– Мне что, забрать у тебя всех, чтобы ты смог ценить их? А, Малюта Скуратов?
По иронии судьбы, в эти же дни, когда я пытался как-то помочь Лилии, Лильен сообщила мне о том, что беременна. Вернее не сообщила, а начала снова прятаться. Но я не буду собой, если у человека не выясню, поэтому мне пришлось поймать ее. Снова. Только глядя мне в глаза, пока я держал ее за плечи, Лильен созналась.
Рождение ребенка никогда меня не пугало – я любил детей, и всегда хотел своих. Всегда хотел полноценную семью, которой у меня, как мне казалось, не было. Покупать игрушки, ставить новогоднюю елку, водить в первый класс – вот это вот всё. Но Лильен сломилась второй раз. Я ее чувствовал – это сложно принять, когда тебе всего двадцать лет. Мало того, что ты сам не успел стать взрослым, так еще и возможность реализовать профессиональные навыки буквально ускользает. А потенциал у Лильен виделся огромным.
Скажу только то, что со своей стороны я сделал для Лильен хоть и не всё, что мог, но намного больше, чем большинство мужчин. Материально я выложился полностью. Жильё, питание, одежда. Всё, что нужно в такой период. Как бы тому она ни сопротивлялась, я думал о ребенке. Ошибся в том, что думать нужно было о ней. Главное в семье – отношения родителей. Именно на них и строится поведение детей. И пусть до какого-либо поведения было далеко, но этому уже надо было начинать учиться.
В заключении брака Лильен мне благоразумно отказала. Мой внутренний мужчина оскорблен еще раз, но виду я не подаю. Теперь это моя отличительная черта, которую я начал формировать в процессе работы с женским коллективом – не показывать страха и обиды. Я словно сдавленная пружина.
Однако, нет. Тогда я всё-таки показал, что чувствую тревожное, но не Лильен. С Алисой и Настей мы уехали выступать на дне какого-то резко потерявшего смысл города. Не помню, куда все ушли со съёмных метров, но когда вернулись, я лежал на кафельном полу в гостиной. Просто лежал. Совершенно трезвый и безо всяких мыслей. Лежал принципиально для себя и никого не трогал. У меня не осталось сил разобраться в ситуации, и не осталось их, чтобы просто принять. Оказалось, для этого они нужны тоже. Иногда их нужно даже больше.
Картина со стороны совершенно странная, но дальнейшие действия по степени гениальности достойны легендариума Д.Р.Р. Толкина. Настя ложится рядом, не проронив вообще ни единого слова. Вот: упали и лежим. Этим она вынуждает меня встать и поднять ее. Спину охлаждать нельзя: ей детей рожать. Не моих детей, но чужих для меня не существует, и Настя это знала. Больше мы это никогда потом не обсуждали, но теперь я понял, как может выглядеть урок на всю жизнь.
По правде Настя сама лишь обиженный ребенок, скучающий по отцу. До сих пор, когда она садится ко мне на колени, в этом нет секса. Она девочка на новогодней елке, которой не достался подарок, и она прибежала к отцу. Сидит в костюме зайца и обижается на остальных детей. Только ей двадцать два года уже.
Тем не менее не все оценили её попытки жить, а не выживать. Одногруппники смеялись, и она пряталась. Зажимала руками грудь, пытаясь подавить паническую атаку, а в ответ: «Это потому, что никто другой тебя за грудь не держит». Едкий смех – оппоненты тоже что-то компенсируют. Очевидно. По полчаса Настя задыхалась на полу в полной темноте, и вот это уже небезопасно. Мало кто замечает, сколько труда за видимыми успехами. Проще высмеять, чем скорректировать принципы и присоединиться к благому. Так с ней и поступали. Сознание затапливало, как Изенгард.
