Папа сказал, что из этого евангельского предания и родилась христианская традиция дарить друг другу подарки на Рождество. А в христианских церквях с тех пор используются «дары волхвов» – золото, ладан и мирра.
– Но почему же тогда так перевели название рассказа О’Генри? – удивилась я. – Там же нет ничего про Христа!
– Очень даже правильно перевели! – не согласился со мной папа. – Через свои подношения волхвы наделили новорожденного Христа дарами высшего порядка – способностью быть выше земной суеты и жертвовать собой ради других. А супруги из рассказа О’Генри не расстроились, что подарки их оказались ни к чему, потому что получили на Рождество куда более дорогой подарок – узнали, что оба одинаково наделены высшим даром любить и жертвовать собой ради другого. И по сравнению с этим то, что остриженной жене уже не нужны гребни, а продавшему часы мужу ни к чему цепочка для них – такие мелочи! По-настоящему выше других людей не те, кто богаче или у кого больше всех обычной «земной власти», а те, кто наделен даром вознестись над суетой, оценить мир как бы сверху – оттуда, откуда видит его высшая сила, как бы ее ни называли. Только тот, чей разум свободен от мелкокорыстных соображений, и кто способен пожертвовать своими мелкими личными интересами ради вселенского блага, получает «высшую» власть над миром.
В этот момент я заметила, что мама приоткрыла щелку в двери и с неподдельным интересом подслушивает через нее папины разъяснения.
Следующим моим заданием стала сказка Уайльда «Соловей и роза». Переводила я ее с увлечением: мне было любопытно, чем все закончится. Профессорская дочка пообещала влюбленному в нее студенту танец в обмен на красную розу. Я подумала, что раз она торгуется с самого начала, едва ли в конце полюбит парня. Так оно и вышло: у студента не было розы, но ему помог соловей и отдал свою жизнь за цветок, нужный для чужого счастья. Но капризная девушка не оценила этот дар и выбрала кавалера, который преподнес ей драгоценности.
– И зачем этот студент добивался ее, сразу же было понятно, что она бездушная! – заявила я папе, когда мы разбирали текст.
– Умение любить – это тоже высший дар, данный не всем, – ответил папа. – Тот, кто любит, возносит объект на пьедестал, наделяет его лучшими из качеств. Студент обладал даром любить, и девушка казалась ему такой же возвышенной, как он сам. А те, кто не был в нее влюблен, видели, что она пустая и корыстная.
– То есть, у нее не было дара любить? – уточнила я. – Но, может, она применила его к тому, кто принес ей украшения?
– Вряд ли, – усомнился папа. – Дар любить – что одного человека, что все человечество – предполагает умение во имя любви отречься от мелких корыстных интересов, что мы обсуждали, читая «Дары волхвов». Там дары супругов друг другу больше не имели для них практического значения, но оба сумели оценить их по достоинству, понимая, что ради счастья доставить радость любимому другой пожертвовал своими интересами. А профессорская дочка даже не почувствовала, что это не просто красная роза, а в ней заключена жизнь птицы и любовь студента, и выбрала подношение с прикладным назначением. С точки зрения практического смысла, она права: роза, с какой любовью она ни была бы подарена, скоро завянет, а драгоценности всегда будут стоить денег. Это земная девушка, оценивающая мир с точки зрения практических, а не духовных ценностей. Может, в остальном она не глупая и не злая, но понимать, где настоящая любовь сердцем, а не разумом, ей не дано, это факт. Ей кажется, что кто дороже подарок подарил, тот ее больше и любит. Таких людей очень много, и далеко не все из них злодеи, просто они как бы живут в другой системе координат или говорят на другом языке. Один чувствует мир душой, сердцем, говорит на языке чувств, а другой понимает его только в цифрах и фактах. Когда-нибудь ты поймешь, о чем я говорю.
