Из танцзала Инга направилась прямиком к храму. Она не собиралась разыскивать Илью Слепцова, но весь день мысленно возвращалась ко вчерашней беседе со Светланкой. Денёк выдался погожим. Совсем как той осенью! Аллеи их города в конце сентября не горят огнем увядающих кленов, и не похожи на анфилады древних храмов, как в Европе. Тем не менее, яркости сибирской осени добавляют гроздья рябин, кокетливо прижавшихся то к заборам, то к тополям, то к уличным фонарям у тротуара. Впрочем, сложно сравнивать беззаботные европейские улочки с Абаканом, если по утрам на работе тебя поджидает следователь. Такое в её жизни уже случалось. Впервые со следователями Инга беседовала в седьмом классе.
– Здравствуйте, ребята! Инга Рыжова, иди к директору, – произнесла Гипотенуза, стремительно входя в класс.
В другой день Инга обрадовалась бы внезапному избавлению от геометрии. Точные науки – не её конёк. Но вчера весь вечер она только и занималась, что уроками. Не отвлекаясь на мечты о «Гусях-лебедях» и на фантазии, о том, как Серёжка катает её по городу в красном кабриолете. Решила все до одной задачки, словно они могли помочь исправить то, что они вчера натворили.
Третье звено в полном составе, включая Славика, уже сидело в приёмной. Они ни о чем не договаривались, понимая, что никто не поверит ни слову, если рассказать правду. Мальчишек заводили в Линин кабинет по одному. Только братья Бутусовы зашли вместе. Там за столом расположились два милиционера и Лина. Борман мерил шагами кабинет. В уголке на низеньком стуле неуклюже горбатился Лось – историк старшеклассников, поступивший в школу только в этом году. Добрый он или злой – пока непонятно. Зато смешной: высоченный, худой и орать ещё не научился. Правильно закричать на учеников, так чтоб весь класс притих, а не принялся дурачиться и кривляться – особое учительское умение. Приходит оно не сразу. Так что, пока не научишься, лучше и не пытаться кричать да командовать. Лось этого никак не поймёт, поэтому орёт невпопад, а потом обижается на учеников за глупые шутки. Наверное, он-то и рассказал милиции, как застукал вчера на школьном дворе всю их компанию… Додумать, кто ещё мог проговориться о вчерашнем и как теперь вести себя с милиционерами и Линушкой, Инга не успела. Позвали в директорскую.
– Инга, моя хорошая, скажи, где вы взяли адрес для своих тимуровских заданий? – непривычно ласково поинтересовалась Лина, когда она тихонько закрыла за собой дверь.
– Катя дала. Старшая пионервожатая.
– Позовите Екатерину Васильевну. И пусть список свой тимуровский захватит, – крикнула секретарше Лина, после чего вновь заговорила с Ингой «добрым» голосом:
– Что вы делали на Первой Строительной?
– Помогали Аделаиде Ефимовне.
– Чем именно?
– В магазин ходили. Прибирались.
– Сколько раз?
– Не помню.
Инга прекрасно помнила, что толком прибрались они лишь однажды, а до магазина так и не дошли. Но к чему такие признания? Чтобы в милиции узнали, как плохо ведётся в школе тимуровская работа? Просто из рук вон!..
– Часто ходили на Строительную? Каждый день?
– Раз в неделю, по средам, после пения… Иногда в пятницу.
Пришла Катя со списком адресов.
– Вот. Первая Строительная, 15, – протянула пионервожатая листок директрисе.
– Врешь! – возмутилась Инга.
Впрочем, исправленный номер дома в адресе заметили и без неё.
– Вот же фамилия написана: Аделаида Ефимовна Вяземская-Нагая! – ткнула пальцем в листок Инга, – Всё правильно. Тот адрес!
Катька покраснела до ушей.
– Ну и фамилия! – изумился один из милиционеров, – А чем, позвольте узнать, эта ваша Вяземская-Нагая заслужила особый почет и уважение пионеров?
– Инга, у Аделаиды Ефимовны хранились какие-нибудь награды? Или медали? – нахмурила брови директор.
– Нет, конечно.
