устал Добрыня отдыхать;
свистнул он старичка,
но тот пропал куда-то.
Поплёлся богатырь один к мохнатым,
просить о помощи свернуть гору.
– Нам работёнка эта по нутру! —
медведи закивали головами
и маленькими шажками
за Добрынюшкой в путь отправились.
А Горынычу сие не понравилось:
он следил за былинным с небес,
и в советчиках у него Бес.
Бес шепнул:
– Помогу тебе, змей,
ты сперва косолапых убей!
– Да как же я их сгублю?
Богатырь мне отрубит башку.
– А ты дождись-ка их привала:
как толстопятые отвалят
за морошкой в кусты,
там ты их и спали!
* * *
Вот мишки с Добрыней идут,
безобразно колядки ревут
да прошлую жизнь поминают.
Богатырь в отместку байки бает.
Сивка в нос бурчит: «Надоели,
лучше б народную спели!»
Наконец устали в дороге,
надо бы поесть, поспать немного.
Лошадь щиплет мураву.
Былинный крячет,
уток подстрелил, наестся, значит.
Медведи в овраг ушли
за морошкой.
И пока Никитич работает ложкой,
а косолапые ягоду рвут,
Горыныча крылья несут
на медведей прямо.
Но учуял конь наш упрямый
дух силы нечистой,
тормошит хозяина:
– Быстро
хватай меч булатен и к друже,
ты срочно им нужен!
– Что случилось?
– Горыныч летит.
– Ах ты, глист-паразит! —
богатырь ругается,
на Сивку родную взбирается
и к оврагу скачет.
Меч булатен пляшет
в руках аршинных:
зло секи, былинный!
На ветке проснулся ворон.
На змея летит наш воин
и с размаху все головы рубит:
кто зло погубит,
тот вечным станет!
Былинный знает.
Мишки спасителя хвалят,
сок из морошки давят,
угощают им Добрыню,
говорят: «Напиток винный!»
Сивка от шуток медвежьих устала,
к поляночке сочной припала,
и фыркнула: «Ух надоели,
шли б они за ёлки да ели!»
Ну, денька три отдохнули и в путь.
Скалу надо скорее свернуть,
там Забава Путятична плачет,
кольцо обручальное прячет,
мужа милого вспоминает,
дитятко ждёт.
От кого? Да чёрт его знает!
Вот и гора Сорочинская,
слышно как стонет дивчинка.
Мишки косолапые,
отодвинув лапами
скалу толстую, увесистую,
дух чуть не повесили
на ближайшие ёлки, ели.
Но вернули дух (успели)
да сказали строго:
– Поживём ещё немного! —
и пошли в Саратов плясом.
– Тьфу на этих свистоплясов! —
матюкнулся вслед Добрыня
и полез в пещеру. Вынул
он оттуда Забаву,
посадил на коня и вдарил
с ней до самой Москвы.
Тише, Сивка, не гони!
* * *
Что же было дальше…
Николай рыдал, как мальчик:
царский трон трещал по швам —
мир наследника ждал.
Кого родит царица?
Гадали даже птицы:
«Змея, лебедя, дитя?»
Эту правду знаю я,
скажу в следующей сказке,
«Богатырь Бова» – вот подсказка.
Ай, люли, люли, люли
зачем, медведи, вы пошли
туда, куда вас тянет?
Мужики обманут,
напоят и повяжут,
играть да петь обяжут.
Ой, люли, люли, люли,
кому б мы бошки не снесли,
а за морем всё худо,
ходят там верблюды
с огроменным горбом.
Вот с таким и мы помрём!
Вот те сказки новой начало.
Забава Путятична заскучала
и родила богатыря,
легко рожала, часа два,
а как встала с постели,
так пила да ела
и кормила грудью.
Ох, былинным будет!
– И откуда ж такой взялся? —
муж Николай любовался. —
Я, дык, роду царского.
А ты, вроде, барского.
– Я, мой милый, княжновична,
а у тебя, родимый, нету совести!
Ведь дядя мой, князь Володимир,
богатырям отец родимый!
– Как это? – лоб вытер Николай. —
Врёшь ты всё! Ну-ка давай
назовём дитятку Бова.
– С именем таким я не знакома.
Давай уж Вовой наречём, оно роднее.
– Нет, будет Бова! – царь всё злее.
Ох и долго они пререкались,
но имя Бова всё ж осталось,
на то царский был издан указ:
«Королевич Бова родился, не сглазь!»
– Ай, королевич Бова
взглядом незнакомым
на всё на свете смотрит
да пелёнки портит! —
пели мамки, няньки
и качали ляльку.
А Путятична, как повелось, летала,
ей вослед молва бежала:
«Ой, долетаешься, девка!»