Я понимал, что происходит внутри у каждой. Нигде так не одиноко, как на сцене. Микрофон – как валирийская сталь в потной ладони. Ты стоишь и хочешь себя съесть. И тут уж не работают ни осознанность, ни принятие. Срываешь пломбы с собственного самолюбия, а внутри пусто. Эго рассыпается на фракталы. Каждый раз, сколько бы ни выходили. Это не чинят, это не лечат. Толпа грабит бессовестно, как ребенок. Потом учишься не показывать, но молчать – не значит не чувствовать. Помните. За этим всем огромный объем работы, которого не видно. Как на федеральном телевидении: плюнули и пошли укладывать детей спать.
***
Только много позже я узнал, что в стране не существует института продюсирования, а в самой среде фактически отсутствуют профессионалы, несмотря на то, что соответствующие направления высшего образования существуют и достаточно популярны. В чём дело? В том, что возникает острая необходимость быть отцом, и никто технически не может дать вам этого навыка. Едва получив заветные корочки, люди быстро осознают, что не могут найти вход в индустрию или сталкиваются с тем, что все их инструменты бесполезны, если нет абстрактного мышления при высочайшем уровне ответсвенности. И людей нужно любить, но не всех, а конкретных.
Мы ругались с менеджерами, родителями, директорами. Жизнь летела мимо топорами. Пару лет в дорожном аду, где демоны девочек всегда были громче моих, я получил справедливо.
Было много моментов, которых не видно под вспышками фотокамер. Например, после выступления Настя уходит со сцены – я по коридорам иду за ней. Молодая звезда открывает дверь в гримерку, где нас ждут, и оседает на колени. Её трясет. Ногти соскребают лак с ножки стола.
Люди вокруг потерялись ещё больше меня (они не понимают, а я понимаю), но мне поворачивать назад нельзя. Я падаю рядом, группирую её, зажимая руками. Настя должна чувствовать тепло человеческого тела, иначе приступ не снять. Забираю её, будто маленького ребёнка. Слова в эти моменты не работают совсем. Афганистану всё равно – Обама или Буш. Я дышу ей в затылок, и меня самого начинает колотить от запаха человеческого тела. Представляется малый круг кровообращения. Слежу за её дыханием.
Девушка затихает: «Господи, спасибо». В висках метрономом стучит кровь. Настю включает. Она поднимает голову:
– Что за гадюшник? Где я?
– В аду, – шутит кто-то.
Если бы мой взгляд в этот момент сфотографировали, было бы здорово. Потом сказали, словно с демоном поздоровались. А Настя забыла всё, что случилось до этого. Мозг, дабы сохранить рассудок, обнулил последние часы жизни. Мне нельзя ббыло плакать, ведь на меня была вся надежда, но хотелось. Мне страшно, и не за себя. Я понял, где она побывала. Оттуда не всегда возвращаются.
Я жестом, чтобы этого не видела Настя, прошу позвать врача или позвонить в скорую. Полчаса мне приходится держать подопечную. Она не виновата, что ей страшно, и этого сейчас не контролирует – контролирую я. Приезжают халаты, находят вену, и Настя засыпает на 12 часов прямо в гримерке. Я рядом на полу.
Или вот: мы возвращаемся после концерта в Нижнеудинске обратно в Иркутск. Трасса ноябрьская, скользкая, снег размазывается по лобовому стеклу. Навстречу между полос, стараясь удержаться, несется стальной объект. Единственная мысль проскочила – хватит ли моей спины, чтобы закрыть Настю от удара. Не знаю, как я собирался закрывать, ведь пристегнут был. Да и насколько это эффективно? Встречную машину мы вскольз поймали передним левым краем. Ремень ударил по шее. Тело с третьего ряда через нас улетело к водителю. Слева осыпало осколками битого стекла и повеяло январским холодом. Всё, выключили.
Очнулся, когда щупали пульс. Затылком чувствую лед. Ну, хоть бы подложили что-то. У меня пульс нащупали. Бессвязно промычал – живой. Все живы. Очнувшись и убедившись, что цел, поинтересовался у врача, что с Настей:
– Всё хорошо, ссадины и небольшое сотрясение. Не беспокойтесь.