Чего-чего, а вот военных медалей, орденов и грамот за победы в социалистических соревнованиях на Первой Строительной не водилось.
– Там были старинные вещи. Карты, статуэтки, книги, чучела… – уточнила Инга.
Она чувствовала, милиционеры надеются услышать что-то толковое, но решительно ничем не могла помочь следствию.
– Вот-вот. Чучела и есть, – укоризненно буркнул милиционер.
– Откуда вообще взялся этот адрес в Совете дружины? – продолжала допытываться Лина у старшей пионервожатой.
Та, хоть и не понимала, как адрес, заинтересовавший милиционеров, может повлиять на показатели в работе школьной пионерской организации, на всякий случай темнила:
– Гайдаровцы принесли. После подомового обхода пришкольного участка. Бабушка жила одна, актив Совета дружины решил, что помощь тимуровцев ей необходима. Гражданка была согласна, жалоб на ребят не поступало, – вещала Катька, лучась ответственностью.
– Понятно, понятно. Молодцы. Ступайте на урок, девочки, – одновременно закивали головами сотрудники.
Лина выпроводила обеих из кабинета и плотно прикрыла дверь.
– Там было № 13 написано. Я же помню, – повернулась Инга к вожатой, когда они остались в коридоре одни.
– Отвяжись – зло прошипела та, и бегом унеслась в пионерскую комнату.
Аллея, убегавшая вдаль, напомнила Инге пустой школьный коридор. На другой стороне улицы высился недавно построенный храм. Новый, возведенный на пожертвования местных бизнесменов, ярко расписанный эклектическими элементами допетровского зодчества, он выглядел куда внушительней стареньких европейских церквей и костелов. Металлическая ограда, установленная по периметру, открывала взору прохожих аккуратный церковный дворик. К своему удивлению, в мужчине, подстригающем кусты, Инга сразу узнала Илью Слепцова. Того самого, которого мальчишки звали Крещёным. Илья тоже узнал её и, широко улыбаясь, направился навстречу.
– Здравствуй, Инга. Не поверишь, с тех пор как вернулся, из знакомых встретил пару-тройку человек. Кругом новые лица.
– Здравствуй. Совсем не изменился.
– Ты тоже.
– Чем занимаешься. Слышала, у тебя всё неплохо складывалось в Новосибирске.
– По-разному бывало. Пошли, присядем. Так приятно тебя видеть.
Они сели на скамейку у храма.
– Рассказывай, как ты? Все хорошо? Не жалеешь, что вернулся.
– Я не привыкни о чём жалеть, но боюсь, не всем мой приезд по вкусу и скоро вновь придется продолжить поиски места под солнцем. Одним словом, проблемы присутствуют и в храме господнем. Как твои дела? – с улыбкой произнес мужчина.
– Такая же ситуация, – неопределенно усмехнулась Инга.
– Не удивительно. Сделка-то оказалась не самой выгодной.
– Ты о чём?
– Сама знаешь…
Инга и Илья, не сговариваясь, умолкли. Прошло столько лет с того дня! Теперь уже и не разберешь, что действительно произошло, а что домыслило детское воображение. Только вот… «Гусей-лебедей» показали они не только всей школе. Их всю осень приглашали выступить то в детском садике, то в библиотеке, а то и на дворовых эстрадах, уже пахнущих ноябрьскими холодами. Даже на городском смотре самодеятельности заняли, помнится, какое-то место…
К Катьке с просьбой поставить сказку на большой школьной сцене Инга и сунуться не посмела. Собрала в комочек всю решимость и направилась прямиком к Лине! В приёмной никого не было, а из директорского кабинета слышались громкие голоса. Инга не собиралась подслушивать, но попробуйте не услышать бас Бормана, которым тот легко перекрикивает всю школу в актовом зале!