Царь махал ей с крыши древком,
на котором вышито было:
«Вернись, жена, ты сына забыла!»
И Забава всегда возвращалась,
в платье царское наряжалась,
да шла к сыну и мужу.
А что делать-то? Нужно!
Вот так года и катились:
крестьяне в полях матерились,
люди, как мухи, мёрли.
Татары с востока пёрли,
с юга тюрки катились.
А мы выросли и влюбились
в нашу (не нашу) Настасью:
сынок свадебку просит, здрасьте!
Ну, к свадебкам
привыкать нам нечего,
вот и Настасья венчана
на королевиче Бове.
Народилось дитятко вскоре.
И жизнь начала налаживаться:
с богатырешкой Бовой отваживался
драться лишь самый смелый,
да и то, напрасно он это делал.
Потому как слухи ходили:
мол, Добрыня или Чурило
у принца в батюшках ходит.
Но кто слухи такие разносит,
тот без башки оставался.
Королевич на это смеялся
и отца обнимал покрепче,
а как станет обоим полегче,
так айда в шахматы биться!
Шут дворцовый тогда веселится,
кукарекает да кудахчет,
Забава Путятична плачет,
Настасья крестом вышивает,
а нянька младенца качает.
Вот такая идиллия в царстве.
Но сказывать буду, что дальше
в государстве нашем случилось.
Птица в оконце билась
и кричала: «Там горе снаружи,
богатырь на подмогу нужен!
Монгол потоптал всех татар,
татарчат же в войско прибрал».
Хм, с монголами драться
мы устали уже. Сбираться,
хошь не хошь, а надо.
Пока молод детина, бравады
в нём хоть отбавляй!
Поэтому, мать, собирай
сына в бой одного-одинёшенька.
Настасья ревёт, как брошенка,
Николай кряхтит, не верит птице:
«Ой, заманит его сестрица!»
Но кто родителей слушал,
тот щи да кашу кушал,
а наш в котомку копчёных свиней
и со двора поскорей!
* * *
А как вышел в чисто поле,
так от рождения горе
сгинуло всё как есть.
– Эй, монголка, ты здесь? —
расправил богатырь свои плечи,
протёр у копья наконечник
и пешком попёр по белу свету,
аукает врага, а того нету.
Забрёл в гнилую мрачную долину,
вымочил там ноги, руки, спину,
и в огромную яму провалился.
А как на ножки встал, так открестился
от него мир прошлый да пропащий.
Будущее стеной встало: «Здравствуй,
проходи, посмотри на наше лихо,
только это, веди себя тихо».
Отряхнулся Бова, в путь пустился,
на машины, на дома глядел. Дивился
как одеты странно горожане,
каждого глазами провожает:
– Почему же на меня
никто не смотрит,
по другому я одет, походно? —
удивляется детина богатырска. —
А от вони уж не дышит носопырка!
Ой, не знал королевич, не ведал,
что он «Дурак-театрал пообедал
и из кафе идёт в свою театру», —
так прохожие думали. Обратно
захотелось в прошлое вояке,
страшно ему стало, чуть не плакал.
Машины, дома, вертолёты,
ни изб, ни коней, ни пехоты,
лишь одна бабуля рот раскрыла:
«Никак Иван? А я его забыла!»
Плюнул богатырь и открестился.
Белый свет в глазищах помутился,
и пошёл в пекарню наш вояка:
– Дайте хлебушка, хочу, однако.
Удивились пекари, но хлеб подали,
и как кони, в спину Бове ржали:
– Эй артист, а где твоя театра?
– Домой хочу, верни меня обратно,
добрый хлебопёк, я заблудился.
Там у нас леса, поля. Глумился
монгол над бабами долго,
на него я и шёл вдоль Волги.
Не поверили хлопцы Бове:
– Иди-ка ты, дружище, в чисто поле,
там родноверы пляшут,
реконструкторы саблями машут,
ты от них, по ходу и отбился.
Королевич с булочной простился,
поклонился ей тридцать три раза.
Пекари аж плюнули: «Зараза!»
И пошёл богатырь в чисто поле,
там с радостью приняли Бову,
хоровод вокруг него водили,
саблями махали, говорили:
– Ты откуда такой былинный?
Меч у тебя дюже длинный,
да и не в меру острый,
держи деревянный, будь проще!
Поглядел богатырь на это дело,
меч деревянный взял и всех уделал!
Крутой горкой ратников сложил
да дальше свой путь продолжил.
«Странно как-то все», – подумал
и меч булатен вынул
из ножен на всякий случай.
А на небе сгущались тучи —
«птицы» чёрные надвигались,
королевичу в рупор кричали:
– Без сопротивления, парень,
руки за голову!