До утра внутри будет что-то дрожать. Буду вспоминать лучшее и благодарить судьбу за то, что не отняла возможность накопить еще больше моментов. Позвоню Лильен, чтобы справиться о ее самочувствии:
– Что с токсикозом? Боже, храни плаценту.
Тесно между детством и тестом на беременность. Можно воспринимать дословно, можно метафорично. Так я отвечаю всем, кто вообще никуда не торопится и не видит родных у себя под носом. А потом: «Дать бы нам хоть день с усопшими, мы бы успели всё, чего не успели за годы вместе».
Ему забрать у тебя всех, чтобы ты смог ценить их? А, Малюта Скуратов?
***
Кто-то в работе продюсера, особенно самодельного, которую я взвалил, ничего не понимая, видит только пикантность, шутит про постель, деньги и про то, как Настя стояла передо мной и просила помочь с платьем: «Ну не сидит вообще».
Я опускаю плечо, беру полностью ее левую грудь и вправляю в платье ровно так, как должно выглядеть. У наблюдателей стекают слюни, словно в желудке растворяются транквилизаторы. Всё остальное опускается. Разумно, как для недальновидных. Им сложно будет понять, почему мы не стали такими, как все. А нужно ли?
Мы – клан маргиналов без устава и с пропиской от Петербурга до Сахалина, где Настя – мой лучший нарисованный роман. Я взял ее наивной семнадцатилетней девочкой, и с тех пор сменилась не одна эпоха, как при Елизавете Второй. Настя вошла гадким утенком в мою реку странных фантасмагорий, что глубже родного Енисея, и вышла черной лебедью. Кому-то кажется, я создал монстра. Если так, то горжусь вдвойне. Браво, Настя Озборн.
Если дали и силу, и талант, то назад попросят вдвойне, ведь талант без силы – ничто, и наоборот. Так Настя сказала. Если это верно, то второй талант, который я должен вернуть – сама Настя.
Первой сломалась Юля. После серии конфликтов с родителями и молодым человеком заперлась в квартире и ушла. Ей внушили, что она убогая, и та поверила. Ушла, даже не закрывая входную дверь. Юля заблудилась в собственной душе, как в лабиринте Фавна, и только поэтому не превратилась в посредственность. Но, не превратившись, жить порою катастрофически тяжело. И теперь мы с Настей завороженно смотрели, как кровь свернулась по краям остывшей в ванной воды.
Никто не смог ничем помочь. Кто-то не захотел. Мир людей, готовых подраться даже на чужих похоронах, покрывая собственное самолюбие. Мне же ближе Андрей Рублёв, но я не оценил серьезность ситуации. Мы – внуки Византии с руками жестоких и лицами серьёзными. Это окончательно запустило болезненный процесс обучения важному: обращать внимание на тех, кому плохо. В этом всегда будет больше Бога, чем в самой Библии.
Лильен держалась молча – она биолог. Настя выла – она певица. Алиса материлась – она филолог (мечтала им быть). Я технично создавал видимость неотвратимости божьего промысла. Если я дам слабину, то хватит ли нас надолго? Но я тоже всего лишь человек, имеющий определенный ресурс и нуждающийся в одобрении действий. Сколько я могу постоянно отрицать своё право на срыв?
Оказалось, то был первый акт пьесы. В этом же феврале от опухоли умирает Лилия из театрального. Хоронили ее в Абакане. Процессия неуклюже пробиралась между неровными рядами могил старого кладбища. Снег падал необычайно крупными хлопьями. Я слизывал их с губ, концентрируясь на легком холодке на кончике языка…
…Я единственный поцеловал Лилию в лоб – это последняя возможность. На этом моменте её мать зарыдала ещё сильнее и отвернулась. Привкус воска как символ образца и ценности самой жизни:
– Закапывайте.
В такие дни всё становится каким-то более важным, и на следующее утро просыпаешься уже не ты. А может, я сам давно где-то умер, и в сентябре мне приносят к граниту мои любимые астры и оставляют на краешке прикуренную сигарету?
