и не замечалось время, летящее на долгом озёрном пути…
– Вот так, такие были дела, дела были такие, – наконец как-то уже отвлечённо забормотал он, вглядываясь в горизонт и потом строго скомандовал: – Право руля, курс – 172, – и после короткой паузы вполголоса спокойно добавил – На Свирский маяк будем выходить…
– Да что мариинская система? Планы Петра? – продолжал он, когда судно вышло на новый курс, – ещё скандинавские викинги задолго до того освоили этот путь, с Балтики на Волгу без всяких каналов проходили на своих ладьях.
– Это как?
– А так, где ходом, где волоком от водоёма до водоёма суда на катках перетаскивали, с Невы в Ладогу, с Ладоги в Свирь, со Свири на Онегу, оттуда в Белое озеро, а там по Шексне в Волгу, а там до Булгарии и дальше до Каспия и по морю тому. Сей маршрут тогда «Путём из варяг в персы» назывался…
Старпом примолк, медленно закурил, встроил взгляд в горизонт, из которого по курсу вырастал полосатым конуском дальний Свирский маяк…
– Да что викинги? – вскоре продолжил он, – и более древние народы здесь ходили. Как-то тут, давненько уже, стояли мы в Старой Ладоге, там за Волховской губой, – махнул он вправо рукой, – случилось встретиться мне с археологами, так вот они порассказали много интересного. Например, в том районе кроме памятников известных славянских и скандинавских, как сама Старая Ладога, известны и более древние объекты истории – сопки – курганы такие погребальные. Так вот, в них обнаруживали по многу захоронений. Самые поздние захоронения – средневековые славянские, а ранние – это VI – VII века – прибалтийско-финские и ещё какие-то. То есть до славян ещё – предков наших, они сюда спускались. А эти сопки, как ни говори, по псковским да новгородским землям идут и дальше по Мологе, аж до Рыбинского водохранилища. Дьяковская, как они сказали, культура. А до прибалтов тех и более древние народы странствовали этим путём. Например, очень загадочный, как они сказали, народ бронзового века – «фатьяновцы». Где же они могли проходить такие расстояния?.. Конечно по рекам, на плотах, челнах, по свободным от зарослей берегам. Здесь и более удобный им проход и условия для жизни, – вода, рыбный да охотничий промысел для пропитания.
– Вот такие дела, – завершил эту тему старпом и круто перешёл к делам профессиональным. – Сейчас в Свирь будем заходить, – говорил он, подойдя к окну, – там нужны осторожность и внимание. Вести судно по реке на ориентир с одной стороны как бы вроде и легче, чем в большом водоёме по компасу, – легко улавливатся начало отклонения, с другой – намного трудней из-за узости судового хода и резких свалов от всевозможных течений, – вёл он необходимые наставления. Я старался им внимать, всё ещё погружённый в предыдущий его рассказ, который не даст мне быть равнодушным к истории этих мест ещё очень долгое время.
По окончании же того рейса порылся я в библиотеке, да ещё кое что узнал об истории тех земель, да и наших приволжских, того давнего времени, вспомнив, кстати, заодно и о мере и пристрастившись к знаниям о ней.
…были ли эти северные страны населены до
пришествия финских племён? В последнем
можно сомневаться.
А. С. Уваров Меряне и их быт по курганным раскопкам.
…Скифия находилась рядом. С лесными областями
Восточной Европы её соединяли многочисленные
речные пути…
П. Н. Третьяков. Финно-угры, балты и славяне на Днепре
и Волге.
Древние времена отличались значительными перемещениями народов. Племена передвигались в новые незаселённые и малозаселённые земли в поисках удобных для промыслов и земледелия мест, шли в захватнических целях, уходили от агрессивных соседей и нашествий.