– Я уже поняла! – заверила я. – Красная роза в рассказе – символ любви и жизни. А девушка с украшениями – символ сухого расчета. Поэтому студент и бросает розу в помойку, он решает, что миром правит расчет, и любви нет в нем места.
От удивления папа даже захлопал в ладоши.
– Ух ты! – восхитился он. – Какая красивая мысль! Впиши ее в свой перевод. Потом внукам будешь хвастаться, какой мудрой была их бабушка в девять лет.
Я ответила, что до внуков не доживу, потому что умру в 30 лет. Эту фразу я где-то вычитала и периодически выдавала ее со скорбной загадочностью на лице на потеху окружающим. Всерьез ее никто не воспринимал, включая меня саму: 30 лет мне казались именно той огромной, далекой и нереальной цифрой, о которой говорят «столько не живут». Однако собственное изречение я тогда послушно записала в тетрадку и по сей день, как и советовал папа, храню его в ожидании случая покрасоваться перед внуками.
Тут в комнату заглянула мама, усомнившись, что мы занимаемся английским:
– Если вы тут просто болтаете, идите лучше ужинать! – сказала она.
Ей казалось, что беседа на русском не может быть занятием английским.
А мне нравилось, что мы заодно рассуждаем о жизни, ведь просто переводить так скучно!
Потом мы читали и обсуждали рассказ Джерома Клапки Джерома про женщину, умеющую очаровывать. Она отвешивала комплименты двум писателям, и каждый из них был уверен, что она знаток и поклонница его творчества. А потом они столкнулись у нее в гостях, и выяснилось, что она обоим говорит одни и те же слова, а произведений ни того, ни другого в глаза не видела.
Пока я его переводила, все вспоминала нашу королеву Нику, которая умела нравиться «нужным» людям, независимо от того, нравятся они ей самой или нет. Она знала, как это делается, и у нее всегда получалось, будь то ребенок или взрослый, мужчина или женщина. Это ее умение вызывало во мне любопытство и даже некоторую зависть, поэтому я всегда с интересом наблюдала, как наша королева очаровывает тех, чье расположение ей зачем-нибудь нужно. Мне хотелось узнать секрет, как же ей удается так быстро завоевывать симпатии всех тех, кого она себе наметила. И через какое-то время я поняла, что она говорит всем примерно одно и то же, прямо как героиня Джерома. Действительно, если для каждого придумывать новую лесть, это же с ума можно сойти! Куда проще раз и навсегда запомнить формулу, как в математике. Хочешь очаровать писателя – хвали то, что он пишет. Художника – восхищайся его картинами. Ученого – покажи ему, что следишь за его изысканиями. В женщинах надо восхищаться их «неземной красотой и добротой», в мужчинах «надежностью и мужественностью», в детях – «ангельской внешностью и прекрасным воспитанием», а в их родителях – «способностью воспитать таких чудесных крошек». Ника говорила, что большинство людей просчитываются просто, как в математике.
Но математика никогда не казалась мне простой – правда, и интереснее от этого не становилась. Для меня в ней все было слишком сухо, обезличенно и всегда тоскливо сводилось к общему знаменателю. И я отказывалась верить, что люди примитивны и функциональны как числа. Этим соображением я поделилась с папой, когда переводила ему рассказ.
– И это про дар высшего порядка, как в двух предыдущих рассказах, – ответил папа. – В данном случае, про дар сопереживания другим, умение поставить себя на место другого человека и искренне почувствовать его боль или радость. Есть люди, начисто лишенные такого дара. Вплоть до того, что они не знают, что им надо чувствовать в определенной ситуации, как на нее реагировать и как себя вести. И они, как двоечники, подглядывают в чужую тетрадь, чтобы «списать» верные реакции. Они не умеют, не могут чувствовать, зато так часто списывают, что однажды запоминают все формулы. И тогда наука очаровывать становится для них простой: они знают, что, кому и когда сказать, чтобы получить желаемый результат. И делают это легко, потому что на самом деле внутри у них пусто, они не чувствуют ничего – ни плохого, ни хорошего.
