Несмотря на приязнь, хозяину достаточно нескольких встреч с приезжим, чтобы у наблюдательного грека сложилось предельно верное впечатление относительно их гостя – ему не стоит особо доверять. Хотя тот и обаял всех своей грамотностью, знанием философии, особенностей жизни их предков. А как он говорил! В его пространных рассказах воскресали древние герои Спарты и Афин. Ликург*, Клеомен* и Леонид*, Тесей* и Солон* – герои разных эпох, кажутся близкими, перенесшимися через века в настоящее время. Внимательно слушал Эрасмус Наркиссоса, который с неистовым вдохновением повествовал про Тесея и нить Ариадны, поход Аргонавтов за золотым руном к берегам Колхиды или когда тот, стоя на низкой скамье и протянув вперед правую руку с киликом, цитировал слова Ксеркса:
– Как жаль, что стихии подвластны не царям, но только богам!*
Здесь стоит упомянуть, что и сам Наркиссос, до того, как переехал в Синопу, долгое время жил в Афинах. Теперь он из главного города Понтийского царства прибыл в Калос Лимен.
Товар предприимчивого понтийца успешно распродается большими партиями, но он не торопится покидать Прекрасную Гавань. Наркиссос не уверен, но ему кажется, что никогда в своей жизни он не встречал такого прекрасного эфеба, как Эрасмус – большая пухлая верхняя губа, слегка притемненная; розовые, нежные щеки, красиво очерченные лоб и подбородок, наивные искорки светло карих удивленных глаз скользят перед взором купца и проникают в его замысловатые сны. Он подстерегает эфеба в порту, когда тот, проводив Лидию, топает по светлым каменным плитам, срезая путь к гончарной мастерской отца. Наркиссос обращается к нему, как взрослый к взрослому. Берет он его не только своим подчеркнуто уважительным обращением, а и чудесами, скрывающимися в широких просторах греческих легенд и мифов, так хорошо известных умудренному греку. Вспышки его рассказов сливаются в сознании эфеба в цветные картины и загадочные географические формы:
– Афины, Афины! Спарта, Синопа!
Раздумывая над развитием своих отношений с эфебом, многое смущает купца: и то, что здешние эллины «оскифились»*, ничем не отличаются от варваров, но главное – «Выдержит ли неустойчивый эфеб груз его внимания, граничащего с обожанием?».
Пролесок, отделяющий усадьбу, в которой поселился купец, от пшеничных полей, виноградников и степи, дик в приречной своей части. Сюда, под тень дубов и грабов в жаркую погоду забегают лисы и зайцы, что очень вдохновляет чужестранца:
– Преподам-ка урок охоты на лис эфебу, – говорит он, очутившись как-то в лесу в конце лета. – Мужчину красят такие практические навыки.
Эрасмус к вящему неудовольствию Лидии меньше видиться с ней, ему интересно проводить время с разговорчивым, умным купцом, который рад встречам с ним. В то же самое время, Наркиссос смущен и насторожен, настаивает на сохранении тайны их тесного знакомства. В очередной раз юный грек убегает от своей подруги, не обращая внимания на ее призыв: «Эрасмус, вернись!». Он ожидает своего нового учителя под старым дубом у ручья. В этот раз Наркиссос не скупится на подарки, искрящийся промеж складок светлого гематия юноши нож пригождается на охоте – ослепительно рыжая шерстка убитой лисицы красуется на его плечах. Кажется, купец сегодня по-особенному благонамеренно настроен к эфебу.
– Хочешь каждый день ходить на охоту? Я научу тебя получать удовольствие от красоты и жить, наслаждаясь лучшими достижениями эллинов в культуре и искусстве. Что тебе здесь делать в этом убогом городе, месить глину? Поедем со мной в Синопу!
От внезапности такого заявления Эрасмус смущен и сбит с толку, но горячо восстает в защиту Прекрасной Гавани, он ни за что не покинет родителей, Лидию и этот замечательный город. Не ожидавший такого ответа купец, менее тепло, чем обычно прощается с юношей.