Таблетки алпразолама растворялись в стакане с виски, дрожащем в руках у Маши. Нужно эту боль компенсировать. Компенсировать – она постоянно это делает. Приступ рвоты, вызов скорой. Я вношу предложение по очереди всем дежурить у нее дома, но оказываюсь единственным, кто будет делать это регулярно. Настя окажет моральную поддержку.
Маше тогда поставили приобретенное биполярное аффективное расстройство, а мне – нет. Но почему я настолько хорошо ее понимаю? Видимо, врач не поверил, что к нему пришли сразу два человека с одним и тем же. Пришли и сидят. Очевидно, девушку он просто пожалел.
И вот как раз в этот момент на сцену снова выходят алкоголики из общежития на Мичурина. Не помню, какая мелочь приключилась, но зачем они напомнили о себе? Я компенсирую чувство несправедливости, и знакомые мне сотрудники Росгвардии в роли эмиссаров Римской империи врываются на пятый этаж и карают пророков Диониса казенными прикладами и личными травматическими пистолетами. Никаких протоколов. Не знаю, за что я попытался отомстить. Когда-то эти персонажи делали Лилии очень больно. Когда-то они ругались с Машей. И вот, якобы, справедливость восторжествовала. Но нет. Да и не осознали они.
***
Я начинаю оступаться. Так ребенок внутри меня, не взрослея, становился сразу старым. Мир качнулся палубой крейсера при бортовом залпе. Дорога из желтого кирпича привела в город, вымощенный золотом во тьме, но в гостиничном номере покойник. Меня встречали на въезде в Пулково у второго шлагбаума. Меня увозили в Емельяново и в Толмачёво, а я не чувствовал вообще ничего. Смотрел в лес. Я не чувствовал кожаного салона под ладонями – руки онемели. В номерах отелей на меня смотрело ледяное шампанское, и я лил его не в себя, а на лицо, чтобы протрезветь.
Я пустой, будто Иордан в июле. Где мой дождь? Наполните немного. Лейте уже хоть воск.
Я накручивал спагетти на вилку, пытаясь раскрутить себя. Твердил: «Вполне возможно, что иначе никак». Тем более людей не воскрешают, и есть вещи, которые нужно пережить. Просто пережить, то есть никаких секретов преодоления тут нет. Молись, чтобы тебя поддержали и вытерпели те, кто не прочувствовал того же.
***
С бутылкой рома вдали от бед. Напиваюсь до комы, страдая, что во мне из положительного только резус-фактор. Зарекаюсь, что ближайшие дни не смогу, но к вечеру абсистентный синдром берет за горло, и снимаю его я новой бутылкой рома. Курю на балконе и пересчитываю этажи дома напротив. То ли двадцать два, то ли двадцать три – каждый раз выходит по-разному. Напиваюсь, чтобы не беситься от чужой глупости. Напиваюсь, чтобы не глупить самому.
***
Жизнь циклична. В конце марта двадцатого года Лильен родила дочь, которую мы решили назвать Ариадной. Я прорвался на роды, несмотря на начинавшуюся пандемию и запрет самой роженицы. Многие женщины оказались бы рады такой поддержке, но милее я снова не стал. Злость сдавливала меня. Я чувствовал себя, как в автозаке после митинга: настоящее тесно, будущее сомнительно.
Сам дьявол бы не разобрался, за что я так ценил Лильен. Может, дело было в черных волосах? А может, в ее таинственности? Или мы так сильно похожи, что нас это пугает? Или включился инстинкт? Она родила мне дочь, а это уже не шутки. Тем более, что я всегда мечтал именно о девочке. Я видел прекрасных женщин, и знал, что с ними делать, а сильных примеров проявления стойкости и веры среди мужчин почти не попадалось. Более того, моя собственная чуткая натура была чужда всему грубому, а девочки – это нежность.