Вдарил
богатырь бегом с этого места.
Сколько бежал неизвестно,
но подбежал к замшелой избушке,
где жила не старая старушка.
– Спрячь меня, бабка, скорее,
а то вороньё одолеет!
– Ты, воин, чего-то попутал,
тайга кругом. Чёрт тут плутал,
да и тот, поди, заблудился.
Ты случаем мне не приснился?
– Я богатырь королевич Бова.
– А я Агафья Лыкова, будем знакомы.
Отдохни да иди отсюда лесом,
сама тут прячусь от прогресса,
но он проклятый меня находит:
то и дело сюда приходят
учёные да спасатели,
геологи иль старатели.
Нахмурился богатырь, сказал:
– В какой же мир я попал?
Всё чудно, ни изб, ни пехоты,
телеги сами бегут и в небе эти…
– Вертолёты! —
Агафья ему подсказала. —
Ну, об этом и я не знала,
а изб у нас было много,
насчёт пехоты не помню что-то.
Сама давно в миру я не живала,
что там и как уже позабыла.
– Значит, мы с тобой, бабуля,
с одной сказки?
– Нет, мой милый, не строй глазки!
Тебе одному в своё царство
как-нибудь надо верстаться.
Я ведь здешняя, живая,
ты ж весь светишься. Не знаю
как тебя обратно и вернуть.
Надо б мне немного отдохнуть, —
и тут же старушка уснула.
Печурка тихонько вздохнула
и шепнула богатырю:
– Прыгай в меня, помогу!
– В огонь?
– Да прям в кострище,
а как станешь ты пепелищем,
так в сказку свою и вернёшься.
– Ай, жизнь не мила! – берётся
королевич за дверцу печи
и в пекло прыгает! Не кричи,
сгорел богатырь дотла.
Тут проснулась Агафья, сама
дровишек в печурку подкинула
да вслед за служивым и сгинула.
Искали с тех пор Агафью:
– Нет её, сгинула нафиг! —
геологи хмуро кивали.
Журналисты статейки писали:
«Лыкова свет Агафья
съела весь ей подаренный трафик».
Но людям до этого не было дела,
они на работе ели
свои с колбасой бутерброды
и думали о пехоте,
о машинах, домах, вертолётах,
о дальних военных походах.
* * *
Герои ж наши приземлились в царство,
где вовсе не знали барства,
и не было этих … людей.
Проникли они в мир зверей.
Там медведи сидели на троне,
ёлки тоже считались в законе
и издавали указы:
«На ёлки, ели не лазить!»
К ним лисы ходили с подносами
с очень большущими взносами:
медок несли и колышки —
вокруг елей ставить заборишки.
А зайцы так низко кланялись,
что их глаза землёй занялись:
всех жучков вокруг ёлок вывели
и листву опавшую вымели.
Ай да хорошее было то царство!
Про людское писали барство
длинные мемуары:
«Жили людишки, знаем,
но было дело, вооружились,
сами с собой не сдружились
и прахом пошли, рассыпались!
А мы от их смрада одыбались
и закон подписали дружно:
люд дурной нам больше не нужен!»
* * *
Ну так вот, богатырь огляделся,
на старушку покосился, отвертелся:
– Ты ж гутарила, что не из сказки?
– Эх, не строй, служивый, глазки,
а давай-ка хибару руби,
будем жить тихонько. Не свисти,
а то черти быстро нагрянут!
Богатырь на лес ещё раз глянул
да поставил Агафье хибару,
печь сложил, в ладошки вдарил:
– Пошёл я, бабуся, отсюда,
надо мне идти, покуда.
– Эй, сынок, а вырежь мне иконку,
без неё никак! Вали вон ту сосёнку.
Сосна корявая оказалась,
дюже долго с жизнью прощалась,
застонала она, заскрипела:
– Пожалей!
– А мне какое дело!
– Знаю я твою кручинушку-беду.
Не губи, домой дорожку укажу.
Интересно стало Бове:
– Ну трещи, путь тут который?
– Тебе надо бы дойти до медведей,
они цари-ведуны и бредят
тайнами да ворожбою.
Мишки тайные двери откроют
в мир твой прошлый да грозный.
– Это разговор уже серьёзный.
Ладно, стой стоймя, лесная,
а я иконку бабушке сварганю
из берёзовой бересты.
Сделал быстро:
– На, Агафьюшка, держи!
* * *
Схватила старушка иконку
и стала жить долго, долго
в этом царстве зверей
те уже привыкли к ней,
мёд катили к избушке бочками,
спелую тыкву клубочками,
а Агафья им песни пела
да за общим столом сидела.
Зайцы кланялись ей, было, низко,
но запустила в них Лыкова миской.