– Вообще ничего?! – удивилась я.
– Ну почему же, – улыбнулся папа. – Они чувствуют, когда им хочется есть, пить, в туалет и быть в центре внимания. Им дано в полной мере ощущать только нужды физического или практического порядка, в остальном они поверхностны. Списали правильный ответ у отличника и пользуются им. Точно как у тебя в математике! Ты одну формулу запомнила и по ней все задачи легко решаешь. Но стоит немного изменить условия, и ты теряешься. Потому что не хочешь понять законы математики в целом и выходишь из положения, механически запоминая формулу или списывая у соседа по парте.
– Мне не дан свыше дар к математике, – выкрутилась я, потому что то, что говорил папа, было истинной правдой.
Будучи словесником, Светлана Александровна математикой с нами не занималась, но задания по учебнику за 4-й класс нам с Серегой давала и проверяла их. И быстро поняла, что я математику не просто не понимаю, я отказываюсь ее понимать.
– Ага, волхвы не донесли тебе дар к математике! – засмеялся папа. – Но хоть русский и английский тебе нравятся, а то бы я решил, что волхвы вообще забыли тебя одарить.
Втянуть меня за уши в гармонию точных чисел было некому. Оба моих родителя сдались еще на задачках для третьеклассников, поэтому просто махнули рукой. Сереге помогал с математикой папа, а я перед встречей со Светланой Александровной списывала у него заданные ею накануне задачки и примеры. Все равно на разбор математической «домашки» наша приходящая учительница время не тратила, только сверяла решение с ответами из учебника. Зато к ее урокам русского и литературы и к папиному английскому я готовилась с искренним увлечением.
Первый сборник англоязычных писателей мы с папой прошли месяца за три, и он принес следующий. Имен большинства авторов, прочитанных тогда в Тегеране ради их «родного английского», я больше никогда в жизни не слышала. Должно быть, они не были популярны ни в Союзе, ни после него, и на русский никогда не переводились. В их рассказах нередко попадались слова, которые советский англо-русский словарь объяснить не мог вовсе или предлагал значение, никак не привязывавшееся к контексту. Тогда мне приходилось лезть в оксфордский толковый словарь, где значение английских слов объяснялось на английском же – и выбирать из кучи приведенных там вариантов перевода наиболее подходящий по смыслу. И постепенно в моем личном словарике собралась целая коллекция речевых оборотов, простейшему советскому англо-русскому словарю не подвластных. Папа называл их «чисто английскими».
А рассказы О’Генри, Оскара Уальда и Джерома К. Джерома в русском литературном варианте я прочитала намного позже, поэтому они навсегда остались для меня «чисто английскими» – в моем собственном детском переводе, со всеми сопутствующими размышлениями и вопросами к миру.
* * *
На военном положении наша жизнь стала еще более однообразной. Бомбежки, когда они каждый день, тоже становятся обыденностью. Зато в тот период я много, хотя и хаотично, читала и на русском, и на английском.
Задания от папы я получала каждый день, включая выходные, освобождал он меня от инглиша только по вторникам и четвергам, когда привозил к нам Светлану Александровну. Во все остальные дни я выполняла домашние задания и от папы, и от учительницы, только она проверяла их дважды в неделю, а папа – каждый вечер.
После «хамуша» («Тушите свет» – перс.) делать было абсолютно нечего. Раньше по вечерам мы могли выйти в город или хотя бы во двор, но с введением обязательной светомаскировки и комендантского часа это стало невозможным: на улицах дежурили военные патрули, а во дворе было ни зги не видно. Особой популярностью стали пользоваться фильмы в посольском клубе и библиотека. Раньше бимарестанты не слишком охотно туда ездили, а теперь наш автобус, три раза в неделю в 18.00 отходящий в посольский клуб, всегда был полон до отказа.