Их скрываемая ото всех дружба, продолжавшаяся все лето, внезапно заканчивается.
– Как досадно! – повторяет Наркиссос, оставшись один, – ах, как все это нелепо!
Он не может так быстро расстаться с рухнувшими планами, и не хочет смириться с отказом эфеба, слишком далеко зашел купец в своих вожделенных задумках. Стоя у балюстрады на южной стороне усадьбы, Наркиссос задумчиво всматривается в темноту, ему не хочется верить в то, что его мечта, казавшаяся столь близкой, в одно мгновенье сегодняшнего дня стала страшно недостижимой. Мысли его смутны, высокая прельстительная луна, ненадолго выглянувшая из темных облаков, и быстро вернувшаяся в их черноту, приобретает грязные очертания. Управляющий усадьбой Павлос своим разговором ненадолго прерывает его размышления.
– Завтра у вас появится сосед. Должно прибыть торговое судно из Синопы, навклер Евмел на своей «Нереиде» приходит в Калос Лимен. Купец некоторое время будет жить в этом доме.
– Евмел? – удивляется и радуется Наркиссос и кривит рот в ироничной улыбке. – Еще не всю пшеницу вывез из Тавриды?
Он резко замолкает, будто спохватившись, видимо ему не хочется распространяться, что хорошо знает навклера из Синопы, владельца торгового двадцати двух весельного судна, широкого и не длинного, способного перевозить тяжелые и объемные грузы. Евмел слывет жестоким хозяином, способным выжать из своих рабов, сидящих на веслах в нескольких локтях* друг от друга, столько энергии, что его парусно-весельный корабль подчас тащит такие грузы и развивает такую скорость, что может сравниться с настоящим пентеконтором.* Но в среде навклеров, таких же, как и он богачей, купца знают совсем с другой стороны – он понятлив и дружественен, способен протянуть руку помощи. Искоса взглянув на управляющего острыми, маленькими глазами, Наркиссос добавляет притворно равнодушным голосом, почесывая свою короткую, острую бородку:
– Слыхал о таком, что же, буду рад соседу.
Кажется, в его голове только что возник какой-то план, который ему самому вначале кажется неосуществимым. Но внезапное сообщение Павлоса нежданно придает новый импульс его необычной идее.
Ночью Наркиссос не смыкает глаз, в мрачной голове мужа окончательно созревает план, нервной лихорадкой просящийся к воплощению. На следующий день, при первой же встрече с отзывчивым к просьбе друзей Евмелом он условливается, что тот заберет его вещи на свой корабль, как только будет точно известна дата обратного отправления судна в Синопу. А его самого подберет у самого западного мыса Тавриды. Кажется, Евмел немного дивится такой неожиданной просьбе, но по его непроницательному лицу и не выразительным глазам ничего не видно:
– Мало ли какие вопросы требуют своего решения и могут забросить человека их купеческого дела на необитаемую пустошь? – думает он, а вслух произносит:
– Купец купцу всегда в помощь! Выполню твою просьбу.
Евмел любит необычные и рискованные предприятия, да, и смелости Наркиссоса он удивлен не меньше – от гребца на лодке потребуются отвага и умение.
Между ними быстро устанавливается взаимопонимание. А в среде бывалых дельцов не принято много расспрашивать и «лезть в душу».
– Западный мыс Тавриды я хорошо знаю, – говорит Евмел, поправляя кожаный петасос* с завязками, – но близко к скалам не подойду, опасное место для судов.
– Этого и не требуется, я буду на лодке в двухстах оргиях* от скалистого берега, главное, чтобы темнота и большие волны не помешали тебе меня заметить.
– Не помешает, «Нереида» всегда покидает гавань сразу после полудня, а штормов в ближайшее время не ожидается. Евмел заклял волны, – смеется владелец корабля.
– Да, и вот еще… Возможно, я буду не один, – неуверенно говорит задумчивый купец, теребя свою козлиную бородку.
