Kitabı oku: «Трезвость. О пьянстве и счастье», sayfa 2
Внутренние потери
Однажды моя знакомая американка сидела на ток-шоу пьяная. Она не просыхала месяц или два – стресс на работе и в личной жизни – и, когда очутилась в телестудии, вдруг испугалась, что кто-то заметит неадекватность ее состояния. Гримерша как-то странно на нее посмотрела, да и второй гость, журналист, наверняка заметил, что от нее пахнет водкой. Но всё обошлось: счастливым образом она успела протрезветь до нужной кондиции, не утратила над собой контроль, не говорила глупостей, а ее язык не заплетался. После этого ужас засел в ней так глубоко, что несколько дней она ни разу не притронулась к алкоголю. Она решила было завязать полностью, знала, что должна. Но неделю спустя передумала. И продолжила пить.
Другой знакомый шаг за шагом потерял всю семью – этот процесс занял несколько лет. Сначала от него ушла жена, потом и взрослые дети перестали с ним общаться. Он знал, с чем это связано: он слишком много пил. Страдая похмельем, мог легко вспылить. А еще он знал, что по любому доступному в интернете определению он алкоголик. Просто не знал, что делать с этим знанием. Он пил каждый вечер, хотя занимал весьма важную должность. Пропустив несколько рабочих дней, взял себя в руки, чтобы не пить хотя бы по утрам. Однажды, будучи пьяным, он потерял управление и врезался в дерево – но даже тогда не бросил пить. У него были переломаны почти все кости, но факт, что за полгода пребывания в больнице он не притронулся к бокалу, словно доказывал ему: проблем с алкоголем нет. Он бросил пить только сильно позже, без какой-то явной на то причины, хотя ранее столько раз безуспешно пытался завязать.
Я часто спрашиваю себя, когда для меня всё закончилось. Когда я достиг предельно возможной точки и сломался внутренний стержень. Я часто задаюсь этим вопросом, потому что не могу вспомнить тот самый момент между катастрофой и прозрением. Такого момента спасения у меня не было. По моему опыту, спасение не приходит так просто – оно требует большой работы. Я так часто об этом задумываюсь еще и потому, что меня постоянно об этом спрашивают, и мне кажется, что для ответа нужна история, связный нарратив, который поможет всем понять, почему я больше не пью.
Согласно распространенному в обществе мнению, чтобы бросить пить, нужно достичь некой низшей точки. По моему опыту и по опыту многих завязавших друзей, это правда. Однако большинство людей не понимают, что этот низший рубеж, как правило, не представляет собой конкретный эпизод или особенно критичный пьяный инцидент, после которого так дальше просто нельзя и невозможно. Это и не крайне неловкое поведение на вечеринке, не авария и не трагедия, спровоцированная алкоголем. Со стороны большинству людей трудно понять, что внутренняя низшая точка может не только растягиваться на недели, месяцы и годы, но и однажды просто стать реальностью, самой жизнью. Что попытки как-то совладать с собственной жизнью – часть этого этапа и что, становясь повседневным чувством, отчаяние начинает ощущаться уже не столько как отчаяние, сколько как всего лишь фоновый шум. Шум неудавшейся жизни, которая кажется одной сплошной исключительной ситуацией и которую выдержать можно только с бокалом вина. Трудно перечислить всё, что теряешь внутри себя, ведь кому как не тебе вести этот список. Ведь ты теряешь себя самого.
Соответственно, я не могу назвать точную дату, когда внутри меня что-то сломалось. Знаю только, что однажды я действительно почувствовал, будто потерял себя. Вот объективные факты, голые цифры: после трех или четырех лет, когда я – хоть и разбавляя фазы саморазрушения фазами контроля, но периодически, а затем и регулярно уходя по выходным в загулы, о которых порой не мог вспомнить, – выпивал в среднем по бутылке вина за вечер, моя жизнь перестала ощущаться моей. Я весил сто двадцать пять килограммов, на сорок больше, чем сейчас. Два-три раза в неделю ходил на сеансы психоанализа и как-то справлялся со своим несчастьем. В течение недели, если не был в разъездах, пил дома в одиночестве – что казалось мне абсолютно нормальным, поскольку только это меня расслабляло. Я был осторожен. Если доходило до полутора бутылок, на следующее утро было уже не так легко добираться до офиса. По пятницам и субботам я иногда ходил в бары и клубы, обычно с теми же людьми: кто-то из компании употреблял больше алкоголя и наркотиков, чем я, и меня это успокаивало. В принципе, собственный диагноз уже не был для меня секретом, но это мало что меняло: длительное депрессивное настроение вперемешку с тревогой, очевидная неспособность защитить себя от потенциальных и реальных угроз, эмоциональная изолированность – вся эта жизнь у меня в голове.