Расстояния таких перемещений могли быть огромными. Те же, проживавшие на Верхней Волге в бронзовом веке, и, очень отличные от финно-угров, фатьяновцы? Откуда-то они пришли на эти земли? Для учёных до сих пор это загадка. Но по наиболее распространённой версии, пришли они с северо-запада, из Прибалтики.
Принято считать, что скифы, придя в Причерноморье, победили там киммерийцев и те, как-то незаметно как бы, иссякли. Но древнегреческий философ начала нашей эры Плутарх, в своё время писал, что скифы, придя в Северное Причерноморье, застали там не всех киммерийцев, а лишь малую их часть, большая же часть обитала дальше к северу.
Плутарх, как известно, не отличался оригинальными идеями, но был добросовестным переписчиком более древних знаний, – не верить ему у нас нет оснований. Значит, киммерийцами были освоены ещё и северные земли. Как далеко они туда заходили?
В различных источниках, например, в Википедии, говорится, что некоторые исследователи полагают название города Кимры произошедшим от имени киммерийцев. Такая точка зрения не лишена оснований. Я бы только уточнил, что оно произошло от имени реки Кимера, на которой был построен город. Гидроним этот впоследствии был превращён сначала в Кимерка, а затем в Кимрка (Поспелов Е. М. Географические названия мира: топонимический словарь). А уж древнее имя реки Кимера идёт, вероятно, от имени киммерийцев. Названия, как видим, более чем схожи…
Однако, среди учёных находится много скептиков в вопросе подобных перемещений народов. То есть, сами-то перемещения людских масс они не отрицают, им хорошо известно, например, об эпохе великого переселения, охватившей множество древних племён, но когда дело касается конкретных народов, тут их они, в большинстве своём, считают чуть ли не извечными насельниками своих географических мест…
К чему я это всё говорю, – узнаем позже. Ну, а сейчас познакомимся с поселениями, которые, как бы, не совсем мерянские, но имеющие к мере определённое отношение.
Оговорюсь, что не совсем мерянские они условно. Таковыми мы будем считать их по причине до конца не решённого вопроса о родстве мери с дьяковцами, так как часть исследователей, как нам известно, не считает мерю прямыми предками этого населения. В противном случае такие поселения тоже можно считать мерянскими…
Итак, как мы уже знаем, такие поселения располагались в основном на Волге. И первым из них по значению несомненно является Березняковское городище.
Городище расположено на мысе коренного берега Волги, при впадение в неё речки Сонохты.
Вдающийся в русло Волги, небольшой, но довольно возвышенный этот мыс, размерами около 80 на 40 метров, соединён с волжским берегом узким перешейком.
В действующем виде (начало действия П. Н. Третьяков относил ко II – III векам, позднее дату начала сдвинули на IV – V века), городище представляло собой небольшое поселение из нескольких домов.
В какое-то время, вероятно, не сразу, оно было обнесено с напольной стороны валом и рвом. На гребне вала была установлена двурядная стена из горизонтально уложенных плах в стояках, по периметру – подобная ей однорядная изгородь.
Поселение стояло до VI – VII веков, (отдельные исследователи отодвигают конечную дату дальше, аж до IХ века, что вряд ли соответствует действительности), и затем, по каким-то обстоятельствам, было полностью уничтожено пожаром.
Исследователями обнаружено 11 построек, из которых 6 отнесены к жилым домам. Они представляли собой прямоугольные, почти квадратные в сечении срубные строения с углублённым земляным полом и каменным очагом внутри. Площадь строений – 15—25 метров.
Отмечается как бы разделение жилища на правую мужскую и левую женскую половины.
Постройки располагались «улицей» в два ряда, параллельно берегу Волги.
По предположению П. Н. Третьякова, наиболее крупные строения носили общественный характер. Среди них самая крупная постройка – «общинный дом», площадью около 40 кв. метров, с большим очагом и нарами вдоль стен и с примыкавшей к ней небольшой постройкой – «кладовой», а также ямой, вероятно, служившей для хранения припасов.