– Кто еще? Женщина, – гадает про себя Евмел.
По его виду очень трудно узнать, доволен ли он, или разозлен. «Неужели хочет увести одну из варварок к себе в Синопу?», – вслух же произносит:
– Хоть трое, корабль выдержит, ха-ха-ха, – и он откидывает со лба назад свои густые волнистые волосы и понимающе похлопывает Наркиссоса по плечу.
ЧТО ПРЕДВЕЩАЕТ БУРЯ
Ты навсегда обладаешь лишь тем, что
имел в детстве.
Т. Гуэрра
Асия. Была ли она красивой? Знал ли Олгасий, чем именно она привлекает его, в чем кроется тайна этого великого притяжения, может быть, их души были родственными?
Большие глаза нефритового оттенка, полные наивного ожидания чуда, необузданного стремления увидеть в обыденной жизни интересное и необычное, тонкая, твердая рука, умеющая держать меч и поводья лошади. В каждой общине есть люди с исключительным характером или необычными способностями. Такой была и Асия, «душа моря» – говорили про нее селяне. Будучи ребенком, она любила уединяться и бродить по морскому берегу, собирая ракушки и цветные камни, а потом выкладывать из них во внутреннем дворике замысловатые фигурки. На окрики родителей и старших детей и сама не смогла бы сказать, о чем именно она задумывается. Она любила простор неба, распахнувшегося от голубого до индиго, сине-зеленую даль моря и степь, меняющую свой изумрудный цвет от бурого до малахитового. Они представлялись ей живыми, исполненными невыразимой тайны, притягательными своим простором.
Степные пастухи делали звонкие свистульки для своих детей, были такие игрушки и у Асии. Извлекая из них пронзительные звуки, она сидела под греющим спину солнцем на берегу моря, от которого недалеко добежать к родному селению с его полями проса и пшеницы вокруг. Наделы отделены небольшим оврагом и густым дубово-ольховым леском от дикого скифского поля. Таврическая степь живет своей жизнью, смешными прыжками передвигаются куланы, прокладывая свои дорожки в густых травах полыни, белой шандры, зверобоя, чернобыльника.
Все тянуться к воде, возле холодного ключа всегда людно – здесь запасаются водой несколько селений Западного побережья, в сырой земле прорыт дренаж и вода стекает в деревянную колоду, чтобы лошади и домашний скот могли утолить жажду. По ночам к ключу прибегают волки и лисы, остатки их дикой трапезы – куски от разодранной туши кулана или сайги, которые не успели убрать жители деревни, наполняют воздух сладковато-приторным запахом. Негласное правило обязывает первых водоносов приходить с инструментом и очищать территорию по всему периметру возле ключа до зарослей ивняка; значит, сегодня здесь еще никого не было. Узкие дорожки уходят от источника к селениям, одна более широкая с многочисленными следами лошадиных и воловьих копыт тянется за стройные тополя в сторону Неаполиса и дальше в Феодосию и Пантикапей.
Асия всегда созерцала небо; даже тогда, когда ее умелые руки делали привычную работу, носили воду, готовили еду в медном казане рядом с домом, она даже что-то отвечала брату, но всего этого обыденного как будто и не было, девушка видела только голубую высь с быстрыми белыми облаками. И только на западе, так некстати, появлялась лохматая черная тучка, которая была столь несуразна, так чужда безмятежной лазури, что не хотелось ее замечать. Но это черное небесное пятно разрасталось, увеличивалось, притягивая к себе светлых спутниц и окрашивая их в темные цвета, и, наконец, затянуло пол горизонта, накрыв и заходящее солнце – ночь наступила слишком быстро.