С той поры обнаглели зайчата,
разбрелись по заячьим хатам,
окучивать ёлки отказываются.
Зачахли ели. Разбрасываться
семенами пошли тополя.
– Смена власти! – среди зверья
поползли чи сплетни, чи слухи.
Но к слухам медведи глухи,
потому как королевич Бова
пировал с ними день который.
Весела была, скажу я вам, гулянка:
скатерти на столах самобранки,
на них яств земных, ой, немерено!
Медовуха бочками мерена,
по усам у Бовы стекает.
А медведи гостю байки бают.
Вот так тридцать лет и три года
песни, пляски, текли хороводы
вокруг Бовы и длинных столов:
промывание, то бишь, мозгов!
А когда в голове стало пусто
у королевича, то квашеная капуста
заменила все блюда:
съесть решили парнишку, покуда
он разжирел да обмяк.
И причина нашлась: «Так как
вооружён богатырь и опасен,
а по сему лес наш прекрасный
надлежит уберечь от народа!»
Точка, подпись: Природа.
И как водится на белом свете,
если есть богатырь, то его дети —
лишний довесок к сказке,
поэтому мы не потратим
на них ни единого слова.
Сжечь решено было Бову!
Звери кострище соорудили,
королевича быстро скрутили,
к столбу позорному привязали
и откуда-то спички достали,
да подпалили как бы случайно.
– Вот те и вся наша тайна! —
косолапые дружно хохочут,
птицы на ветках стрекочут.
Горит богатырь дотла!
Плачет Природа сама.
* * *
А королевич в свою сказку опускался,
дух его обратно в атомы сбирался,
мозг на место потихоньку вставал:
– Лишь бы мой народ меня признал!
В народе его ждали не дождались,
по хатам искали, плевались.
Не найдя, вздохнули облегчённо.
Кончился век богатырский,
почёстным пирам даёшь начало!
Только жалобно Настасья кричала.
Да кто ж её, Настасью, будет слушать?
Народ брагу пил, мёд кушал.
Но богатырь всё же вернулся.
Николай умом перевернулся,
Забава Путятична в рёв,
а Настя милая не разберёшь:
то ли плачет, то ли смеётся.
Ведь жёнам больше всех достаётся,
когда у мужчин веселье:
война или глупо похмелье.
Вот и сказке нашей КОНЕЦ.
А ты знай теперь, что есть гонец
между небом и землей
королевич Бова мой!
Новая сказка, новая ложь:
где быль, где небыль не поймёшь.
Вот такое у сказки начало:
кот дремал, бабка вязала.
Я расстраивалась не на шутку:
по Кремлю ходили мишутки,
а по площади Красной бабы
ряженые.
Не, нам таких даром не надо!
Ведь мы расстегаи растягивали,
притчи, былины слагивали
да песни дурные пели
о том, как ёлки и ели
заполонили все огороды,
встали, стоят хороводом,
в лес уходить не хотят.
Звали мы местных ребят.
Те приходили, на ели глядели,
но выкорчёвывать их не хотели,
а также плевались жутко,
во всём обвиняли мишуток
и уходили.
В спины что-то мы им говорили.
В ответ матерились ребята.
Жизнь как жизнь,
за утратой утрата.
А ели росли и крепли,
доросли до Москвы и влезли
прямо на царский трон.
Стала ель у нас царём.
А как стала, издала указ:
«На ёлки, ели не лазь!
Кто залезет, исчезнет совсем».
Вот жуть то!
Указ раздали всем
от мала до велика.
Вот и ходи, хихикай
о том, как наши ели
во Кремле засели.
А тем временем ёлки
с подворий вытолкали тёлку,
быка, свиней, козлят.
Мужики на елях спят,
на хвойных кашу варят,
шалаши меж веток ставят
и хнычут,
казаков на помощь кличут.
Казаки, казаки, казачата,
смешны, озорны, патлаты
прискакали до Москвы
и в разгул у нас пошли:
ряженых московских баб
стали звать к себе в отряд.
Мужики, мужики, мужичишки
плюнули в свои кулачишки
и на Киев-град косясь,
айда звать богатырят:
– Богатыри, богатыри,
богатыречочки!
Мы тут хилы,
яки дряблы мужичочки.
Приходите вы к нам
ножками аршинными
вырывайте ручоночками
длинными
эти ёлки, ели проклятущи.
Пусть уж лучше
трон займёт мишуще
да медведица с кучей медвежат.
Наши детки жить на елях не хотят!
А бога-бога-богатыри
как раз шли из Твери
да в свой стольный Киев-град
тырить там… да всё подряд!
Услыхали тако диво:
ели стали жить спесиво!
И решили посмотреть:
что ещё в Кремле спереть?