Вторая по величине постройка с очагом, где найдено много глиняных пряслиц, два льячка и глиняная формочка для литья металла, охарактеризована как «дом для женских работ».
На поселении обнаружена также постройка с зернотёрками и пестом внутри – вероятно, место переработки и хранения зерна.
Обнаружена также кузница.
И ещё одна очень интересная постройка – так называемый «домик мёртвых» – место для захоронения кальцинированных костей и погребального инвентаря…
В 40 километрах ниже по течению, на том же правом волжском берегу известно селище Попадьинское (название по речке Попадьинке, впадающей здесь в Волгу). Это второй позднедьяковский памятник на территории ярославской группы мери.
По данным исследований П. Н. Третьякова, проводившего здесь раскопки в 1933 и в 1935 годах, культурные остатки прослеживались на площади, представляющей овал, вытянутый вдоль берега Волги, размером 50х100 метров.
Площадь, занятая самими постройками – более 1200 кв. м.
Обнаружены остатки 12 строений, выставленных так же «улицей» в два ряда вдоль берега Волги.
Е. И. Горюновой постройки определены как срубные бревенчатые, прямоугольные, с земляным, несколько углублённым, полом и с двускатной крышей, опущенной почти до земли. Большинство домов было площадью до 25 кв. метров, с одним каменным очагом и вероятно были односемейными.
Один длинный дом, площадью около 120 кв. метров, с обнаруженными пятью разновременными очагами, вероятно, был местом для коллективного проживания или принадлежал очень большой семье. Размер жилищ составлял от 4 до 5 метров в поперечнике.
На поселении найдено много предметов позднедьяковской культуры, по характеру и соотношению которых, а также по соотношению найденных костных остатков определён характер хозяйственной деятельности жителей.
Основным занятием здесь было домашнее скотоводство. Подсобное значение отводилось охоте и рыболовству. На последнем месте оказалось земледелие. Его, на взгляд исследователей, представлял лишь один предмет – железный серп, очень схожий с серпом, найденном на Березняковском городище.
Хотя всё же предмет этот может также относиться и к домашнему скотоводству, как орудие заготовки травяного корма для скота.
Время существования поселения по П. Н. Третьякову – III – V века, согласно современным исследователям – VI – VII столетия.
Это поселение также погибло от пожара.
В тот же временной период П. Н. Третьяковым были исследованы остатки ещё одного волжского поселения, расположенного почти напротив Попадьинского, – чуть ниже, на левом берегу. Селище получило название Устьянское, по селу Устье, расположенному неподалеку.
Исследователь обнаружил здесь остатки наземной деревянной постройки, погибшей от пожара. Длина, сохранившейся в остатках, стены определена в 5 метров. Около одной из стен находился очаг из валунов. Найдены хозяйственные предметы – ножи, железное шило, наконечник стрелы, прясла для веретён, небольшие бруски, каменные песты, обломок льячка.
Время действия этого поселения исследователь отвёл на VI – VII века, т.е., по его хронологии, на период чуть более поздний, нежели для первых двух и нашёл в нём некоторые отличия. Так, железные ножи здесь выполнены с параллельным лезвием и спинкой. Наконечники стрел также отличны от более ранних типов. И, наконец, здесь не были встречены «грузики дьякова типа», хотя они и представлены всё же в виде деградированных уже экземпляров по сравнению с соответствующими находками первых поселений.
Это позволяло исследователям относить поздние периоды обитания в них уже к другой культуре.
А. Е. Леонтьев, не связывающий дьяковскую культуру с культурой мери, объясняет находки мерянских вещей на месте Березняковского городища, в частности, тем, что мерянское поселение там существовало позже, оно возникло на месте гибели этого дьяковского городища и было уничтожено позже распашкой.
В этом есть свой резон, потому как мерянские вещи, найденные там, имеют более поздний временной показатель (IX—X в.), малый же культурный слой Березняковского городища не позволяет относить его до такого времени.