Ночью девятиметровые волны накатывались на Западное побережье Тавриды, сметая все на своем пути. Утром стало ясно, что от деревянной сторожевой башни, той, что была недалеко от воды, не осталось и следа. Бушующая стихия затопила дороги, ведущие в Керкинитиду и Херсонес, морской прилив подступил к самому подножью холма. На самом же возвышении ветер был столь сильным, что опасно было выходить из домов. В то утро жители Птэхрама опасались выпускать овец и коз из сараев, женщины и дети с охапками хвороста выбирали место, где можно разжечь костер. Порывы ветра рвали пламя на лоскуты, уцелел лишь один огонь с юго-восточной стороны, в низине за холмом – здесь и сосредоточилась женская половина селения для приготовления не сложного обеда.
Когда стал стихать ветер, примчался Олгасий в своем великолепном, бордового цвета с янтарной отделкой, теплом кафтане, который, запахиваясь (кто бы мог подумать), может давать столько тепла и, как жаркая печка, согревать закутавшихся в него двоих влюбленных. Потом они смотрели на море, стоя на каменных тумбах, служащих разграничительными знаками между селением и пшеничными полями, которые в непогоду беспорядочно чередовали все оттенки коричневого цвета, начиная с почти черного до желтого. Непроглядное серое небо над молодыми скифами на горизонте стало проясняться, разделяясь на черно-синих небесных увальней, висящих неподвижно, и бело-медовых ловкачей – облачков, непрестанно меняющих свою форму и местоположение. Все вместе, они создавали сюрреалистическую картину, неустойчивую от нагромождения подвижных сказочных облаков и туч, рисовавших будущие события предстоящей бурной жизни молодых людей. Чрезвычайно широкая панорама! Молодые скифы любовались ею и не ведали, что в ближайшие дни обозначенным происшествиям суждено начать сбываться. Юноша не подозревал, как быстро небесные кони, несущие фантастических всадников в шлемах, сойдут на землю, наполняться плотью и кровью, принимая облик живых персонажей.
Как и в детские годы, Олгасий наблюдал, как уходят в походы скифские воины, и многие из них возвращались с богатой добычей, некоторые не приходят назад вовсе.
Когда ему исполнилось семнадцать, сильная власть скифов в Тавриде начинала клониться к своему закату, но их ойкумена* пока еще процветала.
С ранней весны возле одноэтажных домов селения, крытых простым камышом, когда бурно кипела работа по уборке зимнего мусора, чистке конюшен, появлялся княжеский военный начальник Птэхрама и набирал молодых скифов для пополнения войска Скилура, защищавшего интересы сколотов в низовьях Борисфена*, Ольвии и Добрудже.* Молодой Олгасий – высокий юноша, с крепкой, стройной фигурой привлек внимание опытного воина. Одним из первых он зачисляет юного скифа в новый отряд, который пополнит элитные воинские части царя, где кроме военного дела: искусству сражаться на мечах, борьбы, метанию камней, обучают также греческой грамоте. Отец Олгасия, ранее служивший в войске Аргота, горячо одобряет решение сына, который торопиться в поход. Юному скифу грустно из-за того, что он покидает родные места и Асию, а радостно потому, что совсем скоро он окажется в Новом городе и увидит самого царя Скилура.
САКЛАБ
Если в природе существует закон, а он существует, и если он установлен Богом, то праведный человек не будет пытаться изменять добрые события, ибо этакое желание эгоистично…
Аполлоний Тианский
Если согласиться с общепринятым взглядом на Малую Скифию того времени, как страну оседлых скифов, которые перешли от кочевого образа жизни, в основном, к хлебопашеству, то самым завзятым крестьянином Птэхрама можно считать Саклаба. Не раз, участвуя в походах Иданта* и Аргота* за реку Танаис*, он был ни единожды ранен в боях с сарматами, потом с танаитами, всякий раз успешно поправлялся. Но после последнего увечья уже не мог быть воином, взял несколько наделов в гиппиконе* от кромки воды напротив моря вдоль дороги, ведущей в Керкинитиду, где, как и другие селяне на соседских полях, стал сеять пшеницу и просо, завел небольшое хозяйство из кур, овец и одной лошадки.