Не помню, как мы докатали весенний сезон. Выступали на чьих-то разогревах, спорили, не спали сутками. В июне меня выставили из университета прямо накануне защиты диплома. И до сих пор считаю, что несправедливо. В тот момент я вдруг понял, насколько не гожусь для семейной жизни. Возможно, меня дожала постоянно отвергавшая моё тепло Лильен. Даже дочь я видел крайне редко. И то, что я не мог никак объяснить такого отношения, меня пугало. У меня началась послеродовая депрессия. Забавно, ведь рожал не я.
Так, мы дошли до пустошей Горгорота. От Ородруина нас отделяют лишь Мёртвые топи. Легкая передышка.
***
У меня польские корни, и в июле я улетел на несколько недель в Варшаву. Да, тот самый побег от всего, поиск нового, генетическая ностальгия и полный набор социальных экспериментов. Не найдя инструмента, дабы пробить стену, я решил ее обойти. Что мне это дало? Конструктивно, ничего. Зато я теперь на слух почти дословно понимаю польский, чешский и украинский. Чужих историй в копилке так же прибавилось.
Понял: страшно не то, что российское общество очень безграмотно, а то, что оно не умеет учиться. И я сейчас не про навыки чтения. Тысячелетняя крепостная страна. Россия верит не в Бога, а в то, что можно делать, что угодно, или не делать ничего, и попасть в рай. Здесь единицы судятся за бесплатные лекарства для единственной дочери, больной лейкемией, пока большинство не верит ни во что, а лишь плачет о старых болезнях.
Дальше я вернулся в деревню, в которой вырос. Это не деревня в традиционном смысле, конечно. Скорее метафора. Но небольшой зауральский город после увиденного уже не вдохновлял. Как ни старался, но боль не проходила, и я совершил еще один побег – в Петербург. Мысли о Сибири меня пока больше не посещают.
***
Я устраиваюсь работать журналистом, имея достаточно смутные представления о профессии. Как всегда. Остальное претило. Помогли добрые люди, а я наивно посчитал, что у меня много времени, и нужно занять голову тем, что никак не связано с прошлой жизнью. Признаю, что идея была бесперспективна по своей сущности, но случай хирургически точен. Именно в офисе спустя время я познакомился с еще одной занимательной татаркой. Ее звали Софьей. Родилась она в городе Свободный Амурской области, а в Петербург попала от скуки. Софа разбавляла рутину, и именно она убедила меня в том, что что бы ни случалось, нужно продолжать писать: дорогим людям, качественные тексты и историю собственной жизни. И она напомнила давно забытую истину: главное оставаться счастливым только сегодня, ведь завтра никогда не наступает.
Именно в Петербурге я закончил начатый и дважды удаленный первый роман. Посчитал, что готов, и восстановил по памяти. Именно в Петербурге я написал массу всего еще и вернулся к работе менеджера по ведению социальных сетей. К тому моменту я уже успел окончательно бросить помогать в продвижении даже своим сибирским девчонкам. Настя, Алиса и Маша на момент стали каким-то анахронизмом. У меня почти получилось избавиться от прошлой жизни, вот только одного я не учёл: я избавился не только от тяжести, но и от крыльев.
Софа стала своего рода моим менеджером. Язык подвешен, и она с демонической легкостью находила тех, кому нужны тексты, мини-сценарии и тому подобные вещи. И именно она дала понять, что мне пора начинать свой долгий путь домой:
– Петербург – это хорошо, но дом – это не город. Тебе здесь пока места нет.
Северная Пальмира стала моей розеткой – это чистая правда. То, что я провел там полгода, было закономерно. Иначе бы я просто перегорел. Петербург позволил мне написать новую дипломную работу по теме, которая была бы мне недоступна, не окажись я так надолго там. Петербург породил огромное количество мыслей и дал провести корректировку оценки окружающего мира.
