«Madame Bovary» kitabından alıntılar, sayfa 13
... Поэтому не признаю такого Боженьки, который прогуливается в своем саду с палочкой, отводит своим друзьям помещение во чреве китовом, умирает с криком агонии и через три дня воскресает: все это бессмыслено само по себе, совершенно противоречит законам физики и, между прочим, доказывает, что священники всегда коснели в грубом невежестве, в которое старались увлечь вслед за собою и народные массы
Признаю теперь, что не быть причастным страданиям, значит не быть причастным всей полноте жизни: в них много важных условий, которых разрешения мы здесь, может быть, и не дождёмся. Я вижу в этих волнениях руку Промысла, который, кажется, задаёт человеку нескончаемую задачу – стремиться вперёд, достигать свыше предназначенной цели, при ежеминутной борьбе с обманчивыми надеждами, с мучительными преградами. Да, вижу, как необходима эта борьба и волнения для жизни, как жизнь без них была бы не жизнь, а застой, сон… Кончается борьба, смотришь – кончается и жизнь; человек был занят, любил, наслаждался, страдал, волновался, сделал своё дело и, следовательно, жил!
- Неужели нельзя было обойтись без ковра? Для чего менять обивку на креслах? В мои времена полагалось только одно кресло - для пожилых людей.
[…] она наблюдала счастье сына с тем скорбным молчанием, с каким разоренный смотрит в окно на людей, усевшихся за обеденный стол в его прежнем доме.
За мостом, у подошвы холма, начинается обсаженная молодыми осинками дорога, по которой вы, не забирая ни вправо, ни влево, доберетесь как раз до самого пригорода. Обнесенные изгородью домики стоят в глубине дворов, а вокруг, под ветвистым деревьями, к которым прислонены лестницы, косы, шесты, раскиданы всякого рода постройки: давильни, каретники, винокурни. Соломенные крыши, словно нахлобученные шапки, почти на целую треть закрывают маленькие оконца с толстыми выпуклыми стёклами, посредине которых, как на донышке бутылок, выдавлен конус. Возле стен,сквозь штукатурку которых выглядывает расположенная по диагонали чёрная дранка, растут чахлые груши, у входных дверей устроенны маленькие вертушки, от цыплят клюющих на пороге вымоченные в сидре крошки пеклеванного хлеба. Но постепенно дворы становятся уже, домишки лепятся один к другому, заборы исчезают; под окнами качаются палки от метел с пучками папоротника на конце. Вот кузница, потом - тележная мастерская, и возле неё - две-три новенькие телеги, занявшие часть мостовой. Дальше сквозь решётку виден белый дом, а перед ним круглая лужайка которую украшает амур, приставивший палец к губам; по обеим сторонам подъезда - лепные вазы, на двери блестит металлическая дощечка; это лучший дом в городе - здесь живёт нотариус.
Иногда в воскресение я ухожу туда с книгой и любуюсь закатом.
Эмма впервые слышала такие слова, и ее самолюбие нежилось в них, словно в теплой ванне.
С этой минуты жизнь ее превратилась в сплошную ложь, которою она, как покрывалом, окутывала и прятала свою любовь.
Ложь стала для нее потребностью, манией, наваждением, так что когда она утверждала, что прошла вчера по правой стороне улицы, можно было быть уверенным, что она шла по левой.
Часто она говорила ему с тихой грустью в голосе:
- Нет, ты бросишь меня!.. Ты женишься... Ты поступишь, как все.
- Кто все? - спрашивал он.
- Ну, мужчины вообще!..
С этими словами она, томно глядя на Леона, отталкивала его.
- Все вы обманщики!
<...> в ее обаянии было что-то леденящее, бросавшее в дрожь, – так вздрагивают в церкви от благоухания цветов, смешанного с холодом мрамора.