– Они там у себя в милиции сами не знают, кто такая эта Вяземская-Нагая! Одни говорят, будто бывшая купчиха. Сбежала, мол, из Ленинграда в Сибирь после революции в 1917-м. Другие утверждают, что раскулаченная. Враг народа, так сказать. Третьи уверяют, мол видели документы об освобождении из тюрьмы, и там старуха проходит как обычная уголовница-рецидивистка. Неоднократно осуждена и отсидела срок не то за хищение, не то за растрату социалистической собственности. А в одной секретной бумажке пометка: «бывшая связная белогвардейской армии Колчака». Лично видел! Вот сами и думайте, что – правда. Одно скажу, как преподаватель географии: не могла она во всех этих местах побывать одновременно! У погибшей ни родных, ни документов, ни прописки! И ещё, – понизил голос учитель, и слова его зазвучали ещё отчётливей, – Обгоревший труп – не человеческий! Говорят, какое-то крупное животное… Куда делась сама гражданка Вяземская-Нагая, никто не знает!
В директорской на несколько секунд воцарилось молчание.
– Как историк замечу, по времени эти события тоже совпасть не могли, – прервал паузу Лось, – Октябрьская революция, продразверстка и борьба с кулачеством, расстрел адмирала Колчака под Иркутском происходили в разное время, а фамилия Вяземская-Нагая вообще восходит к царствованию Ивана Грозного, я уточнял. Не могла погибшая у Колчака воевать, а в купеческую гильдию ей пришлось бы вступить совсем ребёнком!
– Помолчите, пожалуйста, одну минуточку, Владимир Анатольевич. Совсем Вы меня запутали, – остановила молодого историка Лина и снова принялась допытываться у Бормана, – Так как же она жила без прописки? Пенсию как получала? Ничего не понимаю…
– О пенсии госпожи Вяземской-Нагой не беспокойтесь, Лина Васильевна! На пепелище одних только оплавленных золотых монет штук сто нашли! А всякого сгоревшего антиквариата…
– Чего-чего?
– Вещей старинных. Статуэток, шкатулочек, картин, книг, частично уничтоженных огнём – тьма тьмущая!
– И вот к такому социально чуждому элементу мы направляем наших тимуровцев, – ахнул знакомый голос.
– Помолчите, Галина Подлинична! – повысила голос директриса.
– Павлинична я!
– Прошу прощения! Оговорилась, со всеми случается! Только тимуровцы из вашего класса посещали погибшую! Можно было б и проконтролировать, куда дети ходят, с кем общаются!
Раздался звонок. Гавлина Подлинична едва не прибив дверью Ингу, выскочила от директора. Борман вышел следом. Удалился и Лось, зацепившись ногами за стул в приемной. Инга осторожно заглянула в директорскую. Лина растерянно терла лоб, глядя в окно. Отсюда тоже хорошо просматривалось черное пятно на месте бывшей Первой Строительной, 13.
– Чего тебе Инга? Вспомнила что-то важное? – заметила девочку директор.
– Нет. Попросить хотела.
– Что попросить?
– Можно мы с третьим звеном выступим перед школой. Сказку покажем. «Гуси-лебеди».
– Сказку? Можно, Инга. Займитесь со своим звеном лучше сказкой.
– Нужно будет порепетировать на школьной сцене. Можно?
– Ну, конечно же, можно, моя хорошая…
– Репетиции наши помнишь? – прервал молчание Илья.
– Еще бы! – Инга рассмеялась.
Репетиции на школьной сцене, куда их пустили репетировать по распоряжению директора, проходили на едином дыхании! После Первой Строительной, пожара и милиции они буквально за два дня умудрились соорудить реквизит, из чего Бог послал, смастерить речку с печкой и костюм яблони для Володи Фоменко, выучить роли и наспех создать хореографию, которой Ингу ещё никто не учил. Несмотря на то, что неуклюжий Сеня, всякий раз пересекая по диагонали школьную сцену, выпускал из потного кулака собственное «крыло», а Ромка вынужден был перепрыгивать через падающий под ноги платок, сказка удалась. Вся школа то затихала, при виде коварной бабы-яги, играющей со Славиком серебряными яблочками, то хохотала до упаду над мальчишками, а потом многократно заставляла всех выходить на поклон к зрителям.
– Не поверишь, я каждый раз перед выступлениями чуть не умирала от волнения!
– Чего это ты-то чуть не умирала? Я вот, например, до сих пор свою роль помню: «Выпей моего киселька, Машенька…» – рассмеялся Илья, – А хочешь, прокачу на кабриолете?