Ветер в тот день и ту ночь был таким неистовым, что от его порывов снесло несколько тростниковых крыш над скифскими домами, в воздухе летали сучья деревьев, иногда порывы поднимали столько грязи, что на несколько мгновений за поваленными деревянными заборами, вокруг селения вырастали новоявленные серо-коричневые стены из песка и пыли. Замешкавшийся жеребенок был поднят в воздух и опущен на землю только возле сторожевой башни.
Саклаб предусмотрителен. Раньше обычного закончил он свои дела, и теперь сидит возле очага и смотрит на дымящиеся лепешки овечьего помета, тепло от которых быстро выдувается наружу, слабо согревая маленькую комнату с низким, неровным потолком. Он так привык к свисту и завыванию стихии, что, кажется, не замечает того, что вместе с шумом ветра в комнату ворвалось живое существо, и теперь оно хозяйничает, передвигая предметы, и с разной силой дует в затылок и спину Саклаба. Буря напоминает о ненадежности любой стены, отгораживающей человека от внешнего мира. Задремав, он не замечает, как среди привычных звуков урагана появляются стуки, напоминающие несмелые удары в дверь. Скиф вскидывает лохматую, уставшую голову, проверяет место на пояснице, где он держит большой железный нож и, отодвинув засов, распахивает створку.
Перед ним в темноте стоит невысокая фигура косматого человека в лохмотьях, босого; одна только грязная кожаная безрукавка, свободно висящая на костлявом теле, может служить для защиты и согревания этого измотанного тела. Не человек – осколок человеческого создания. Видно, что путник не просто голоден, он истощен до крайней степени, избит превратностями долгих странствований, и в ночных сумерках напоминает дикого дрожащего полу-зверя, которого долго гнали, пока не загнали почти до смерти.
Саклаб не только удивлен, он смущен и растерян.
– Беглый раб или отчаявшийся человек, пустившийся в бесплодные странствования? Нет, все-таки бежавший раб, – этот короткий диалог с самим собой мгновенно проносится в голове скифа.
Первым его движением было желание прогнать незнакомца – как знать, какую беду может принести в дом этот потерянный человек; но что-то загадочное таится в облике пришельца и вызывает сочувствие. Селянин видит, вернее, он ощущает своим сердцем, что откажи он сейчас несчастному в помощи, и тот погибнет, так явно проступают цепкие крылья смерти за его спиной. Подзабытый закон степи саков – умри, но помоги путнику, просыпается в глубинах скифской души:
– Входи, – коротко молвит он, понимая, что необычному страннику нужна скорая помощь.
В это время из другой комнаты, выходящей, как и помещение Саклаба, во внутренний дворик выходит девочка, лет одиннадцати – двенадцати, большеглазая, темноволосая, с открытым и добрым выражением лица, настолько похожая на хозяина дома, что в ней сразу можно узнать его дочь.
– Принеси молока с постным пирогом! Пшенную кашу, что осталась в очаге, не забудь! – командует он, и девочка быстро исчезает, оставив приоткрытой дверь, из-за которой плач грудного ребенка достигает ушей странника.
От этих звуков он, кажется, еще больше обескуражен, но настолько слаб, что ничего не говорит вразумительного, только «Слава Папайю» можно разобрать среди его тихого мычания. Саклаб устраивает путника на подстилку из соломы рядом с очагом, наливает в глиняную чашу молоко из кувшина, который принесла девочка, в другую емкость набирает горячей воды и приказывает беглецу вначале пить ее.
ТЯЖЕЛЫЕ СКАЛЫ
Боги дают людям доброе как в древние времена, так и теперь. Напротив, всего того, что дурно, вредно и бесполезно ни раньше, ни теперь боги не давали и не дают людям, но люди впадают в
это вследствие слепоты ума и безрассудства.