Разделяясь во мнениях по частностям, тем не менее, специалисты в большинстве своём выделяют дьяковскую культуру позднего периода из культуры собственно дьяковской, называя её позднедьяковской.
И о той вот, ранней дьяковской или просто дьяковской культуре также здесь надо несколько рассказать. В исследовательской среде принято было считать, что дьяковская культура погребальных памятников не имеет, за редким исключением нескольких, так называемых, «домиков мёртвых», в частности, на городище Березняки и городище около Звенигорода. Главенствовало мнение, что у дьяковских племён существовал обычай поверхностного захоронения умерших, – их развешивали на деревьях, что до весьма недавнего времени практиковалось, например, у мордвы и у некоторых других народов Поволжья и Севера. В последнее время «домики мёртвых» были обнаружены в достаточно большом количестве в Молого – Шекснинском междуречье в районе Верхневолжья, поэтому взгляды на эту проблему несколько изменились.
Дьяковская культура – типичный представитель или, так сказать, один из подвидов обширной культуры сетчатой керамики, распространившейся с конца бронзового века до первых веков нашей эры на огромных пространствах от устья Камы и среднего течения Оки до Балтии.
Сама дьяковская культура охватывала районы Верхней Волги, Костромского Поволжья и Средней Оки.
В отличие от погребальных памятников, поселения этой культуры достаточно давно археологам хорошо известны.
Одно из таких поселений, давшее имя и самой культуре, располагалось в районе бывшего села Дьяково (теперь территория музея-заповедника Коломенское, в пределах современной Москвы).
Поселения дьяковцев были, как правило, небольших размеров, редко превышали по площади 200 кв. метров, но имели мощные оборонительные сооружения.
Обнесённые валами и рвами по периметру, а иногда и несколькими рядами валов и рвов, они представляли собой настоящие крепости своего времени.
Иногда валы предварительно обмазывались глиной, после чего обжигались с помощью костров, что делало их очень устойчивыми во времени. По гребню же валов устанавливался ещё и тын.
Среди болот, на островах существовали ещё более недоступные для врагов, болотные поселения.
Деревянные поселения часто выгорали от бытовых пожаров, или вызванных набегами врагов, и потом постепенно отстраивались заново.
Характерны большие многокамерные постройки, разделённые внутри перегородками на холодные отсеки (сени) и тёплые жилые помещения.
В центральной части жилого помещения находился очаг с глиняными бортиками.
Полы покрывались песчаной подсыпкой, иногда обмазывались глиной, устилались травяными изделиями в виде циновки.
Существовали и более мелкие, однокамерные строения, – дома из прямоугольных срубов, округлые землянки…
В изделиях дьяковцев характерными чертами были отпечатки сетки на глиняных сосудах, – так называемый, сетчатый орнамент и так называемые, грузики «дьякова типа» – изделия неизвестного назначения, по разным предположениям: грузики для ткацкого станка, рыболовные грузила, нагрудные украшения, культовые предметы и др.
Эти черты долгое время и считались основными признаками дьяковской культуры. Однако, как оказалось, и сетчатая керамика и грузики дьякова типа встречаются гораздо шире этой культуры, включая низовья Камы и Прибалтику, к тому же сетчатая керамика на дьяковских городищах исчезает намного раньше самой культуры.
В последнее время признаками дьяковской культуры принято считать отдельные виды грузиков Волго-Окского междуречья, существующие от начала до конца использования местных дьяковских городищ.
К характерным дьяковским предметам часть исследователей относит также бронзовые умбоновидные (круглые с выпуклиной в центре) подвески. Хотя они более характерны всё же для последующего мерянского времени. Характерны также квадратные бляшки, бронзовые и железные пряжки, булавки со спиральными головками, поясные кольца. Исследователи отмечают также миниатюрные глиняные зооморфные фигурки и костяные поделки с изображением животных, несущие отпечаток влияния, так называемого, «скифского звериного стиля». Отмечается также южный «звериный» орнамент и костяные стрелы, подражающие по форме скифским бронзовым.