Развернулись и пошли
бога-бога-богатыри:
от Твери и до Кремля
один-два да три шага.
Вот дошли до Москвы
бога-бога-богатыри
и устали,
стеною ели встали.
– Что же делать, как же быть?
Надо б пилами пилить
иль с корнями вырывать.
Всё работать, не плевать!
Ай чегой-то неохота.
Эт рутинная работа:
ни война и ни сечь.
Надо б силушку беречь, —
отвечают великаны. —
Здесь помогут лишь Иваны.
Кличьте лучше мужиков,
им сподручней ломать дров!
Мы потёрли свои лбы:
– Ведь Иваны это мы!
Надо б, братцы, пилы брать,
не подмога эта рать.
Эта рать, которой надо
сто кило ещё в награду
злата, серебра собрать.
Не, нам столько не украсть
да из царской, из казны.
А ну, в свой Киев брысь, пошли!
Ну вот, ушли богатыри,
а мы за пилы, топоры
и на лес пошли войной.
Что ни Ванька, то герой!
Допилили до Кремля, устали.
Ели, пихты стеной встали
и ясно дали нам понять:
«Кремлёвский лес нельзя ломать!»
И к этому слову-приказу
мишутки из леса вылазят,
и рычат на нас сердито:
– Наша площадь. Всё, забито, —
и пошли напролом. —
Мужичью бока намнём!
Итак, бока были намяты,
богатырешки прокляты,
и на века те ёлки, ели
во Кремле нашем засели
с медведями, мишутками.
А это уж не шутки вам:
искать во всём виноватых
и без того поломатых,
простых Иванов-мужиков.
(Я стих пишу, живу без снов.
Сейчас придут, повяжут,
а повязав, накажут:
на каторгу отправят жить —
на Сахалин. Вот там дружить
и буду я с медведями
да с лисами-соседями.)
Это всё была не сказка,
а присказка.
Ай, перекинем мы свой взгляд
да на славный Киев-град,
где сказка только начинается.
Богатырешка венчается
на бабе русской:
наполовину белорусской,
пополам буряткой,
на треть с Молдовы братской.
Хорошая была свадьба,
скажу я вам!
И как бы ни чесалась
вша по бородам
угостей, да и у князя
нашего Вована,
но и тот не нашёл изъяна
на том пиру почёстном.
Ведь в бою потешном,
перекрёстном
меж брательничками богатырями
складывались рядами
почему-то простые крестьяне,
то бишь, мы с вами.
Вот так складывались мы
и ложились,
а потом вставали и бились
за трон могучий.
Ну, кто из нас, Иванов, круче?
Крутым сказался дед Панас:
он два-три слова
недобрых припас
и на княжеский трон взобрался:
как сел, так и не сдался
до самых тех пор,
пока князь Вован
не вышел во двор
и богатырей ни покликал.
Богатырешки лики
еле как оторвали от браги
и как вдарят с размаху!
В общем,
осталась от Апанасия
горка дерьма.
Тут умная мысль
в голову князя пришла:
«Надо бы идти Московию брать,
ведь куда ни глянь во дворе,
везде рать!»
Вот тут-то сказка
только начинается.
Значит, богатырешка венчается.
Ай и обвенчаться не успел,
ждёт Алешку нашего удел:
скакать до самого севера,
русичей ложить, ой, немерено!
Ой, намеренно
на святую Русь пойдёт
войско-рать
ни за что помирать,
ни про что погибать,
в бою кости класть да суровые:
ни за рубь, ни за два, за целковые.
Только свадебка наша кончается,
так и войско-рать собирается.
Это войско-рать
нам на пальчиках считать.
Илья Муромец
да крестьянский сын.
Чурило Пленкович
с тех краёв чи Крым.
Михаил Потык,
он кочевник сам.
Алешенька Попович
хитёр не по годам.
Святогор большой —
богатырь-гора.
Селянович Микула —
оратай (плуг, поля).
Ну и Добрыня Никитич
рода княжеского.
И чтоб за трон не бился,
был спроважен он
князем киевским да в Московию:
«Пущай там трон берёт.
Вот и пристроим его,
да женим на княжне
сугубо здоровой
из Мордовии иль с Ростова!»
А Настасья
дочь Петровична рыдала:
мужа молодого провожала
Алешу свет Поповича куда-то
на погибель
иль на свадьбу новую к патлатым
русским не побритым мужикам,
сытым, пьяным прямо в хлам!
Алешка, тот тоже рыдает,
на погибель его отправляют
иль на новую сытую свадьбу:
– Там, Настасьюшка,
справим усадьбу
и на север жить переедем.
Две усадьбы на зависть соседям,
одна в Киеве, другая в Москве!