Демокрит
Ранним осенним утром по узкой части одной из бухт Калос Лимена, похожей на озеро, двигалась лодка в направлении самого западного скалистого мыса. В кормовой ее части был заметен немолодой мужчина, кутавшийся в темный плащ, который защищал его от холодного ветра. Эфеб, сидевший на веслах, был разгорячен и весел, его верхняя одежда скомкана и брошена на дно судна с мелкой просадкой. Он что-то напевал в такт со скрипом уключин, и этот его молодой задор, казалось, отзывался тяжелым жгучим огнем в черных глазах мужчины с острой бородкой и густой щетиной на сумрачном лице. Когда ветер оказался попутным, морские путешественники укрепили парус темно красного цвета, и гребец получил возможность отдохнуть. Лодка приблизилась к суше между двумя мысами; этот берег страшит сплошными скальными обрывами, лишь местами разорванных балками и заливами. Залив здесь имеет очень сложный фарватер и, не смотря на то, что бухта широко открыта в сторону моря, морские суда не могут укрыться в ней от осенних и зимних штормов. Бухта под фиолетовым отсветом мрачных скал всегда безлюдна. Нависающие карнизы, ниши, придают причудливые формы вертикальным обрывам; они проходят сквозь неширокие ворота под низкой аркой и попадают через притемненный туннель в просторную пещеру, изрезанную причудливыми рифами. Вода между ними тревожно бурлит и пениться в беспорядочных завихрениях. Темный муж показывает рукой на еле заметный проем в другой стороне межскального образования, в котором, возможно, сможет проскочить их лодка.
– Какая странная тяжесть исходит от скал, – думает эфеб, сейчас он притих и больше молчит.
Поступавший до этого, как послушный ученик, он внезапно бросает весла и отказывается грести:
– Как страшно и пустынно здесь, – произносит он неуверенно, его настроение быстро портится – Где это мы? Я не хочу больше идти на этот берег.
– Я хорошо знаю это место, сегодня настал момент выполнить данное тебе обещание, – успокаивает его учитель. – Состоится твое посвящение в новую жизнь. Вон, там после сужения есть проход!
И, действительно, преодолев это узкое горло, после ряда огромных каменных глыб-останцев, миновав уступы, они высаживаются на скалистую террасу, образовавшуюся под воздействием разрушительной силы воды. Эфеб, парализованный страхом и усталостью от долгой гребли, предчувствующий неотвратимую беду, беспрекословно подчиняется прозорливому мужу, заранее все предусмотревшему. Последние силы ему приходится потратить на то, чтобы по приказу учителя укрепить длинную цепь, удерживающую лодку возле берега, к низкой скале. Взглядом, новым взглядом, полным покорного ужаса эфеб взирает на черного мужчину, который (он что-то делает с веслом) несколько смущен той легкостью, с которой ему удалось осуществить это путешествие. Здесь, на этом замысловатом клифе*, с одной стороны отвесно обрывающимся в море, с другой – постепенно отступающим в сторону суши, увеличивая ее береговую террасу, и состоялось задуманное темным мужем действо. Только сейчас открылось глупому юнцу, что за прельстительными рассказами о школе риторов и философов, престижной военной службе, которую ему обещали в скором будущем, крылся совсем другой интерес. И его можно обозначить, как изощренное чувство просвещенного мужчины. Теперь эфеб понимает, что он в западне, после нескольких неудачных попыток к сопротивлению и бегству (но вокруг только скалы и вода), он смиряется и подчиняется огню учителя, грозясь все рассказать родителям и Памфилосу. Страстный муж делает несколько решительных шагов и хватает эфеба за руки выше локтей.
– Я обучал тебя, передавал свои знания, одаривал полезными вещами, – внушает сильный мужчина юноше. – Разве ты не понимаешь, что я веду тебя к добру?
И, кажется, что он снова приобретает неограниченную власть над подопечным, ненадолго им утраченную.
– Я имею право требовать! Это все для твоего блага! – уверенно заявляет черный муж, вытаскивает из складок плаща флягу с особым ритуальным вином, делает глоток и предлагает юноше, но тот отвергает протянутый сосуд.