Вообще, среди находок, особенно раннего периода, очень много предметов из кости. Это наконечники стрел, гарпуны, булавки и другое. Железные же изделия более присущи позднедьяковскому времени.
Но и в ранний период они не были большой редкостью.
Металл для их изготовления получали сыродутным способом, используя в основном болотные руды. В специальные печи слоями загружалась руда, и внутрь нагнетался горячий воздух. Продуктом плавки была крица, – застывшая масса, которую затем отделяли от шлака. При этом почти половина металла уходила в шлак.
Из железа сначала делали полуфабрикаты, обычно в виде железных колец диаметром около 10 сантиметров, из которых затем изготовлялись различные изделия.
Границы дьяковской культуры, определяемые по характерным её признакам, приблизительно выглядят так: на юге – Ока, на западе – река Протва и водораздел рек Москвы и Ваузы, дальше к западу – верховья рек: Западная Двина и Ловать, где дьяковские племена граничили с родственным им населением Городецкой культуры, на северо-западе граница доходила до юго-восточных районов Ленинградской области и до западных районов области Вологодской. Северная граница проходила приблизительно в районе Вологды и Костромы, восточная – по Нижней Оке и Волге.
Основной долей в хозяйстве дьяковских племён принято считать оседлое скотоводство и земледелие. Но при этом несомненно, что не малая доля приходилась также на рыболовство и охоту в традиционно близких к дьяковским поселениям водоёмах и лесах.
Выращивались зерновые растения, содержались свиньи, крупный и мелкий рогатый скот, а также лошади, которые служили главным образом для верховой езды.
Для посадок распахивались речные мысы, участки коренного берега, склоны свободных от леса оврагов и пойменные луга…
На этом с дьяковской культурой, пожалуй, закончим и вернёмся к, интересующей нас здесь больше, культуре позднедьяковской, как к более близкой по времени, культуре нашей мери.
В позднедьяковский период заметно увеличивается число железных изделий – наконечники копий, дротиков, булав, гарпуны, рыболовные крючки, серпы, инструменты для обработки железа и дерева.
Увеличивается и количество поселений. П. Н. Третьяков связывает позднедьяковскую культуру с приходом балтского населения и смешением его с местными финно-угорскими племенами.
На дьяковских поселениях позднего периода обычны находки керамики,
отличной от керамики раннего дьяковского времени. Это широкогорлые гладкостенные горшки с расширенной верхней частью тулова, часто, с насечкой по венчику. Такая посуда напоминает сарматскую посуду более раннего времени.
Чёрное лощение керамической посуды, встречаемое на многих дьковских, в том числе и на Березняковском, городищах – черта, также хорошо известная в артефактах более южных, лесостепных и степных земель.
Также, на некоторых позднедьяковских городищах известны бронзовые пластины и грузики дьякова типа с рисунками, знакомыми археологам по древностям степных сарматских племён.
К какому же населению относится этот предмерянский период волжских поселений?..
Березняковский погребальный памятник – «домик мёртвых» схож с погребальным памятником одновременного березняковскому городища под Звенигородом, оставленного, по мнению ряда специалистов, балтским населением. Поэтому и Березняковское городище, да и всю позднедьяковскую культуру исследователи склонны относить к балтскому, или какому-то другому, не финно-угорскому, населению.
В позднедьяковский период, как мы знаем, у дьяковского населения произошла смена керамики с сетчатой на гладкостенную. Керамика – очень важный этнический показатель и быстрая смена её почти наверняка означает коренную смену населения.