На сеансах психоанализа я уже несколько лет говорил о проблемах с алкоголем и о страхе окончательно утратить контроль. В какой-то момент я точно понял, что застрял, что не выберусь из этой жизни, если продолжу столько пить. Поэтому первым делом попытался сократить потребление. Идея заключалась в том, чтобы выиграть время – время подумать, что делать со своей жизнью. Попытка самоконтроля продлилась шесть невероятно изнурительных месяцев. Я позволял себе четыре бокала красного дважды в неделю. Самодисциплина и сила воли никогда не были проблемой, если я действительно чего-то хотел. Легкий дурман два раза в неделю казался мне хорошей сделкой: можно и выпивать, и вести более добротную жизнь. В то же время я часто думал о выпивке. Если честно – пусть тогда я бы со всей уверенностью стал это отрицать, – думал о ней постоянно. Я обдумывал, с кем и когда выпить, по какому поводу лучше всего это сделать, с кем в определенные дни не стоит пить, чтобы не тратить свое драгоценное «питейное время». Распорядок всей недели зависел от этих двух вечеров, когда можно было расслабиться: я переносил встречи, принимал или отвергал приглашения на ужин или вечер с читателями, изучал новые бары. Столько промотанного времени! Вместе с тем мне казалось, что я успешно решаю проблему с алкоголем и привожу жизнь в равновесие. Теперь я понимаю, что это были полгода явного алкогольного безумия. Те месяцы ясно показали, что в некоторые вечера – никогда нельзя было знать заранее, в какие именно, – я просто-напросто закрывал глаза на правило четырех бокалов и кутил до рассвета. Такие ночи случались со мной и раньше, но теперь они участились. В такие ночи уже и речи не было ни о каком контроле, я мог ничего не помнить наутро, а приятели с ужасом мне рассказывали: что бы я ни пил, я пил это как воду, и ничто не могло меня насытить. Потом и эти полгода подошли к концу, а я стал пить еще безмернее, безудержнее и безответственнее, чем когда-либо прежде.
Сегодня, думая о том времени, когда я пил – а мне не нравится о нем думать, мне и писать обо всем этом трудно, – я прежде всего вспоминаю упомянутое постоянное и сильное чувство несчастливости. Среди проносящихся в голове образов той поры много экстремальных сцен. Как я в отчаянии сидел в офисе, мечтая, чтобы день поскорее закончился. Как просыпался, разбитый, посреди ночи – бывало, и на диване, потому что заснул, пока пил, – и понимал, что шансов снова заснуть почти нет. Как сидел в самолете, мучаясь животом из-за похмелья, и надеялся, что меня не стошнит. Как после ночных загулов в панике просматривал в телефоне, кому звонил и кому писал, пытаясь понять, перед кем придется извиняться или у кого можно спросить, что я вчера натворил. Как выпивал по утрам стакан воды, чтобы узнать, каким будет день: удержу ее в желудке – всё будет хорошо, не удержу – день предстоит тяжелый. Как, подвыпивший, отправился на спонтанную вечеринку к друзьям-выпивохам и по дороге разбил две прихваченные бутылки вина – только в этот момент я понял, что не просто поддат, а вдребезги пьян и нельзя в таком виде находиться в обществе. Как, нанюхавшись коксом2, не мог заснуть и, пока вставало солнце, с ужасом думал о наступающем дне и о завтрашнем, потому что опять будут мучить суицидальные мысли. Как однажды утром проснулся дома и увидел, что накануне поранился, но не мог вспомнить, где и чем. Как с адской головной болью лежал в постепенно остывающей ванне, не в силах больше ничего делать и прекрасно осознавая, что бо́льшую часть дня проведу в этом самом месте, охваченный острым желанием спрятаться, исчезнуть.
Трудно описать, каково это – быть мертвым изнутри. Каково это – поддерживать фасад, разговаривать с коллегами, проводить время с друзьями, посещать рабочие мероприятия и частные вечеринки и знать наверняка, что всё, что раньше доставляло удовольствие, теперь не вызывает никаких чувств. Каково это, когда кажется, что не справляешься со своей жизнью, и на задворках сознания вдруг расцветает страх, что случится нечто действительно непоправимое. Каково это, когда знаешь наверняка, что не выдержишь, если с кем-то из близких произойдет что-то плохое. Каково это, когда, не желая себе в этом признаться, всё же понимаешь, что не можешь строить отношения, поскольку не хочешь, чтобы кто-то видел, что ты с собой творишь.