Тогда темный учитель выливает небольшое количество жидкости себе на голову, затем на макушку ученика, который безучастно стоит, прислонившись к холодной стороне выступа, в то время, как другой его каменный край горяч, и раскаляется до красна от каждой ритмичной чеканки тугого воспаленного инструмента. Акт пайдейи* достигает своего апогея:
– Арэтэ! Добродетель! – восклицает черный муж, вцепившись когтями в плечи несчастного и, обращаясь к эфебу восклицает:
– Ты стал на голову выше своих сверстников и достоин высшего сообщества.
Он предпринимает последнюю попытку, чтобы склонить ученика к побегу с ним в славную Синопу, обещает помочь юноше счастливо устроить свою судьбу. Но тщетно! Время утекает, и надо спешить на корабль! Теперь, и темный мужчина очень сожалеет об этом, ему предстоит осуществить другой несчастливый финал их истории.
Когда солнце, преодолев половину неба, начинает клониться к западу, сильный мужчина делает вид, что они собираются ехать назад, домой в Калос Лимен и направляется к лодке, молодой грек обреченно следует за ним.
– Я знал, что ты не умный мальчик, но не подозревал, как ты впечатляюще глуп, – ядовито замечает черный муж, когда они оказались у самой воды, перед тем, как оглушить жертву заблаговременно отцепленным от лодки веслом.
Эфеб лежит неподвижно на камнях, муж несколько раз перехватывает обмякшее тело лодочной цепью, концы которой он прячет в расщелине скалы и приваливает их тяжелым камнем. Сам запрыгивает в лодку. А еще через некоторое время, перед самыми сумерками, практически в открытом море, когда между поднимающимися волнами начинает разверзаться бездна, из которой на него смотрят широко открытые неподвижные глаза, вбирающие в себя все последние лучи заходящего солнца, изредка прорывающегося сквозь рваные тучи. И эти светло-карие глаза, отсвечивающие янтарем, зовут его к себе в пропасть, которая в любой момент готова поглотить мелкое суденышко. Ветер доносит невнятный рокот чьей-то жалобной мольбы и заклинаний, ему сдается, что вся неведомая Вселенная восстает против него. Если бы на море была полная тьма, ему бы, возможно, не было так страшно, как сейчас, когда с невероятной отчетливой ясностью темный муж видит вздымающиеся морские гребни, чувствует их каждую соленую каплю, готовую напоить его вечным покоем. Кажется, какая-то сила спорит с ним и осуждает его.
Отчаявшись и помолившись всем богам греческого пантеона, он теряет всякую надежду на спасение из-за усиливающегося ветра, доносящего до него слова вселенского приговора. В час расплаты странник уже не смотрит по сторонам и не видит, что морские качели подбрасывают его в сторону приближающегося корабля, на котором яростно спорят мореплаватели, совещаясь, что необходимо предпринять, чтобы вытащить его из пучины моря. Почему является избавление, быть может, тот второй, что лежит на скалах, тоже будет чудесным образом вырван из лап смерти? Когда уходит последняя надежда, неожиданно появляется спасение – черного мужа подбирает корабль Евмела, следующий в Синопу. В тот день судно задержалось в порту дольше обычного и отправилось в рейс позже предполагавшегося времени, тем не менее, наварх сдержал свое слово. Евмел, как обычно, весел, он хохочет, и складки его темно-зеленого плаща тоже изгибаются в смехе:
– Ей, Тесей, неужели золотое руно было спрятано в этих скалах? Полезай к нам из своей пиксиды*. Тритон спасет тебя!
Он самостоятельно бросает вниз канат, на котором спускается один из отчаянных рабов, лучший пловец на их корабле, который после долгой борьбы с волнами, наконец, перетаскивает морского путешественника на палубу через не слишком высокий корпус судна, обитого звериными шкурами.