То ли я была излишне стеснительна, то ли библиотекарша посольского клуба чересчур активна, но мне никогда не удавалось получить там то, что я действительно хотела почитать. Даже если дома я заранее готовила список. При виде меня красивая кудрявая тетя в библиотеке всегда оживлялась и начинала настойчиво рекомендовать книжки, «очень интересные в моем возрасте». Как-то раз, когда в моем заготовленном дома списке значились бунинские «Темные аллеи» и рассказ «Легкое дыхание», библиотекарша, не дав мне и рта раскрыть, выложила на свой прилавок пухлую потрепанную книгу издательства «Детская литература» от 1974-го года с девичьим профилем на потертой малиновой обложке. Называлась она названием «Девочки, книга для вас».
– Это прямо для тебя! – энергично застрекотала библиотечная тетя. – Давай скорее заполняй формуляр! В этой книге есть все – и кулинарные рецепты, и выкройки, и советы по уборке. Все, что нужно знать девочкам от 7 до 13 лет!
После этого я постеснялась попросить Бунина, поспешно скомкала свой список, затолкала его поглубже в карман джинсов и послушно заполнила формуляр.
Книга оказалась пособием по домоводству, написанным в 1962-м году детской писательницей Софьей Могилевской – об этом я узнала из предисловия. Я совсем не интересовалась домоводством и, возможно, отложила бы книжку в сторонку, а через положенные десять дней вернула бы в библиотеку, вежливо поблагодарив неравнодушную тетю за помощь в выборе. Но, во-первых, я вспомнила, что читала повесть «Марка страны Гонделупа» этого же автора, и она мне понравилась. А во-вторых, я любила зачитанные книги, чьи потертые страницы будто впитали в себя интерес всех тех, кто держал их в руках до меня. Мой папа говорил, что книги – как женщины. Новые, как юные девушки, пленяют своим запахом свежести, шелковистостью страниц и манящей загадкой неизведанности, пробуждая в читателе дух первооткрывателя. А старые, потрепанные книги – это как мудрые бабушки, несущие в себе опыт и тайну, как можно оставаться интересной другим много лет подряд.
Судя по состоянию пособия по домоводству, оно в себе эту тайну несло. И я стала читать.
Начиналась книга с обращения автора к читательницам под названием «Наш самый главный разговор» и оно меня несколько смутило. «Прежде чем ты начнешь читать эту книгу, я хочу тебе сказать о самом главном, о чем ты должна всегда помнить, – говорилось в нем. – Ты не только мамина и папина дочка и не только девочка-школьница. Ты прежде всего советская девочка и пионерка. А пионер – это значит первый во всем!»
А если я не школьница и не пионерка, может, мне и книга эта тогда ни к чему? Но, немного подумав, решила, что все равно я советская девочка и мамина и папина дочка, а книга называется «Девочки, книга для вас», поэтому наверняка и я для себя в ней что-нибудь найду.
Пособие оказалось не просто сборником советов, там еще были две героини примерно моего возраста – Капа и Таня – и истории про них с картинками. Капа изображалась задорной веснушчатой девчонкой с коротким «каре», а Таня прилежной паинькой с косичками. Капа была безалаберной неумехой, а Таня – умелой и старательной, и усердно помогала Капе стать такой же. Я прониклась несчастной Капой и скоро увлеклась произведением.
Из-за этого увлечения моих родителей ждал ряд сюрпризов. Пару раз мне даже удалось потрясти их до глубины души.