– У тебя кабриолет?
– Ну да. Пусть простит меня отец Александр, но без техники мне никак!
– Не сегодня.
– Значит, до завтра?
Пришлось соглашаться.
– На этом же месте?
– Нет, конечно. Кабриолета в храме они точно не потерпят! – улыбнулся Илья.
Бывшие школьные товарищи обменялись телефонами и распрощались. Всю дорогу до самого дома Инга улыбалась, вспоминая то Сеню с платком, то бабу-ягу – Костика – еще одного пионера из третьего звена. Доведись ей сейчас ставить древнюю сказку-триллер на профессиональной сцене, она б накидала концепцию, основные тезисы. Мол, «не оставляйте детей без присмотра» или «помощь придет, если верить в удачу». Потом продумала бы, где и как расставить основные акценты… Тогда все тезисы, концепция и акценты возникали сами собой, благодаря детской самоотверженности, с которой они раз за разом спасали Иванушку-Славика от злой старухи…
Мечты, выторгованные ими в детстве у бабки Аделаиды, продолжали сбываться. Правда, не совсем так, как мечталось. Вот и кабриолет оказался не красным, а черным, а восседал за рулём не одноклассник Сережка, а маленький Илья. Причем, не маленький, а внушительный такой дядечка ростом под метр девяносто в чёрном одеянии послушника. Весь двор, с детства не замечавший за Ингой признаков легкомыслия, изумлённо проводил десятком пар глаз блестящий автомобиль. Катались по улицам не спеша. Несколько раз проехали мимо своей старенькой школы. Свернули к многоэтажкам, взметнувшимся к небу на месте бывшей Первой Строительной.
После автомобильной прогулки пили глинтвейн на открытой веранде городского кафе. Когда стемнело и похолодало, на веранду внесли пледы и газовую горелку для обогрева воздуха.
– Как в Барселоне! – ахнула Инга, кутаясь в плед.
Плед, горелка и глинтвейн грели изнутри и снаружи, а шуршащие осенней листвой тополя располагали к воспоминаниям.
– Так ты, значит, считаешь, у всех нас после того случая сбываются мечты? – улыбнулась Инга.
– А то! Коля Никитин, например, с третьей парты – известный путешественник, объездил весь мир. Побывал на Кубе, в Австралии, на Каймановых и на Галапагосских островах, на Мадагаскаре. Сфотографировал, кажется, всех тварей, какие водятся. Володя Фоменко, яблоня, помнишь? Поднялся в лихие девяностые, да так и не опустился. Экономические кризисы ему только впрок. Успех и богатство Вовку не испортили. Знакомые рассказывали, в помощи старым друзьям не отказывает, а зимует семейство Фоменко теперь в тёплых странах. Не там, где жизнь дешевле, а где настоящие миллионеры вращаются. Он ведь единственный из нас не согласился с Аделаидой Ефимовной, что деньги в будущем советским людям не потребуются.
– Знал, о чём говорит, – улыбнулась Инга, – У него мама заведующей на базе работала. Помню её дубленку. Другой такой в городе не было. Не пойму только, почему он с нами водился. Богатенький мальчик…
– Учился неважно, а благодаря Гавлине Подлиничне, в классе его не особенно любили. Подлинична-то перед мамашей Вовкиной заискивала, а самого Вовку терпеть не могла…
– Да, редкой стервой была ваша классная. Надеюсь, давно на пенсии и не мучает больше детвору. Роме Григорьеву бесспорно повезло. Пишут, что светило. Тебя по телику показывали. Меня, с моим балетом, – продолжила перечислять мальчишек Инга, – А Костя чем занимается? Ну, баба-яга, помнишь?
– Актер известный. Пару раз сюда на день города приезжал. Снимается в сериалах.
– Получается, единственный, кто ничего не добился – Сеня Жиц? Мне рассказывали, он сейчас в психоневрологическом диспансере. Вот и неувязочка!
– Это Сеня-то не добился?! Да он один из популярных художников в России! За его творениями коллекционеры всего мира гоняются. У Сени своя мастерская, что-то вроде художественной галереи в центре Абакана. Хочешь, устрою тебе экскурсию? Он мне ключи оставил, перед тем, как лечь на лечение.