***
Я уже говорил, что многие не хотят развиваться, а лишь ждут, когда естественным образом освободится место повыше. Но есть другой сценарий, согласно которому одни люди используют других, заворачивая свою корысть в обертку от дружбы, любви и чего-нибудь подобного. Правда в том, что людям, которые переломали половину собственных костей на пути к миллиону долларов, не нужны те, кто ищут себе только славу и кошельки. Им нужны такие же. И дело как раз не в кошельке – оно в голове. Такие знают цену своим действиям. Человек же, ставящий целью просто присесть рядом, безответственен, и быстро превращается в истерическую обезьяну Берроуза. Во-первых, таким всегда оказывается мало. Зальем это соусом из лжи и иллюзии чувств (к удобному положению), и будем наблюдать, как мартышка разносит всё вокруг. А виноват окажется всё равно «бесчувственный мажор», потому что это он позволил к себе пристроиться. Поэтому лучше оказаться виноватым сразу, чем еще и потерявшим время, силы, авторитет и деньги.
Изначально согласились развиваться в основном только те, кто потом ни разу за все годы даже заплатить за свой кофе не даст просто так. Это отношение к жизни. Вот и думайте, ребята, на чьей вы стороне.
***
Перед возвращением в Новосибирск нашел старую фотографию, на которой от многих приятно пахнет водкой. Одна из тех фотографий, которые нельзя рассматривать в священном безобразии старости. Я вон тот, который повыше.
Мы каждый день выбираем, быть нам счастливыми или недовольными? С одной стороны – всё так. Но никогда не говорите этого людям с органическими повреждениями мозга. Им выбирать очень сложно, хоть и хочется порой. То, что вы называете плохим характером, может быть видно при исследовании мозга.
***
Весной я вернулся в Сибирь. Защитил диплом, забрал военный билет и снова встал во главе своего татарского каганата. Девочки к тому моменту уже заканчивали дирижёрское, а Настя выбирала, куда поступать: в Москву или в… Петербург. Я понимал, что ей необходимо развиваться. У нее виделся колоссальный потенциал, но становилось немного печально, будто я упустил целый год, который мог разделить с ней, и вернулся тогда, когда естественным образом всё начинало меняться. Для чего я набирался сил?
– Мы остаемся здесь, – гордо заявляли Маша с Алисой.
Но судьба снова доказала, сколь много у нас на нее эфемерных планов. В Москву Настя не поступила, и я повёз ее в Петербург. Помню, как Настя дрожащими руками сжимала свою гитару перед показательным выступлением:
– Не поступишь, так домой поедем. Мы все знаем, что ты много чего можешь, и ты всегда самая лучшая.
Право слово, почему она так волновалась? Сколько раз мы уже выходили на сцену? Сколько тысяч человек ежедневно видели ее в интернете? Казалось, что высшее образование не так уж и важно. Сколько людей на российской сцене имеют его? Хорошо, если хотя бы половина.
На вокальное отделение Настю взяли, и при том на бюджет. Выбежала, как ошпаренная, чуть не разбив об пол гитару. Я обнимал ее и молча грустил. Так незаметно сменяется еще одна эпоха. Вчерашние дети скоро станут седыми, а мы и не заметим. Я был рад за нее совершенно искренне. Когда все отдыхали и запивали коньяк соком на ее же Дне Рождения, Настя собиралась и шла на запись вдоль тополей к своему старенькому Senheiser’у, что так любил её голос. Она всегда была самой достойной из нас.
В Красноярске отпраздновали общий выпускной: Настя, Алиса, Маша. Настю искупали в Енисее – традиция с тех пор, когда та еще не умела плавать и лезла в него сама. Маша осталась на Родине, а Алиса решила закрепиться в Новосибирск в память о покойной Лилии. На Настю я спокойно смотреть не мог. Не знаю, верно ли я объясняю. В тот момент, когда вся страна слетала в ад на тормозах, меня волновало только личное. Память пришла в душу с фонариком и подсветила запылившиеся уголки. Настя уже большая и научилась принимать свои страхи, как родителей:
– Спасибо тебе, Вовий.
Добрая грусть. Мы переживали очень трогательный период, а в это время где-то рядом тлел мой давний друг, которому не давали покоя ни появившиеся у меня деньги, ни общавшиеся со мной девушки. Иногда так случается, что человек коронует сам себя чужими руками, как Наполеон Бонапарт. Но мы в ответе за тех, кого приучили в равной степени, что и за тех, кого приручили. Поэтому со Славой пришлось расстаться.