Как-то утром они проснулись от запаха гари. Это слегка пригорел омлет повара Эскофье, который Софья Могилевская описала так вкусно и подробно, что мне захотелось порадовать им близких, как и положено советской пионерке, которая в школе активная общественница, а дома – радивая хозяюшка. Увидев, что никакого ущерба кухне не нанесено, а омлет даже отдирается от сковородки, родители с удовольствием им угостились и долго меня хвалили. Не исключено, что потом они горько об этом пожалели. Если бы они промолчали, я бы, возможно, оставила кулинарные эксперименты. Но похвалы всегда меня стимулировали, поэтому вечером того же дня им пришлось есть жареные бананы. Я выбрала этот рецепт из многих других, потому что в девичьем пособии по домоводству он сопровождался увлекательной историей про находчивых женщин из племени, живущего в джунглях африканской страны Ганы. У них совсем не было денег, но они никогда не унывали – мастерили себе наряды из пальмовых листьев, а на завтрак, обед и ужин запекали в очаге бананы, которые срывали с окрестных пальм. Очага у меня не было, пальм тоже, поэтому я сбегала в ближайшую фруктовую лавку, купила связку бананов и пожарила их на топленом масле из советской гуманитарной помощи. Лично мне показалось, что сырые бананы намного вкуснее, но папа с мамой съели и их.
Затем я перешла к приготовлению каш. С ними заладилось не сразу: манка то пригорала к кастрюле, то вовсе не хотела превращаться в кашу. С английским овсяным «квакером» мы договорились быстрее, он был практически растворимым, как кофе. Зальешь горячей водой, и каша почти готова, осталось бросить в нее масло и подержать на огне минуту-другую.
Эксперименты с кашами закончились тем, что мама обнаружила существенное истощение присланных бабушкой запасов манки. Она не сразу поняла, какие мыши ее так подъели, и начала расследование. Пришлось признаться, что манка исчезла в процессе того, как я училась ее варить: пригоревшую я выбрасывала в мусорку, а так и на ставшую кашей сливала в унитаз. Мама сказала, чтобы впредь я тренировалась только на «квакере», потому что неизвестно, когда нам пришлют новую манку, а в Тегеране ее нет. Разводить водой английскую овсянку мне быстро надоело, и я перешла к уборке помещений. Даже ее автор пособия для девочек описывала так заманчиво, что хотелось немедленно схватиться за тряпку.
Влажная уборка, правда, не задалась, хотя в книжке каждое действие было пронумеровано и сопровождалось схематичной картинкой. Первые три шага – намотать тряпку на швабру, налить ведро воды и окунуть туда орудие уборки – мне вполне удались. Не нашла я только хлорки, которую Могилевская велела насыпать в ведро с водой. Но я не растерялась и влила туда лавандовую жидкость для мыться посуды. Ведро сразу заблагоухало лавандой, а вода в нем окрасилась в приятный сиреневый цвет. Мытье полов я начала со своей комнаты. Включила погромче музыку и принялась усердно возить шваброй по полу. Сначала все пошло неплохо, осечка вышла лишь на этапе полоскания тряпки. Ее пособие рекомендовало отжимать в таз, затем полоскать в ведре с чистой водой, но у меня не было столько ведер, поэтому я со шваброй наперевес отправилась в ванную. А что за мной, как за истребителем в небе, по полу стелется черная полоса, капающая с грязной тряпки, заметила только на обратном пути. Решив срочно исправить ситуацию, я потащила ведро из комнаты в коридор, но в пути поскользнулась на том, что натекло с тряпки, упала сама и уронила ведро. Пол нашего просторного коридора был в лучших южных традициях выложен широкой кремовой мраморной плиткой, которая, покрывшись склизкой лавандовой жидкостью для мытья посуды из опрокинувшегося ведра, тут же превратилась в сиреневый каток. Я скользила по нему, помогая себе шваброй, и представляла себя своим любимым хоккеистом Александром Якушевым.
А когда родители пришли с работы, я была уже не хоккеистом, а капитаном тонущего судна, который, несмотря на то, что воды уже по колено, героически остается на мостике, не выпуская из рук штурвал. Я тоже мужественно держалась за швабру, упорно пытаясь равномерно распределить липкие сиреневые лужи по всей квартире.
Папа ступил в зону бедствия первым:
– Ирина, не утони! – предупредил он маму. – У нас тут матрос драит палубу.