БЕГСТВО
Если кто-нибудь попытается насильственно нарушить что-нибудь из коренящихся в самой природе требований, идя против естественной возможности, то, если это и остается скрытым от всех людей, бедствие от этого для него самого
будет ничуть не меньшим и нисколько не большим, чем в том случае, если это все увидят. Ибо в этом случае вред причиняется не вследствие мнения людей, но поистине.
Антифонт.
Несколько долгих дней жители Прекрасной Гавани и прилежащих к городу селений разыскивают юного грека, но тщетно. Его никто не видел. Рыбаки, последние очевидцы, наблюдавшие, как эфеб направлялся по песчаной косе на запад, вспомнили некоторые другие подробности. Якобы перед этим ими была замечена лодка Памфилоса с незнакомым гребцом в темном плаще. Эта лодка, быстро двигавшаяся в том же направлении, что и юноша, исчезла, и больше ее никто не встречал. Быстрее других в безнадежности поисков Эрасмуса убедился Памфилос. Вечером злосчастного дня, нечаянно задев громоздкую амфору для пшеницы, стоявшую пустой в его комнате, он услышал подозрительный звон – перевернув сосуд, он увидел его содержимое, это были две серебряных царских драхмы МитридатаⅥ и золотой статер*, подмигнувший ему улыбкой Афины. На них можно было купить не одну лодку. Спрятав монеты, он немедленно позвал жену и дочь, приказал им быстро собирать вещи. Рабы Памфилоса с раннего утра следующего дня запрягали лошадей, грузили товар на возы, на которые перед самым отправлением в Керкинитиду усадили испуганных женщин. Сам же хитрый грек поместил в лодки оставшийся товар, за весла одной из них сел сам, править другой поручил своему помощнику.
Благополучно обосновавшись в Керкинитиде, как-то вечером Памфилос узнал, что волнами очередного из зимних штормов к берегам Калос Лимена прибило несколько деревяшек, в которых местные знатоки опознали его давно пропавшую лодку, видимо, разбитую буйными волнами понта Эвксинского. Но он о ней уже и думать забыл, впрочем, как и обо всей этой страшной истории. Чего нельзя было сказать о Лидии, которая тосковала о потерянном друге. Страшное подозрение, которое временами зрело в душе молодой гречанки, и которого она сама так боялась, по-видимому, никогда не тревожило Памфилоса. Он, конечно, не мог не беспокоиться, что их внезапный отъезд из Калос Лимена может его недоброжелателями связываться с исчезновением Эрасмуса и бегством Наркиссоса. Но мудрый грек надеялся на своих старинных друзей, которых у него было достаточно в Прекрасной Гавани и Керкинитиде, и с которыми он поддерживал деловые отношения. Они, по его мнению, должны были заступиться и дать всем интересующимся убедительные доказательства его непричастности к злосчастному событию.
– Фактически, это так и есть, – бодрился Памфилос в дни раздумий. – Ибо, я ничего толком не знаю обо всей этой странной истории, и точно не имею к ней никакого отношения. Но почему так жжет под грудью, и совсем испортился аппетит?!
Деловым грекам, с которыми он имел торговые сношения, он сказал, что это простое, досадное совпадение, когда отъезд их семьи к родственникам Калисто в Керкинитиду соединили со странной пропажей дружка его дочери.
Лидия втайне горевала и один раз, не выдержав, даже решилась обвинить отца в исчезновении Эрасмуса.
– Если бы не приезд твоего знакомого, непонятно какого, синопца, с моим другом ничего бы не случилось, – плакала она. Зачем ты принимал в нашем доме этого чужестранца?
– Моего знакомого! – заорал покрасневший, с пылающими щеками грек. – А ничего, что благодаря моим связям вы живете в достатке и спокойствии? Может вам надоела сытая жизнь? Так я никого не держу в своем доме, и с кем мне иметь торговые дела, я как-нибудь сам разберусь. Калисто! Если ты не можешь позаботиться о воспитании своей дочери, так я сам займусь этим. Предупреждаю, еще одно слово об Эрасмусе, и я выставлю вас за дверь! Так и знайте! – и он кричал и топал ногами.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.