Зависимость также всегда означает неспособность быть взрослым. Живешь своей повседневной жизнью и пытаешься удерживать стыд на уровне, который еще можно вынести. Когда нужно, исполняешь профессиональные функции и необходимые социальные обязательства, тут делаешь понимающее лицо, там приносишь извинения, урывками проявляешь сознательность или оказываешь кому-то помощь. Но в глубине души не чувствуешь эмпатии. Иногда надеваешь личину взрослого человека, но чаще всего делаешь то, что хочется. А говоря начистоту, больше всего хочется выпить. Не хочется общаться с кем-то, кто не пьет, не хочется идти ни в кино, ни на концерт, ни в театр, ни на выставку, не хочется читать книгу – хочется просто выпить.
Если вести такую жизнь достаточно долго, это почти неминуемо приводит к масштабной изолированности и к тем серьезным регрессиям характера, которые так удивляют других людей в человеке с зависимостью. Почти неизбежно деформируется восприятие реальности: оно колеблется между агрессивными фантазиями и лиричными грезами, между ощущением собственной грандиозности и жалостью к себе, между чувством всесилия и собственной виктимизацией. А рано или поздно наступают сокрушительные эпизоды чистой тьмы, чистой патологии – и требуются колоссальные силы, чтобы из них выбраться.
Прозвучит абсурдно, но всё же: эта истерическая жизнь в сослагательном наклонении, эта самоиндуцированная кататония дурмана однажды становится всем, что у тебя есть. Возникает догадка, что выпивка, пусть она и отчасти виновна в боли, которой наполнены твои будни, остается единственным, что избавляет от этой боли, от ощущения, что ты один и нет надежды во всем мире. Каждый, кто регулярно злоупотребляет алкоголем, в какой-то момент пытается избавиться от токсинов в собственной голове. Сам того не осознавая, пьешь, чтобы справиться с последствиями выпивки, чтобы почувствовать себя нормальным. Это компульсивная, смертоносная энергия, которая заставляет цепляться за идею, что алкоголь способен помочь. Но это единственная форма энергии, которая у тебя осталась. Однажды иссякнет и она. Ты уже не можешь представить жизнь без алкоголя, но с определенного времени не можешь представить и жизнь с алкоголем.
Записывая всё это сейчас, я испытываю сильный дискомфорт. Почему же? Безусловно, часть меня до сих пор боится осуждения. Но это далеко не вся правда. Дискомфорт проистекает также из понимания, что только что описанное – лишь часть всего произошедшего, из понимания, что тогдашняя жизнь ощущалась именно так, но вместе с тем – совсем иначе. По другую сторону той эмоциональной реальности существовала жизнь, по определенным меркам хорошо функционировавшая, в ней было место и радости, и даже восторгу. Фасады, которые воздвигаешь, обладают огромной силой. Они становятся частью тебя, и уже сложно сказать, где кончаются они, а где начинается твое настоящее «я». Они дают опору.
Многие мои нынешние друзья-трезвенники раньше напивались в разы хлеще меня. Кто-то, как я, пил годами, кто-то меньше и не так долго. Каждый достиг собственной низшей точки, по-своему испытал внутреннюю смерть, независимо от того, как много или мало пил. Кто-то потерял семью, работу, квартиру. Кто-то, выпив, становился агрессивным, причинял боль другим или себе. Одним алкоголь нанес непоправимый физический ущерб. У других вся жизнь теперь состоит из хождений к психиатрам, судьям и управляющим банкротством. Мне невероятно повезло.
Скорее всего, мой дискомфорт свидетельствует также о нежелании в очередной раз смотреть на этот аспект своей жизни. Мне до сих пор трудно интегрировать алкоголическую беду в историю жизни, включить этот жизненный этап в хранилище исконно моих историй. Историзирующее «я» ненадежно. Все мы это знаем. Оно существует для того, чтобы сгладить противоречия и создать историю, которая имеет смысл, которая понятна. Нет никакой смысловой связи между человеком, который большую часть выходных проводил, мучаясь от боли, в холодной ванне, и тем, кто сейчас ведет относительно беззаботную жизнь, ходит с друзьями в рестораны, получает удовольствие от работы и почти каждый вечер гуляет, кто может даже сделать стойку на руках, поскольку долго занимался йогой, кто много путешествует, читает, ходит в кино, оперу и театр. Прошлое моей алкоголической беды никак не вяжется с нынешней жизнью. И каким бы огромным ни было во мне чувство облегчения, счастья и благодарности за то, что это время осталось позади, маленькая часть меня до сих пор не хочет признавать, что всё это со мной действительно происходило. Маленькая часть меня всё еще пытается умалить то, насколько ужасно было жить той жизнью, насколько скверной она была на самом деле.