– Хорошо,
что ты женился на мне! —
Настенька сладко вздохнула и
мужу в котомку впихнула
яиц штук пятьсот,
кур жареных восемьсот,
тыщу с лишним горбушек хлеба
и то, на что нам смотреть не треба:
платочек ручной работы —
памятка от жены. В охотку
присядет богатырь,
всплакнёт, носик вытрет,
супружницу вспомнит и выйдет
мысль дурна да похабна.
В общем, заговорён
платок был троекратно.
По-тихому
дружиннички собирались,
со дворов
всё, что смогли, прибрали:
кур, свиней да пшена в дорогу,
в общем,
с каждой хаты понемногу.
Крестьяне,
конечно же, матерились.
На недоброе отношение
богатыри дивились.
Но ту злобу мужичью волчью
терпели молча,
уводя телка последнего из сарая.
Что поделаешь, доля плохая
у былинных детин могучих.
И на обещания: «Жить будете круче!»
селяне не реагировали.
Вздохнули богатыри и двинули
на севера холодные.
Одно радовало, шли не голодные.
Хорошо ли, худо шли,
расскажем далее.
Марш-бросок
вроде не до Израиля,
но всё же,
прокорми-ка эти рожи!
Поэтому Микула Селянович,
наш аграрий,
по харе каждому вдарил
и на котомки богатырские навесил
стопудовые замочки,
а с вином бочки
за пазуху смело засунул
и вперед дружинушки двинул.
Нет, Микулушка,
конечно, не тиран:
ежедневно к обеду был пьян
и спал под берёзкою крепко,
а его дружина обедала,
так как ключик легко доставался.
А как Селянович просыпался,
так всё начинал сначала:
замочки пудовые закрывал он,
с вином бочки кидал за пазуху
и далеко ускакивал,
на милю вперёд бежал:
– Ай, монгол там не скакал? —
бачил.
Богатыри ж судачат:
– Вроде Муромец Илья
воеводой был всегда.
Но история – дело тонкое.
Сегодня ты на коне,
а завтра звонкие
кандалы на ноженьках, цепи.
Держись поэтому крепко
за уздечку, степной богатырь,
поезжай позади да смотри:
не бегут ли за вами черти
бедовестники – вестники смерти.
Долго ли, коротко шла рать —
нам неинтересно.
Вдруг выходит из леса,
из самой глубокой чащи
чёрт и глаза таращит:
– Вы куда это, витязи ратные?
На вас копья, мечи булатные,
да кобылы под вами устали.
Отдохнуть не желаете?
– Да, да, притомились, наверно.
Где тут, чертишка, таверна?
– Дык поблизости есть избушка
на курьих ножках,
в ней дева (старушка)
пирогами всех угощает
да наливает заморского чаю,
а после печку по чёрному топит
и в баньке парит
приблудных (мочит).
Раззявили рты служивые:
– Тормози, Микула, дружину! —
орут Селяновичу с эхом. —
Утомились братья твои, приехали.
Что поделаешь,
с солдатнёю спорить опасно:
на кол посадят, съедят припасы.
Развернул воевода
процессию к лесу
в поисках бабьего интересу.
Подъезжают к избе, заходят.
Там баба-краса не ходит,
а лебёдушкой
между столов летает,
чай заморский разливает
в чаши аршинные,
песни поёт былинные.
А на скатертях яств горами:
капусты квашеной с пирогами
навалено до потолочка.
– Как звать-величать тебя, дочка?
Девица-краса краснеет
да так, что не разумеет
имени своего очень долго:
– Кажись, меня кличут Ольгой.
– Ну, Олюшка, наливай
нам свой заморский чай!
Выпили богатыри, раскраснелись.
Глядь во двор, там банька алеет:
истоплена дюже жарко —
дров бабе Яге не жалко!
Не жалко ей и самовару,
мужланам зелье своё подливает
да приговаривает:
– Кипи, бурли моё варево;
плохая жизнь, как ярмо,
пора бы бросить её;
хорошая жизнь, как марево;
был богатырь, уварим его!
Воины пили чай и хмелели.
Лишь Потык,
прислушался он к напеву,
бровь суровую нахмурил,
в ус мужицкий дунул,
усмехнулся междометием,
насупился столетием
и подумал о чём-то своём —
мы не узнаем о том.
А посему сын полей не пил,
пригублял
да в рукав отраву выливал.
А баба Яга, то бишь Олюшка,
как боярыня, ведёт бровушкой,
глазками лукавыми подмигивает,
ласковым соловушкой пиликает
речи свои сладкие.
А брательнички падкие
на бабью ворожбу,
рты раззявили, ржут!
Вот и Алеша Попович
хочет Ольгу до колик:
норовит идти в опочивальню,
губки жирные вытирает
платочком вышиванным,
супругой в дорогу данным.