Увидев потоп, мама схватилась за голову и собралась расплакаться.
Пол домывали мы с папой на пару. Именно тогда родители впервые официально объявили мне, что намерены подарить мне на день рождения братика. Мама его ждет и поэтому наклоняться и выжимать в ведре тряпку ей нельзя. Я записала эту весть в свой личный дневник, как только домыла «палубу».
После потопа я совершала хозяйственные подвиги еще пару раз, но уже без прежнего энтузиазма. Могилевская писала о домоводстве с таким смаком, что очень хотелось попробовать все самой. Ей действительно удалось пробудить во мне хозяюшку – правда, ненадолго. И, боюсь, это была единственная вспышка страсти к обустройству быта за всю мою жизнь.
Не прошло и месяца, как моя домовитость сменилась киноманией. Тоже временной: истинной ценительницей кинематографа я так и не стала, зато узнала о мировом кино намного больше, чем мои московские сверстники. Познания мои были хаотичны – как и все, что я постигала в воюющем восточном мегаполисе, который и сам был на полпути от шахской помпезности неизвестно к чему.
В посольский клуб нас возили трижды в неделю, а долгие вечера под светомаскировкой случались ежедневно. Тогда папа и стал брать фильмы напрокат у владельцев закрывшихся тегеранских кинотеатров. Их крутили в конференц-зале госпиталя, где было все необходимое оборудование и большой экран. Дело это было не совсем официальное, но ябедничать тому, кто отвечал за наш нравственный облик, никто из бимарестантов не стал бы, кино скрашивало жизнь на военном положении даже самым щепетильным.
Кино мы смотрели самое разное: для западного мира оно было старым, снятым в промежутке от 30-х до начала 70-х годов, но для нас эти фильмы были настоящим открытием. Для меня уж точно: до отъезда в Тегеран из зарубежных фильмов я видела только японскую «Легенду о динозавре», мы с папой сходили на нее в кинотеатр. Привозимые папой ленты были на английском, французском или итальянском, все с субтитрами на фарси. Большинство из нас ничего не понимало и угадывало повороты сюжета по картинке, мимике и интонациям героев.
Даже если фильм шел на английском, я понимала далеко не все, но историю всегда услужливо дорисовывало моя бурная фантазия. Мне нравилось разглядывать героев и их наряды. Названия фильмов я запомнила далеко не все, и самые известные из них вместе с именами режиссеров идентифицировала намного позже. Но имена актеров, которые поражали мое воображение, я запоминала, потому что записывала их в личный дневник.
Мы посмотрели «Тайну Вселенной» с Джиной Лоллобриджидой, Элизабет Тейлор и Бертом Ланкастером, «Леопард» Висконти тоже с Ланкастером, Аленом Делоном и Клаудией Кардинале и множество других лент, которые через десяток лет появились в русском переводе с совсем иными названиями.
Я поочередно влюблялась в Софи Лорен, Эву Гарднер, Сару Монтьель, Натали Вуд, Вивьен Ли, Джину Лоллобриджиду и Одри Хепберн. Холодные красавицы вроде Марлен Дитрих, Грейс Келли и Греты Гарбо нравились мне меньше. Но Дитрих все же произвела на меня неизгладимое впечатление в старом черно-белом фильме «Голубой ангел», где сыграла главную героиню Лолу-Лолу. Смысл я не очень уловила, но героиня показалась мне очень шикарной, а пела она прямо завораживающе.
Моя мама на эти закрытые просмотры не ходила, в небольшом зале ей было душно. Как-то раз она пришла, но посреди фильма почувствовала себя неважно, и папа повел ее домой. От госпиталя до жилого дома было два шага, но мама боялась споткнуться в темноте. Падать ей было никак нельзя, ведь в ее животе сидел мой младший братик. А папе нельзя было отлучаться с закрытого показа: это была его инициатива и его ответственность, и он не мог бросить бимарестантов наедине с «чуждым для советского человека» кинематографом. Как только фильм заканчивался и киномеханик убирал ленту в круглую железную коробку, папа относил ее в багажник «жопо», чтобы утром отвезти назад хозяину киношки.