Двадцать лет дружбы, рухнувшие после первого отказа, доказали, что тонкость становится неподвластна мне. Я часто без стеснения стал задевал тех, кто не хочет разговаривать честно и по существу. Осознал: моё ближайшее окружение всегда было намного умнее в этом плане, и мы закрывали тем самым слабые стороны друг друга. С обратной стороны – я лишился возможности действовать иначе, еще когда добровольно возглавил свой татарский каганат. Ответственность за женщин порождает необходимость в умении быть жестким, а местами и агрессивным. Не все люди приходят к тебе с миром, и тем более не все с бескорыстными намерениями.
Когда появились деньги, я резко попал под перекрестный огонь между «Фу, мерзкий мажор» и «О, щедрый мажор». Деньги портят людей, но в большинстве случаев именно окружающих. Я понял, что не все будут относиться, как раньше, и далеко не у всех отношение изменится в лучшую сторону (а даже если в лучшую, то не факт, что вас самих это будет устраивать – театральность ради выгоды почувствуется).
Поколение твердит, что видит Бога на коленях, отказываясь признавать, что стоит перед зеркалом. Ошибка поколения. Единственная амбиция: заполнить весь Porsche вязким туманом, променяв дешевое высшее образование на дорогое нижнее белье, а потом обнимать подушку и плакать, что никто не любит. Сначала упиваться своим отражением в зеркале, а затем бояться к нему подойти, когда над головой клином взойдёт возмездие. Страшно, ведь там можно увидеть единственного виновника. Сложно будет вздёрнуть себя на петле гистерезиса и сказать, что всемирный праздник любви к себе окончен. Дорога начнет разрушаться под ногами идущего, и начнутся попытки доказать свою ненависть и любовь всем подряд, но навык хоть того, хоть иного уже будет потерян. Я знаю, о чем говорю. Правда.
Волны истерии, а я стою за кулисами со стаканом кофе, пока кого-то пьяным выносят на руках из клуба.
Когда мы ездили на Дальний Восток, питерские друзья всегда писали нам, что мы отправляем им телеграммы с Марса – разница во времени чудовищная. Так я и назову следующую главу с совокупностью некоторых писем ии мыслей, накопленных мной за те годы существования в разношерстном обществе, но не вписывающихся в сюжет.
Для людей со стороны ретроспектива может оказаться абсолютно не поучительна, и я это понимаю. В постоянных разъездах я уступал место на кроватях и засыпал рядом на полу:
– Ты вообще больной, Вова? – обычный вопрос от других мужчин. – Ты даже не спишь с ними. Да и вообще не православно ночевать с чужими женщинами.
Язык ваш – враг ваш. Жаль, что многие не видят противоречий в собственных претензиях к другим людям, и с какой стороны ни возьмись, вам все не так. Ладно, в конце концов стигматизировать и мерить жизнь категориями секса не только не православно, но еще и не дипломатично. Да и вообще я католик. Просто ведите себя корректно.
***
Давать новую жизнь – чистое вдохновение. Только внимательней будьте, пожалуйста, кому вы пытаетесь ее подарить. Из вас ее могут высосать и превратить снова в старую.
***
Помню, в самом сердце необъятной великой Сибири Лильен на лобовое стекло прилепили сразу две наклейки «СтопХАЧ». Конечно, это не бодрило мечты, как тело не бодрят пара часов сна. Оскорбительно само по себе, словно Валтасар вернулся устроить плебсу последний пир, и таким образом рекламирует предстоящее мероприятие. Но она ведь даже не из Средней Азии. Она просто татарка. Кстати, татары – коренное население не только Поволжья, но и Сибири. Хотя услышали бы меня те, кто это клеил? Думаю, нет. Посмеялись, вызвали специалиста, который снял это великолепие, и поехали по своим делам. Надеюсь, сыны великой России, сделавшие это, остались довольны и посмеялись тоже, ибо не хочется множить ненависть. Тем более, что с наших гор хороший вид.