– Не рассердится?
– Что ты! Будет рад.
Именно Сеня мастерил костюм яблони, и раскрашивал молочную речку с кисельными берегами!
– Волны должны быть синими! – кричала на мальчишку Инга.
– Нет, белыми и пузырчатыми! Как молочная пенка… Молочная же река.
Сеньку хотелось убить! Один из маминых павлово-посадских платков на первой же репетиции уделалон краской, а каждый «вылет» гусей-лебедей на сцену умудрялся сделать непредсказуемым. В школьной столовке выпросил он мутный кисель и стакан молока и убивал время, смешивая то краски, то молоко с жидким студнем.
– Чего ж тогда берега розовые? Разве кисель такой? – выходила из себя Инга, предъявляя самодеятельному художнику-декоратору стакан с остывшим киселем серо-желтого цвета.
– В столовке некрасивый кисель, терпеть его не могу! Компот у них получается вкуснее. Вот правильный кисельный цвет, – невозмутимо возразил тогда Сеня и вынул из портфеля упаковку киселя из гастронома.
От спрессованного брикета скоро осталась одна обертка: содержимое актёры поделили по-братски и грызли между выходами на сцену. Сеня не возражал. Для натуры ему хватило обертки и двух граненых стаканов, испачканных краской в процессе творчества. Белую речку, бурлящую меж розовых берегов, задекорированных ягодками клубники, доделали к вечеру следующего дня, накануне выступления. Так что времени на придирки у Инги не оставалось. Конечно, судя по мастерству школьных поваров, киселя с плавающими в нём ягодами не бывает, но кисельная река вышла что надо! Ещё лучше удалась Сеньке яблоня. Яблоки всевозможных расцветок крепились у Володи Фоменко на голове, рукавах зеленой рубашки, брюках. Даже за ботинками волочилась пара упавших яблок. Володя-яблоня появлялся на сцене первым, потом выволакивали речку с молочными водопадами, пенящимися внизу декорации, после тащили печь, громыхая заслонкой. Картонная заслонка сама, понятное дело, громыхать не могла. Звуковые эффекты создавались за кулисами при помощи выпрошенных у школьных поварих алюминиевых крышек от огромных бачков-кастрюль.
Стоит признать, на том спектакле было что посмотреть! Ахали и смеялись не только малыши с учителями. Спектакль нравился даже всё в жизни повидавшим десятиклассникам!
Особенно удалась баба-яга. Коварную старуху они словно списали с натуры, спрятали волосы Костика под накрахмаленной кружевной салфеткой, злобно загримировали, а елейным голоском актер добивался такого искреннего расположения зала, что зрители до самой кульминации не верили, будто Славика и вправду сейчас начнут пихать в печь, грохочущую заслонкой.
Декорация печки получилась двусторонней. С лицевой стороны печку нарисовали «добрую», спасшую детей от преследования, а на обратной, гофрированной стороне бывших картонных коробок изобразили совсем другую печь. Очень страшную, источающую ледяной холод, с синим пламенем в топке, с человеческими черепами вместо углей и могильными крестами вдоль изразцов. Ее рисовали все вместе, как кому запомнилось, уже не отвлекаясь на споры.
На следующий день плохие и хорошие новости следовали, перемешавшись меж собой. Утром явился следователь Сидоркин. Сначала свернул кровь, потом пригласил в кино. Инга отказалась, Сидокин смутился, сник и свалил прочь. Потом сказали, что с Кужугетом полный порядок. Ничего не сломано, обычное защемление позвонка после травмы. Длительный постельный режим и будет как новенький. Вызвали к начальству и сообщили, что муниципалитет собрался сократить несколько ставок с нового года. Первыми претендентами на увольнение станут её танцоры. Сними договоры заключены срочные, а срок истекает аккурат 31 декабря. Не бухгалтерию же с отделами к Новому году сократить. Инга сама должна понимать: у людей семьи, судьбы, карьеры…
– Главное, не говорите пока своим ничего. На новогодних мероприятиях отдела культуры все должны спокойно выступить. Вашу ставочку, Инга Николаевна, сокращать не будем. Название должности поменяют, а оклад оставят прежним. Формальности, сами понимаете.