Ходить в конференц-зал мама отказалась сама, но по поводу того, что мы там смотрим, очень переживала. Даже угрожала, что «из-за нашего киношничанья родит раньше срока». Ей казалось, что там показывают или разврат, или ужасы, или все сразу, и я вырасту испорченная и психованная. Она пилила папу, что он берет меня с собой. Я отвечала, что мне кино нравится и я не обязана сидеть возле нее, потому что ей оно не интересно. Папа убеждал ее, что фильмы все замечательные, удостоенные мировых наград, и клялся, что выбирает на складе кинотеатра только коробки с пометкой «золотая коллекция Голливуда». В итоге вечером мы уходили, а мама оставалась.
Больше всех нравилась мне Одри Хепберн, я увидела ее в фильме «Завтрак у Тиффани». Ее милая Холи, наивная и безалаберная, чем-то напоминала нашу бимарестанскую тетю Монику по прозвищу «сестра-моча», и это заметила не только я. У тети Моники была манера хлопать глазами, смешно складывая губы трубочкой, и заливисто хохотать, сморщив нос и задрав подбородок. В эти моменты она казалась девчонкой, во взрослую жизнь попавшей по ошибке. Я почему-то не воспринимала ее взрослой. И именно поэтому разозлилась не на нее, а на Грядкина, когда мальчишки принесли мне новую любовную сплетню, которую рассказал им Артурчик.
Во время воздушной тревоги Артур обычно вырубал общим рубильником электричество, предварительно убедившись, что лифт находится на первом этаже и пуст. А тут проверить забыл и только потом понял, что лифт завис в шахте. Артур перепугался, что в лифте кто-то застрял, и теперь ему влетит от дяди Коли, но врубить свет назад уже не мог: по правилам, до конца тревоги дом должен быть обесточен. В лифте царила тишина, на помощь никто не звал, но Артур все же решил убедиться, что в нем никого нет. А если застрявшие все же есть, успокоить их, сказав, что им придется потерпеть всего минут десять. Лифт висел между этажами, поэтому заглянуть в него и поговорить с его узниками, если они там есть, можно было только через люк в крыше. Артурчик поднялся на этаж, под которым завис лифт, раздвинул двери, заглянул в люк и понял, почему застрявшие ведут себя на удивление тихо – они увлеченно целуются. Это были Грядкин и тетя Моника. Артурчика они даже не заметили.
С «объектом гэ» давно уже все было ясно. Сначала он предал тетю Таню с ее лучшей подругой тетей Тамарой, а теперь и тетю Тамару с «сестрой-мочой». В моем представлении тетя Тамара тоже предала подругу, поэтому получила по заслугам. Не зря говорят, что на чужом несчастье своего счастья не построишь. А вот тетю Монику мне почему-то стало жалко. Мое воображение уже соединило ее образ с трогательной Холли в исполнении Одри Хепберн и теперь ее мог обидеть злой прожженный «объект гэ». Я почему-то вспомнила Натика и подумала, что он никогда бы так не поступил.
Посовещавшись, мы с мальчишками решили даже не применять к парочке «курощения и низведения» привидениями или мумией «мамочки с зубами». Грядкину человеком все равно уже не стать, а «сестра-моча» наказана уже тем, что с ним связалась.
Тем более, близился мой день рождения, и хлопоты намечались куда более приятные. Тем более, не просто день рождения, а мой самый первый в жизни юбилей – десятилетие.
Предчувствия важности этого рубежа начались с писем с Родины. Они как раз пришли с оказией: их привез из Москвы кто-то из посольских отпускников.
Письма, как всегда, были от бабушки, от Оли и еще открытки от разных родственников.