Только губы свои вытер,
так в деве красной заметил
на лице глубокие морщины,
глаз косой, беззубый рот и вымя.
В обморок упал, лежит, молчит.
А гульбище богатырское гудит!
Если есть богатырь, будет драка.
Если есть на свете честь,
то её сваха
в кулачных боях похмельных
да в сценах сладких, постельных.
Народится сынок —
богатырчик тебе вот!
А коль снова девка,
значит, все на спевку.
Гой еси, гой еси,
ходят бабы, мужики
по дорогам, по дворам
сыты, пьяные в хлам!
Если есть богатырь,
будет драка.
Если есть на свете честь,
то её плаха
навсегда на планете застрянет.
Не хотели мы пить, но тянет!
Пели воины такую песню,
и жизнь казалась им
неинтересной.
Тут встал Святогор
и сказал, казалось, с гор:
– Была бы баллада,
но как-то не надо;
была бы идея,
да брага поспела.
Выходи-ка, Илья, дратися,
коли делать больше нечега.
И поднялся Илья Муромец
да закричал, как будто с Мурома:
– Гой еси, добры молодцы!
Да не перевелись богатыри
на чёрной земле пока что.
Кто не битися-махатися,
тот под столом валятися, —
и пошёл на Святогора
в бой кулачный.
«Что же делаешь ты, мальчик! —
с неба, вроде бы,
всплакнули боги. —
Ты пошто полез
на сына бога Рода
да на родного брата Сварога.
Но куда тебе, прыщу,
завалить вон ту гору?»
Но богатырь Илюша Муромец,
то ли от ума, а толь от тупости,
взял лежащую рядом дубину
и по ноженькам
Святогора двинул.
Сразу подкосился богатырь-гора,
из-под его ног ушла черна земля.
И упал богатырь,
и не встал богатырь.
«Второй лежит, —
баба Яга подумала
и дров в печурку подсунула. —
Гори, гори, моя печка,
всё сожги, оставь лишь колечко
обручальное с пальца Алешки».
Мужики, мужики, мужичочки
медовухой заткнули дышло,
вот тут-то дух богатырский
и вышел
из нашей дружины.
Эх вы, былинные!
Развалились и лежат,
в ладоши хлопать не хотят.
Лежит и Михайло Потык,
но глаз у него приоткрыт,
да думу думат голова:
«Что за нечисть нас взяла?»
А дева Ольга-краса
в каждую руку взяла
по одному богатырю
и тянет к баньке, да в трубу
запихивает, старается.
Потык хотел было не маяться,
а встать на ноженьки. Не смог,
от усилия аж взмок.
Нет, не получается.
Девка к нему приближается,
берёт за леву ноженьку,
волочёт к пороженьку
и бросает прямо в печь.
– Ух и смердит же человек! —
страшным голосом
Ольга ругается,
в бабу Ягу превращается
и на палец кривой
надевает колечко.
Ёкнуло у Настасьи сердечко,
ей привиделось нечто страшное:
муж в огне, а кольцо украдено
злющей бабкой лесною.
Настасья кличет молодого
зачарованного соколка,
и просит у птицы она:
– Ты лети, мой сокол ясный,
в беде лютой муж прекрасный.
Ты лети, спеши, спеши,
потуши огонь в печи
да колечко верни обручальное.
Покружился сокол,
в дорогу дальнюю
пустился стрелы быстрее!
И пока он летит, немеют
рученьки у Михайло свет Потыка,
горит рубаха —
печь в жар пошла!
Поднатужился
былинный богатырь,
заревел, как хан Батый,
да согнул свои ноженьки длинные
и разогнул в печурке аршинные.
Затрещала печь, ходуном пошла.
Тут нелёгкая птичку принесла.
Глянул сокол, тако дело,
в рот водицы набрал смело
ни много ни мало,
а бочечку стопудовую —
бабки Ёжкину воду столовую.
Подлетел к баньке
да вылил в трубу
всю до капли воду ту.
Потухла печка, погас огонь,
вывалились богатырешки вон:
выкатились и лежат,
подниматься
по-прежнему не хотят.
А баба старая Яга
от расстройства стала зла:
нет у ней силы – истратила,
на воинов всю потратила.
Плюнула и…
сквозь землю-сыру провалилась,
в самый тьмущий ад опустилась:
пошла силу у чёрта выпрашивать.
А сокол ясный не спрашивал
у Настеньки разрешения,
он тоже сквозь землю и время
метнулся стрелою в ад:
– Наши в огне не горят! —
и следом за бабушкой
в самое смердово зло,
в бесстрашный бой «кто кого».