Что это означает, Инга понимала, не маленькая. Должность назовут как-нибудь вроде младшего помощника старшего заместителя, оклад оставят, стимулирующие надбавки уберут. Что поделаешь – учреждение культуры. Расстроившись из-за работы, Инга едва не удалила из «входящих», как спам, письмо из Москвы. Потом кликнула вложение и ахнула: весь коллектив пригласили на стажировку. Что и говорить, международные фестивали – хорошее подспорье для времени перемен! А может опять повезло!
Ближе к вечеру позвонил Илья. Его звонка Инга ждала весь день. Обещал же экскурсию! И вообще, человек приятный вырос из Илюшки Крещёного… Они встретились в центре и не спеша отправились в мастерскую. Дошли быстро.
– Небольшой тут беспорядок без хозяина, но скоро Сеню выпишут, и снова продолжатся его муки творчества, – произнес Илья, отмыкая резную дверь.
Художник обустроился под самой крышей мансарды многоквартирного жилого дома.
– Полюбуйся только, какой отсюда вид!
Вид из окна на первый взгляд не представлял ничего особенного. Сверху вечером городские виды одинаковы – множество горящих окон, фонари, витрины… Наверняка, это располагает к написанию нереальных картин. На Сениных полотнах мчались на зрителя тувинские яки, кружились вороны, танцевали дельфины… И всё это – размашистыми мазками, контрастными красками!
– Ой! Летающая корова! Я такую в Париже видела. Неужели его? – не поверила Инга, заметив холст средней величины.
На фоне фиолетово-лиловых небес кружила, болтая копытами, рыжая корова, открывая вниманию зрителя вид снизу на свое белоснежное брюхо с округлостями вымени. Там, наверху, ветер ласково трепал кудрявые облака, коровью чёлку и кисточку хвоста. Картина была исполнена какого-то мультяшного веселья и детскости.
– Скорее всего. Самая покупаемая серия «Когда коровы летают».
– Смешно…
– Сам удивляюсь, как такое могло прийти в голову… А вот это ты должна увидеть непременно.
Илья вытащил из дальнего угла пыльную папку и принялся раскладывать перед Ингой странные зарисовки. Если картины маслом, развешанные на стенах, были написаны яркими красками, быстрым почерком и жирными мазками, то в папке, спрятанной подальше от глаз, хранились графические работы с тонко прорисованными лицами. Здесь не было изображений обнажённых дев или мужчин с волевыми подбородками – столь любимых коллекционерами-«картинщиками». С рисунков и акварелей смотрели лица бездомных и стариков, юродивых и слепых, несчастных, измученных людей.
– Боже!
Инга отшатнулась, почувствовав неладное.
– Нет, нет, смотри внимательно, – остановил Илья.
Нехотя, она подчинилась и принялась всматриваться в один из портретов. Тонкие линии словно ожили, и нижний слой рисунка, этакий неожиданный 3D-эффект,вдруг явил ей лицо с синим взглядом. Сморщенное и умное, ласковое и коварное одновременно.
– Это она? – не поверила своим глазам Инга.
Илья молча кивнул. Вглядевшись в следующий рисунок, Инга вновь увидела старуху, повернувшуюся к ней в три четверти. На других портретах Аделаида Ефимовна, то посмеивалась, то поджимала губы, то устало рассматривала собственные узловатые ручки…
– Он видит Аделаиду в каждом убогом. Как-то рассматривали с ним старые снимки заключённых ГУЛАГа из сибирских лагерей, так Арсений то и дело вскрикивал: «Вот же она! Здесь, и здесь, и тут!». Может это болезнь, а может, что другое. Я разговаривал с другими Сениными знакомыми, любителями живописи, и многие признавались, что персонажи этих картин жалости не вызывают. Стоит всмотреться внимательнее в лица, и чувствуется опасность, какая-то совершенно реальная беда. Откровенно говоря, я и сам в последнее время с опаской начал приглядываться к бабушкам в храме.
– Так что же ты там делаешь? Какого спасения ищешь?
– Сам пока не пойму! – грустно улыбнулся Илья.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.