Обидный и широко распространенный предрассудок гласит, что только тот злоупотребляет алкоголем, кто страдает психическим заболеванием или травмирован детским опытом. Другими словами, к зависимости приводит не алкоголь, а патологическая предрасположенность психики сама по себе. Этот предрассудок так сильно ранит не только потому, что преднамеренно заставляет тебя испытывать стыд, но и потому, что поднимает вопрос, который постоянно задаешь себе, бросив пить: ты угодил в это несчастье, в эту экстремальную психологическую ситуацию из-за пьянства или же проблемы с психикой жили в тебе изначально? После стольких лет самообмана уже невозможно сказать, кем ты был до того, как запил.
Не должно удивлять, что этот предрассудок так популярен: медицинская литература об алкоголизме тиражировала его десятилетиями. Вплоть до 1980-х годов многие врачи и психиатры считали зависимость симптомом, а не болезнью, признаком уже имеющегося расстройства личности, которое проявляется в невротических чертах характера, сниженной стрессоустойчивости, эмоциональной незрелости и инфантилизме. Только благодаря более поздним нейробиологическим изысканиям и результатам долгосрочных социологических исследований эта точка зрения постепенно изменилась. Теперь считается, что так называемой аддиктивной личности не существует.
Результаты долгосрочных исследований особенно впечатляют, когда речь идет о психологических причинах и последствиях злоупотребления алкоголем. В 1938 году Гарвардский университет начал одно из самых продолжительных социологических исследований, известное как Грантово исследование. Двести шестьдесят восемь студентов – самые привилегированные американцы своего поколения, все состоятельные, все белые, все с блестящим будущим впереди – начали проходить регулярные опросы о своем здоровье, об отношениях, условиях труда и общем чувстве удовлетворенности. Ученые продолжают это исследование по сей день, не жалея ни средств, ни методов, фиксируют каждую деталь, каждую больничную карту, каждый юридический документ, беседуют с родственниками и коллегами участников. Цель исследования остается неизменной: изучить условия, которые делают жизнь счастливой. Помимо исследования Гранта, в 1940 году гарвардские социологи запустили исследование Глюка. Его участниками стали жители неблагополучных, социально незащищенных районов Бостона. Позднее два исследования объединили.
Среди прочего ученым удалось многое выяснить о влиянии детских травм и специфических отношений ребенка с родителями на отношения респондента во взрослой жизни, на чувство удовлетворенности и внутреннюю резилентность, то есть на способность противостоять жизненным невзгодам. Однако Джордж Вайллант, с 1960-х годов работавший над исследованием и возглавляющий его сегодня, пишет в «Триумфах опыта» (Triumphs of Experience), что самым неожиданным открытием оказалось колоссальное влияние алкогольного поведения на жизнь, будь то в форме проблем с алкоголем, злоупотребления им или прогрессирующей зависимости. Почти у всех участников исследования повышенное употребление алкоголя оказалось самым убедительным показателем тревожных состояний, депрессий, разрушенных отношений и одиночества в преклонном возрасте. 44 % мужчин, сообщивших о депрессии, страдали алкогольной зависимостью.
Исследование Гранта началось в то время, когда мало кто всерьез задумывался об алкоголизме, и задолго до того, как его стали считать болезнью. Результаты удалось получить благодаря вопросам о регулярных пищевых и питьевых привычках, о социальных контактах и многочисленных физических, психологических и социальных проблемах, которые сегодня ассоциируются с зависимостью.
Немаловажным побочным эффектом исследования стал ответ на вопрос, чем следует полагать зависимость: болезнью или просто симптомом. Полученные данные оказались яснее, чем можно было вообразить. В студенческие годы люди с будущей зависимостью от алкоголя еще ничем не отличались от мужчин, которые будут пить нормально. Участники, злоупотреблявшие алкоголем – 58 % из них утратили контроль над выпивкой лишь после сорока пяти лет, – изначально проявляли не больше расстройств личности, чем те, у кого выпивка осталась исключительно социальной практикой. Было и несколько участников, в раннем возрасте проявивших проблемы с привязанностью, тревожностью, агрессией и отложенным удовлетворением потребностей. Тем не менее эти черты личности не оказались значимым показателем того, что эти молодые люди впоследствии столкнутся с зависимостью от алкоголя. Однако они становились правилом почти для всех участников, стоило им начать злоупотреблять. Исследованию Гранта удалось доказать лишь два принципиальных отличия. Первое заключалось в том, что многие из тех, кто в будущем стал зависимым, могли переносить гораздо больше алкоголя, чем те, кто впоследствии пили нормально. Второе очевидное различие состояло в том, что первые чаще росли в социальной среде, терпимой к пьянству у взрослых.