***
Существует огромный подлог всей интернет-индустрии развлечений, который некоторым неочевиден. 90% текстов у крупных лидеров мнений пишут не они. Иногда они их лично даже не читают. Три четверти роликов о жизни – театр. Почти все проговаривается заранее, даже если это потом выглядит натурально. Причин этому явлению множество – кто-то абсолютно не креативен сам по себе, но харизматичен, другой совершенно не дружит с языками и не может писать сам, а кто-то ленив и амбициозен одновременно. Крупные блогеры заказывают посты, потому что уже могут не успевать, а некоторых тешит то, что на них кто-то трудится. Ситуации разные, но итог один – это индустрия, а не творчество. К сожалению, выновата в этом сама аудитория, приучающая себя к сладкой лжи и манипуляциям.
***
Помню, подростковый максимализм подсказывал мне, что рождён я от Бога, а потому было противно ездить куда-то на автобусе. Когда я вырос, то понял, что Бог бездетен. Многие блогеры-миллионники больше не люди, а лишь часы и куртки. И они готовы платить сотни тысяч за режиссирование своей жизни, чтобы зарабатывать миллионы на партнерских контрактах.
Они находят не очень успешных, но душевных писателей и журналистов, чтобы им нарисовали более приятную картинку: «Ну нужно, чтобы растрогались те, те и эти… А сегодня он хочет, чтобы ему побольше написали вот эти… А сегодня день вот для этой части аудитории». Это называется «бэк-офис», и пошло это выражение из пресс-служб корпораций (сам работал и знаю). И люди с большой аудиторией могут просто заходить домой вечером, снимать худи Carhartt и ложиться в дзакузи со словами: «Как эти деграданты уже все достали», при том, что в сторис они всегда говорят: «Мои дорогие, я придумал». Нет, не он. Да и не такими дорогими вы можете быть. Перейди им дорогу, и они приедут в country side с прикормленной Росгвардией и положат вас лицом на кафель.
Раньше интернет был зоной полной свободы, но он все больше превращается в федеральное телевидение и теперь еще и под федеральным надзором. И рынок уже почти насытился. Он вот-вот схлопнется и начнет бронзоветь.
Тексты заказывают и простые люди – хотят выглядеть душевнее, но часто подлог раскрывается, стоит им открыть рот в реальной жизни. Заказывают харизматичные, но скупые на слово журналисты.
Разница между театром и многими блогами все же есть. В театре почти всегда актеры подбираются под готовый текст, а здесь – скорее наоборот. Тексты и планы прописываются максимально органично под психотип блогера. Но постановочной сути это никак не меняет. Нужно соответствовать правилам. Иногда странным, ведь толпа разная и сложная. Но нужно.
Где здесь кроется проблема? Я начинал со слов про максимализм. Тысячи людей губят себя в погоне за подложными возможностями обогатить себя или свой внутренний мир, которые предлагают актеры-блогеры. Их уничтожает нарисованная role model. Важно понимать, что многим публичным личностям дорисовывают жизнь, как персонажам книг или сериалов, специалисты. И эта жизнь не так уж и реальна, как кажется.
Не пропустите, когда начнут осыпаться фасады. И берегите себя.
Я доношу мысли «на заметку», объясняю, что происходит, и снимаю вопросы к близким. Зато прямо – по крайней мере, я все показал и озвучил, а дальше сами. Но все ходы записаны. Эти люди – мой личный Ривенделл, который я благословлен оборонять.
***
Говорить всё вслух или в текст – здорово. Большинство видит только то, что надеется увидеть, дабы подтвердить свою точку зрения. И точку эту расширять многие взрослые уже не хотят. Проведя пару провокаций, я доказал девочкам, что это так и есть, чтобы они не боялись жить, постоянно оглядываясь на негативную оценку людей, которые не влияют физически на ежедневную жизнь никак. Они младше, и я должен был их научить.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.