Бабушкино письмо начиналось с ее переживаний за судьбу американских заложников, которых так и не могут освободить. От заложников она плавно перешла к моему грядущему десятилетию, которое назвала «важным рубежом, перейдя который следует помнить о своей гражданской позиции, что бы ты ни делал». Далее бабушка разъясняла свою мысль: я не должна увлекаться «чуждыми» фильмами, взрослыми книгами и лезть не в свои дела. Должно быть, мама каким-то образом успела ей наябедничать. Возможно, она звонила бабушке по межгороду, пока мы с папой смотрели кино. Вообще-то папа ей это запрещал: звонки в Москву обходились в половину его зарплаты. Но хотя бы стало понятно, почему мама так упорно отказывается от посещения просмотров в конференц-зале.
Похвалила бабушка меня только за одно – за чтение «Девочки, книга для вас». Значит, информацию она точно получала оперативную.
Оля рассказывала, как в нашей школе готовятся ко дню рождения комсомольской организации, который будет 29-го октября. Сначала будет большое собрание, где подведут итоги общественной работы, совет пионерской дружины тоже приглашен, он отчитается по поручениям, выполненным отрядами под шефством комсомольских активистов.
Все эти слова – «совет», «дружина», «отчитается», «шефство», «активисты» – казались мне ужасно мудреными и важными. В такие минуты я с печалью понимала, что безнадежно отстаю от жизни. Мои одноклассники уже отрядом выполняют особо важные поручения, а я все «в бирюльки играю», как выражается моя бабушка.
Но дальнейший поворот Олиного рассказа меня удивил. Она писала, что после собрания в физкультурном зале будет дискотека, на которую допустят только комсомольский актив. По школе ходят слухи, что на этих закрытых танцах для лидеров будет самая модная музыка и вино «Салют». Подружка объясняла это тем, что избранным приглашенным можно доверять: никакое диско и вино уже не могут сбить их с правильного пути. Программу дискотеки готовит самый популярный десятиклассник, сын министра. У него есть все самые свежие заграничные записи и мощная аппаратура, которую он готов привезти в школу. Оля писала, что всем остальным комсомольцам школы очень завидно: они планируют в следующем полугодии тоже выбиться в активисты, а пока договорились встретиться 29-го октября вечером в школьном дворе и подглядеть за танцами для избранных через окно.
Странным мне показалось не то, что на школьную дискотеку, посвященную дню рождения комсомола, позвали не всех комсомольцев, а то, что комсомольскому активу интересно диско и вино. Почему-то мне казалось, что активисты – это такие люди, которые сами откажутся от танцев, предложив взамен провести лишнее комсомольское собрание.
Родители спросили, что бы я хотела в подарок на свой первый юбилей. Я пожелала джинсы «Wrangler», ими пестрели все довоенные журналы мод.
Дней за пять до заветной даты мы все втроем поехали на базар Шемран их покупать. Из магазинов на Моссадык американские товары уже исчезли.
На Шемране было, как всегда, людно и шумно. От обилия базарных красок, запахов и звуков мое внимание обычно притуплялось уже минут через десять, и все вокруг сливалось в единый пестрый фон. Но моя мама не теряла бдительности никогда, цепко замечая все вокруг, благодаря чему повторила трюк «безответственного бога», как с ледянками. Длинные товары – шторы, платья, ковры – продавцы вывешивали под самые своды торговой галереи, чтобы покупатели могли полюбоваться ими в полном размере. Но чтобы заметить их в принципе, надо было идти с задранной головой. По пути к джинсовой галерее, я смотрела по сторонам и под ноги, а вот мама заметила на самой верхотуре платье и указала на него мне. Оно было и впрямь дивное – малиновое, с приспущенными рукавами-фонариками, оставляющими плечи оголенными, и с длинной присборенной узкой юбкой, как у русалки. Я влюбилась в это платье в ту же секунду.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.