Известный исследователь культур железного века М. Г. Гусаков по этому поводу пишет следующее: «Кому принадлежала «заглаженная» посуда, если «сетчатая» считалась финно-угорской? Заглаженная керамика могла быть либо «балтской», либо «иранской». 2
К слову сказать, и сами балты того времени распространялись далеко к югу и к востоку от своих нынешних территорий и в условиях хаотичных племенных перемещений эпохи великого переселения, очевидно, имели неоднородный, разноэтничный состав, ещё не оформившегося в современном понимании, народа. В их среде, вероятно, были и иранские племена, проживавшие как чересполосно меж ними, так и влившиеся в какой-то степени в их этническое пространство. Материальная культура, обычно относимых к балтам, милоградской и юхновской археологических культур левобережного среднего поднепровья и смежных с ним от восточной стороны земель носила, по мнению их исследователя – Мельниковской, явные «скифские», т.е. древнеиранские черты.
В этой связи не лишне вспомнить отголоски сведений о легендарной чуди – народе, когда-то повсеместно обитавшем в ареале финно-угров. В северных областях существует легенда, об ушедшей под землю, белоглазой чуди. Есть воспоминания о «чуди заволочской», обитавшей когда-то в северо-восточных районах европейской России. На севере встречается много топонимов, восходящих к этому этническому имени: Чудское озеро, Чудиново, Чуди, Задние Чуди и т. д.
Чудью, вплоть до начала XX века официально называли северо-западные народы водь и вепсов
Чудью иногда обобщённо называли всех финно-угров. Так в Ростове Великом был известен Чудской Конец – место компактного проживания мерян в этом городе. Однако сами финно-угры иногда называли чудью какой-то другой, не финно-угорский народ, о котором сохранились лишь легенды.
Хотя в некоторых легендах коми-пермяков чудь упоминается как один из предков этого народа, а для части вепсов сей этноним служил до весьма недавнего времени самоназванием.
Старожилы отдельных районов Марийской республики помнили, дошедшие до них, рассказы далёких предков о, пришедших когда-то в их места, людях, носивших необычно высокие головные уборы. По предположению некоторых исследователей, это и была историческая чудь.
В истории известны случая, когда, пришедший на новые земли народ, полностью ассимилирует местное население, но принимает название этого народа и элементы его культуры. Так, обитавший когда-то в Сибири, европеоидный, светловолосый и голубоглазый народ кыргызов, полностью ассимилировали и растворили в себе тюркские племена, которые переместились потом в юго-западном направлении и теперь обитают в Средней Азии под именем киргизов. (Кызласов Л. Р.).
Вероятно, что было и происходившее несколько наоборот, когда, пришедший на чужую территорию народ, давал местному, менее развитому в культурном плане, населению организующее начало, элементы своей культуры и своё племенное имя и затем полностью исчезал, растворившись в том, более многочисленном населении.
В ряде легенд чудь характеризуется как внешне смуглый и темноволосый народ. И потому в исследовательской среде есть взгляд на чудь как на давних пришельцев южного индоиранского населения, постепенно влившегося в финно-угорскую среду и растворившегося в ней.
Возможно, эту давнюю чудь и представляло дьяковское, или, точнее, позднедьяковское население.
Вопрос же связи этого населения с мерей очень сложен. Некоторые элементы культуры мери (домостроительство, керамика) схожи с культурой поздних дьяковцев. И всё же, на общем основании материальных культур, исследователи склоняются к тому, что между дьяковскими племенами обширного волго-окского пространства и последующими обитателями этих мест существовал весьма продолжительный временной зазор.
Хотя есть и существенное «но» – финно-угорская топонимия дьяковского времени сохранилась на этой территории, значит, всё же кто-то передал её для использования последующему населению. И это очень интересная загадка.
Быть может, ответом на неё будет всё же некая родственная близость этих двух, хотя, в какой-то мере, возможно, и разделённых временным отрезком, народов.
Каковы же черты сходства материальной культуры мери с предыдущей местной культурой и каковы их отличия? Об этом поговорим в следующей главе.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.