Тем временем в баньке у Ёжки
не красные девы-матрёшки
парятся, песни поют,
а воеводушки воду пьют:
сильные, могучие богатыри
не в ратном бою полегли,
а от яда спят вечным сном.
И мы б не узнали о том,
да Потык богатырь-гора
не испил он яду до дна,
а поэтому пошевелился,
поднялся, пошёл, расходился,
раскидал злую печь на кусочки,
поплакал над братьями, ночью
собрался их хоронить.
– Не спеши им могилы рыть! —
пташка синичка сказала
и в ухо Михайлушке зашептала. —
Там у бабы Яги в светлице,
стоит чан, в нём живая водица;
только воду ту сторожит
чёрный кот, он на чане спит.
И пошёл Потык
в светлу горницу,
нашёл чан,
на нём кот коробится —
когти вывалил и шипит.
Михаил ему говорит:
– Ах, ты кот-коток,
шёл бы ты на лоток,
мне водица нужна живая,
дай-ка я её начерпаю.
А Чернушка кот-коток
прищурил хитро свой глазок
да говорит:
– Мур-мур, мур-мур,
люб мне твой Илюша Мур,
и поэтому сему
я отдам тебе воду,
но с условием одним —
Ёжку вместе победим.
А как? Узнаешь позже.
Бери что нам не гоже!
Ай да набрал Потык воды,
сощурив глаз (нет два, нет три),
и пошёл к дружинушке своей.
– Воду в рот им, не жалей! —
птичка синичка трещала.
И о чудо, дружинушка оживала.
Но что же там в страшном аду?
Бабка Ёжка схватила метлу
и летит прямо к центру земли,
туда, где огонь развели
черти с чертенятами
рогатыми, патлатыми.
А ясный сокол несётся вдогонку!
Старушка приметила гонку
да стрелой калёной помчалась.
И с кем бы она ни встречалась
на своём мимолётном пути,
успевала всем бошки снести!
Наконец, у котла приземлилась,
долго в костёр материлась
да чёрта звала лохматого.
И его, конечно же, матами!
Вышел чёрт да спрашивает:
– Чего ты не накрашена?
Спохватилась тут Ягуся,
обернулась девкой Дусей.
– Так лучше? – и глаз скашивает.
– Вечность нас изнашивает, —
бес вздохнул и лоб потёр:
«Принёс же старую чёрт!»
А ведьма льстивенько сказала:
– Я без силушки осталась,
дай мне силушку, дружок!
Чёрт открыл в груди замок,
вынул силу и подал:
– Евдокиюшке б я дал
даже сердце и себя.
Бери силу, вон пошла!
Дуська силушку схватила,
на себя вмиг нацепила
и давай расти, расти!
Выросла из-под земли
такой могучей,
как грозная туча.
И стало ей тяжко —
палец распух у бедняжки,
а на пальце кольцо Алешкино.
Топнула Дусенька ножками,
нож достала булатный,
отрезала палец и сразу
в бабушку превратилась,
в маленькую такую. Забилась
под ракитовый кусток,
потому как соколок
уже клевал её в темечко.
И подобрав колечко,
к хозяйке полетел своей
мимо лесов, мимо полей.
Ну, а бабушка Яга
тихо в дом к себе пошла
новые козни обдумывать,
чинить баньку, подкарауливать
новых русских богатырей.
А кот-коточек, котофей
сбежал от бабкиных костей
прямо в лес, лес, лес, лес —
ловить мышей да их есть.
Вот и сокол-соколок
колечко лихо доволок,
опустился на окно.
Тук-тук! В горенке темно.
Хозяйка плачет и рыдает,
своего мужа поминает.
– Ты не плачь, не горюй, жена,
жив, здоров твой муж!
На, проверь сама, —
кинул на пол соколик колечко,
покатилось оно за печку.
Полезла Настя его доставать,
а там блюдечко. Надо брать.
Схватила девица блюдце,
протёрла тряпочкой. Тут-то
и показало оно Алешку.
Жив, здоров,
с друзьями и кошкой
бредут по лесу куда-то,
лошадей потеряв. Ай, ладно.
– Ах, вы сильные
русские богатыри!
Недалеко ль до горя, до беды?
Куда путь держите,
на кого рассчитываете,
кому хвалу-похвальбу поёте,
о чём думу думаете,
почему пешие, а не конные? —
старичок-лесовичок,
тряся иконою,
спрашивает наших пешеходов.
– Потеряли, батяня, подводу,
и теперь мы не конны, а пешие, —
удальцы поклоны отвесили.
–Знаю, знаю я горе-беду:
подводу вашу ведут
баба Яга с сотоварищами
на старое, древнее кладбище.
Там коней ваших спустят в ад,
и пойдут на них скакать